Ормена, замолчи! Ты славишь Гименея,

А я, я слезы лью, от горя цепенея,

И сдавливает грудь невыносимый гнет.

Здесь, в этом городе, здесь, среди всех красот,

Меж селевкийских стен, а не в Гекатомпиле^{181}

Свершился жребий мой — владыки так решили.

Сюда царицу ждут, царевна едет с ней,

Чтоб стал блестящий двор при них еще пышней.

Царь вытребовал их; царевич в нетерпенье…

Повсюду к торжеству идут приготовленья,

Но что несчастной мне до этой суеты?

Я в сердце не вольна, в плену мои мечты,

И радость, что меня, как тень, сопровождает,

В пучину горести лишь глубже погружает.

Другого я люблю.

Другого?

До сих пор

Таилась от тебя, и ни единый взор

Меня не выдавал. Страдала одиноко,

Пока любимый мой был от меня далеко.

Нам небо, мнилось мне, свиданья не пошлет,

И в безнадежности мой дух обрел оплот,

Не так язвила скорбь, не стало прежней боли,

И я, покорная отца державной воле,

Свой жребий приняла. Но милый лик узреть,

Вступая в брак с другим… Нет, легче умереть!

Узреть любимый лик?

Увы, уже не властна

Я долее скрывать, кого люблю так страстно:

Стенанья громкие боль облегчают нам,

Поэтому хочу свободу дать словам.

Когда задумал Красс, гордец неумолимый,

Равнины Парфии отдать под иго Рима,

Он мнил — союзника в моем отце найдет.

Об этом же мечтал парфянский царь Ород,

И к нам тогда послом он отрядил героя,

Что выиграл потом войну на поле боя.

Да, приходил к тебе Сурена, и не раз,

Как приходил в те дни и сам надменный Красс:

Гордыню позабыв и не щадя усилий,

Державы мощные о помощи просили,

И, в чаянье к себе привлечь цареву дочь,

Послы всё медлили, не уезжая прочь.

Спешили от царя они ко мне в покои.

Как были меж собой несхожи эти двое!

Надутый римлянин, заклятый враг царей,

Навязывал и нам закон страны своей,

Другой, почтенья полн, державных прав хранитель,

Горой стоял за трон, был наш слуга и мститель.

И тут пришла любовь. Он сердце мне отдал

И моего в ответ, храня молчанье, ждал.

Как он, замкнув уста, хранила я молчанье,

Но можно ль победить любви очарованье?

Ее таимый пыл в мои глаза проник —

Понятен и без слов сих толмачей язык…

Неугасимое зажглось в обоих пламя,

И все сокрытое, несказанное нами —

Рой страстных помыслов, желаний и надежд —

Сказалось вздохами, движениями вежд,

И что нечаянно порой звучало в слове,

В заветном, в сладостном, то было нам не внове.

Он царь?

Нет, он не царь, но властью наделен

Поддерживать царей и укреплять их трон.

Он лучший меж парфян: красив лицом и статен,

И доблестью богат, и среди знатных знатен.

Добавь, что я ему дыхания милей…

Не царь, но много ли найдешь таких царей?

Мне возносить его, считаешь, не пристало?

Я повесть мук своих еще не досказала.

Переговоры шли медлительной чредой.

Почтительнейших чувств завесою густой

Сокрыв любовь ко мне, он был неуязвимым.

Царь долго выбирал меж Парфией и Римом,

И долго взвешивал, и все же выбрал Рим.

Я выбрала парфян и в спор вступила с ним,

Стараясь убедить, но тщетные старанья:

Царь доводы мои оставил без вниманья.

Итак, Сурене дан решительный отказ.

Столь незаслуженный удар приняв от нас,

Сумел не потерять он самообладанья.

И к нам исполнен был, казалось, состраданья.

Не умерла любовь в годину этих бед,

И мы простились с ним не как враги, о нет!

Но я не тешила себя надеждой зыбкой…

Меж тем все поняли: наш выбор был ошибкой.

Обоим Крассам жизнь Сурена оборвал^{182},

И всю Армению Ород завоевал,

Страну испепелив грозой своей победы.

Я поражения предчувствовала беды,

Но не предвидела, что мир мне принесет

Под видом счастия невзгоду из невзгод.

