Да, я его люблю и пламенно и страстно,

Но ослепить мой дух любовь моя не властна,

И побежденному заплатит он сполна,

Как победителем я ни увлечена.

Та, кем любим такой, как он, герой и гений,

Обязана во всем быть выше подозрений,

И перестала бы себя я уважать,

Пытаясь низостью приязнь его стяжать.

Как! Любишь Цезаря ты всей душой своею

И хочешь, чтобы встал Египет за Помпея,

Направил беглеца опять на путь побед

И тем последствия Фарсала свел на нет?

Не много же любви ты придаешь значенья!

Цари себя смирять умеют от рожденья:

Сознанием того они наделены,

Что долг предпочитать всегда страстям должны.

У них в крови — на все идти во имя славы.

Пока они себе верны, цветет держава,

А там, где начал вдруг народ роптать на них,

Лишь на советниках вина лежит дурных.

Вот почему теперь Помпея ждет кончина.

Ему бы Птолемей помог, не будь Потина.

Он, веря подлецу, на подлость сам пошел;

А верил бы себе — как царь себя бы вел.

Ты любишь Цезаря и все же враг его ты?

Достойное его и чуждое расчета

Питаю чувство я.

Взаимна ль ваша страсть?

Надеюсь.

Но могла ты и в ошибку впасть.

Знай, не откроется в любви неразделенной

Особа, чье чело украшено короной:

Хранить молчание велят ей сан и честь,

Коль во взаимности хоть тень сомненья есть.

Еще когда пришлось нам в Риме находиться,

Я в чувствах Цезаря успела убедиться,

И каждый день с тех пор он, даже на войне,

Посланья пылкие шлет с вестниками мне.

Повсюду, где врагов он к бегству принуждает,

Успех его ведет, любовь сопровождает;

Смиряя Галлию, Испанию и Рим,

Венок лавровый он кладет к ногам моим

И тою же рукой, которая вздымала

Клинок, дымящийся от крови, в день Фарсала,

За стилос^{21} жалобный хватается с тоской

И пишет мне, что он навеки пленник мой.

Да, не забыл и в день победы он о милой,

И коль усердия не меньше в нем, чем пыла,

Или, верней, коль шторм не остановит флот,

В Египет нынче же мой Цезарь приплывет.

Увидеться затем ему со мною надо,

Чтоб обрести во мне за ратный труд награду.

Мне сердце предложить и руку хочет он,

Чье мановение для всех владык закон,

И коль я откажу ему в желанье этом,

Несчастен станет тот, кто правит целым светом.

Не злоупотребишь, как смею думать я,

Ты властью, что дает тебе краса твоя:

Коль счастье Цезаря зависит от тебя лишь,

Отказом ты его вовек не опечалишь.

Но что хорошего сближенье с ним сулит,

Когда в супружестве уже он состоит

И уважать жену в Кальпурнии обязан,

Коль скоро узами святыми с нею связан?

Теперь не то, что встарь: к разводам Рим привык.

От всех препятствий нас избавит это вмиг:

Ведь Цезарь опытен в делах такого рода —

В дом и Кальпурнию он ввел путем развода^{22}.

А вдруг с тобою он расстанется, как с ней?

Быть может, счастье мне отмерено щедрей;

Быть может, красотой и верностью своею

Надежней удержать я Цезаря сумею.

Но пусть судьба сама решает, что и как.

Коль брак возможен с ним, вступлю я в этот брак

И буду прославлять удел свой несравненный,

Хоть день пробыв женой властителя вселенной.

Чем честолюбие ни почитал бы свет,

Достоинство оно иль корень многих бед,

Я с детства не чужда ему, единой страсти,

Приличествующей тем, кто рожден для власти,

Но я хочу, чтоб нас оно вело путем,

На коем мы не стыд, но славу обретем,

И с отвращеньем им пренебрегу, коль скоро

Велит оно за трон платить ценой позора.

Не удивляйся же, что я свой долг блюду

И за Помпея спор в душе с судьбой веду.

Не в силах пособить ему ничем на деле,

Я лишь молюсь, чтоб он успел бежать отселе,

Чтоб ветер флот его отбросил от земли

И жертву палачи настигнуть не могли…

Но вот наш Ахорей идет назад поспешно,

И новость от него услышу я, конечно.

Ужель все кончено и наши берега

Багрянит кровь того, чья жизнь столь дорога?

Владычица! Я был в порту, как ты велела.

Измену видел я, я видел злое дело.

Я видел, как убит великий человек,

Чья гибель памятной останется навек,

И раз ты хочешь знать о доблестной кончине

Того, чья смерть на нас пятном легла отныне,

Внимай, и негодуй, и волю дай слезам.

Велел на якорь стать он трем своим судам

И, увидав в порту триремы^{23} на отчале,

Решил, что царь и двор, которые узнали,

Сколь переменчивой судьбой Помпей гоним,

Уже, как долг велит, спешат на встречу с ним.

Когда ж направился к нему лишь челн со свитой,

Он понял, что его заслуги позабыты,

И Птолемеево коварство разгадал,

И страху над собой власть на мгновенье дал,