Моими муками мир должен быть оплачен:

По воле двух царей, в супруги мне назначен

Пакор, Орода сын. Он доблестью высок

И чувства нежные во мне бы вызвать мог,

Но сердце отдано другому безвозвратно

И то, что было бы в возлюбленном приятно,

Увы! противно в нем. Я отвращаю взор —

Так ненавистен мне пленительный Пакор.

Его послушливо супругом назову я,

И все же…

Что еще?

Ормена, я ревную!

Ревнуешь? Кубок мук излился через край!

Узнав, что я терплю, чего страшусь, узнай.

Мандана, дочь царя, сюда приедет ныне.

Желанье родилось, быть может, в властелине

Ей мой бесценный клад торжественно вручить,

В один и тот же день два брака заключить.

Пойми моей любви язвительную муку:

Любимый будет зреть, как я безмолвно руку

Другому отдаю. Ужели предстоит

Мне зреть, как руку он с другой соединит?

Ты призраком беды язвишь себя напрасно!

Кто чувствует себя несчастным ежечасно,

Грядущих горестей тот ожидать привык

И мнит, что каждый день, и каждый час, и миг

Весь пропитается отравою страданий,

И в ожидании стенает он заране.

Отравы этой вкус, должно быть, любишь ты,

Коли терзаешься из-за пустой мечты.

Прекрасна дочь царя, но Рим разбивший воин,

Спаситель Парфии, ее любви достоин.

Она пленит его, согласье даст Ород…

Молчу… Как вынести невыносимый гнет!

Зачем вверяешься ты подозреньям ложным

И невозможное готова счесть возможным?

О, помоги себе, гони виденья прочь!

Ужель не помогла б, когда б могла помочь?

Не смею встретиться, поговорить с Суреной,

А он, быть может, мнит, что я душой презренной

Корысти предалась… Меж тем с его сестрой

Я дружбу тесную свела, и в ней порой

Утеху черпаю. В сестре я вижу брата,

Но утешение раскаяньем чревато:

Признанья моего Пальмира молча ждет,

А я безмолвствую — мне долг смыкает рот.

Сурена обо всем, наверно, ей поведал,

Мою любовь к нему он этим как бы предал.

Не подражай ему, до гроба верной будь.

Открывшись пред тобой, я облегчила грудь,

Но ты, к несчастию, не можешь знать, Ормена,

Все помнит ли меня, все любит ли Сурена.

Известно только ей, сестре его родной,

Он делит ли мой пыл, смеется ль надо мной,

Считает ли меня изменницей бесчестной

Иль верит, как себе. Пальмире все известно.

Она идет сюда! Наш разговор направь,

Все выспроси умно, потом меня заставь

Поведать… Небеса! Посмею ли, смогу ли?

Нет в мире сил таких, чтобы любовь согнули:

Когда молчание уже несносно ей,

На волю вырвется поток ее речей.

Обрадую тебя я вестью долгожданной:

Прибудет вечером царица.

С ней Мандана?

Да, мы надеемся.

Я думаю, твой брат,

Сурена доблестный, безмерно встрече рад?

Как верноподданный, конечно, рад Сурена.

И все?

А что ж еще? Он чтит ее смиренно.

Вопросы праздные! Я знаю с давних дней,

Как должно подданным чтить царских дочерей.

Но подданный, что стал опорою державе,

Тот прочим не чета, и я, пожалуй, вправе

Сказать, что может он не столь смиренно чтить

И этим все-таки лишь больше угодить.

Смысл этих тонкостей мне, госпожа, невнятен,

И брату моему он был бы непонятен.

Пусть так… А что Пакор?

Пакор в тебя влюблен

И предвкушением блаженства опьянен.

Он к цели близится, она доступна взору,

Возможно ль в этот час не ликовать Пакору?

Боюсь, что эта цель в грядущем принесет

Ему лишь горести, докучный рой невзгод.

Смеешься надо мной? Какая же невзгода

Отраву сможет влить в столь полный кубок меда?

Нет, от счастливого забота далека.

Ты руку дашь ему…

Но сердце не рука.

Он властен над твоим.

Над сердцем он не властен,

Ни над душой моей. Суди же, как несчастен

Удел царевича. Довольно нам хитрить:

Мы правду до конца должны договорить.

Все ль знаешь обо мне?

Я знаю тайну брата.

А значит, и мою. Пред ним я виновата,

И, несомненно, гнев в его душе живет,

И ненавистью мне сполна он воздает.

Достойным пламенем, таимым в сердце верном,

Он воздает твоим достоинствам безмерным.

Он любит?

Любит ли? Мне не хватает слов.

Страдает не ропща и защищать готов,

Едва я на тебя обрушиваюсь гневно:

«Не просто девушка, она к тому ж царевна;

Пойми, решил отец и, значит, царь велел;

Пойми, высокий долг ее судьбе довлел;

Пойми, пойми, сестра, что с самого рожденья

На ней златая цепь ее происхожденья.

Возненавидит ли, полюбит ли она,

Должна молчать о том, покорствовать должна.

Мне подарить могла лишь тайный жар сердечный,

И я за этот дар царевны данник вечный».

Твой сладостен рассказ, но разжигает пыл

К тому, кто мной любим, к тому, кто мне постыл.

Не надо, замолчи, исхода я не вижу

И чем сильней люблю, тем больше ненавижу…

Не буду бередить твою живую боль,

Но о моей беде поведать мне дозволь.

Блестящий этот брак по произволу рока

Не только для тебя исток тоски жестокой:

Царевич…

Ты вонзишь мне прямо в сердце нож,

Коль ненавистного еще раз назовешь!

Он так тебе немил?

Тот может ли быть милым,

Чей вид, как приговор к терзаньям не по силам?

Так вот узнай, что он, к кому ты холодна,

К кому душа твоя недобрых чувств полна,

Он, любящий тебя, любил меня.

Изменник!

Любили оба мы. Царевич был мой пленник,

Я пленница его.

И он любовь предал!

Но, увидав тебя, кто б сердце обуздал,

Кто не нарушил бы все прежние обеты?

Его предательство поставь в вину себе ты:

Пред взором этих глаз склоняюсь даже я…

Но, потеряв его и реки слез лия,

Ты над собой вольна и в вольной этой доле

Опору обретешь, успокоенье боли,

А я осуждена навеки жить рабой:

Любить немилого — мой жребий роковой.

О, как ты не права! Он, твой избранник милый,

Пусть разлучен с тобой, но верен до могилы,

А я разлучена с возлюбленным моим

И более того — я не любима им.

Мной завоеванный к тебе перебегает,

Тебя боготворит, а мной пренебрегает,

Твои владения растут день ото дня,

Меж тем как ничего нет боле у меня.

Всех данников своих верни себе, Пальмира,

Самодержавно правь властителями мира,

Я не завистлива; мне нужен лишь один,

Он свет моих очей, он сердца властелин.

Что пред Суреною венчанные владыки?

Но правду мне скажи: он верен Эвридике?

И, если верен он, зачем меня бежит?

Мой брат идет сюда и сам все объяснит.

О небеса! Гляжу — и обмереть готова…

Молчи, молчи, любовь, пусть гордость скажет слово!

Ты знаешь хорошо: я не желаю встреч.

Так мне велит мой долг. Могу ль им пренебречь?

Ты предо мной предстал — и счастие былое

Впивается в меня заостренной стрелою.

Ужели мой приказ лишь безотзывный звук?

Или не делишь ты моих сердечных мук?

Или страдать вдвоем отрадней, легче, слаще?

Ну что же, радуйся! Ты зрел меня скорбящей,

Но, недостойное изведав торжество,

Дай слабость мне укрыть от взора твоего.

Пусть встреча с госпожой измучает, изранит,

Но смерти жаждущий сам к смерти руку тянет.

Заутра в этот час — как близок, близок он! —

Забвенье прошлого ты возведешь в закон.

Мне дан лишь этот день, лишь несколько мгновений,

Так не пеняй любви и снизойди к Сурене,

Позволь в последний раз блаженство испытать,

Припасть к твоим стопам и жизнь тебе отдать.

Ты хочешь умереть? А я? Как жить мне дале?

Подумал ты о том, что гнет такой печали

Я не смогу снести? Что вздох последний твой —

И мой последний вздох в обители земной?

Ты жив — жива и я, томясь, грустя, страдая,

Но в пламени твоем вновь силы обретая.

Нет, слишком сладостна мне смерть была б сейчас —

Нет, я пока еще не выплакала глаз

И недостаточно из-за тебя страдала;

Хочу, чтоб медленно меня тоска снедала,

Чтобы любовь к тебе терзала день и ночь,

Чтоб рядом смерть была, не смея мне помочь…

Но ты, простишь ли ты, коль нежность роковая

Тебе все слабости откроет, изнывая?

Дабы несчастию хоть луч светил сквозь тьму,

Ты счастье малое подаришь ли ему?

Увы! Над счастием тот, горестный, не волен,

Кто после всех щедрот любовью обездолен.

Что может от меня зависеть? Объясни!

Отраву не вливать в отравленные дни.

Мандану ждут сюда, Сурене в жены прочат —

Так сердце мне твердит, все чувства так пророчат,

Мой тягостный удел еще отяжелишь,

Коль с кровью вражеской свою соединишь

И сердце, этот клад, мой клад, зеницу ока,

Отдашь другой!.. Нет, нет, не уязвляй жестоко,

И пусть у нас с тобой вовек разделен путь,

Ты, вопреки царю, моим как прежде будь!

Возвышенной любви душа полна до края;

Что значат все они, Мандана иль другая,

Когда ни для кого ни глаз, ни сердца нет,

И в целом мире мне один сияет свет?

Тебя, любимую, теряю без возврата,

Безмерною тоской моя душа объята.

Тому, кто избран был, кто был любим тобой,

Возможно ль в брак вступить с красавицей любой?

Ты счастием таким Сурену одарила,

Что ныне без тебя ему ничто не мило.

Нет, нет, я не хочу, чтоб ты исчез во мгле,

Не сохранив себя в потомках на земле:

О пращурах твоих до нас дошли преданья,

Так пусть же повторят их славные деянья

Сыны твоих сынов. В веках да процветет —

О том молю богов — твой знаменитый род.

Пусть все умрет со мной! В могиле не равно ли,

Чьи ноги топчут прах покинутой юдоли?

Деяньям правнуков дано ли превозмочь

Великих пращуров вовек немую ночь,

Дано ли возвратить им благодать дыханья?

А все их подвиги, все дивные деянья

Потомки, может быть, сочтут за лишний труд

И, слабосильные, бесславно проживут.

Пустые вымыслы, бесплодные надежды!

Все кончится для нас, едва сомкнутся вежды.

Стократно предпочту миг радости земной

Подобной вечности, холодной и пустой!

Не утешай меня. Ревнивою тоскою

Все буду мучиться, не обрету покоя,

Пока по-прежнему ты волен и один,

И может дать жену тебе твой господин.

Мандана хороша, она для глаз услада…

Пусть нерушимая воздвигнется преграда

Меж ею и тобой. Так сделай этот шаг,

С другою женщиной вступи скорее в брак —

Спаси от ревности, страшнее нет недуга…

Пусть пламени в тебе не разожжет супруга,

Но если разожжет — ну что ж, пылай в огне,

Люби и все-таки сейчас покорствуй мне

И выбор мой прими, как щедрое даянье.

Я увенчаю им твое существованье

И втайне буду знать: я властна над тобой,

Ты всем обязан мне — и сердцем и судьбой.

Не наноси душе такую злую рану

И до своих высот не возноси Мандану,

Пусть спустится она до жалких тех царей,

Чьи троны и венцы, чья власть в руке твоей.

С Манданою порвав, не понесешь утраты:

Любые пред тобой распахнуты палаты,

Хвала твоим делам гремит из края в край,

Меж царских дочерей любую выбирай!

Мне не нужны они и не нужна порфира.

Пусть принесли б с собой в приданое полмира,

Но сердцем я…

Молчи! Твои слова, твой взгляд

Боль, гложущую боль сильней разбередят.

Ты хочешь доказать, что сердцем мой доселе?

Покорствуй и смирись не на словах, на деле.

Кому ж меня отдашь?

Кому? Когда б могла,

Не только у нее, у всех бы отняла,

Присвоила б тебя навеки и всецело,

Чтобы на дне души сомнение не тлело…

Забылась я. Прощай.

Где сил таких родник,

Чтобы любить, страдать и гибнуть каждый миг?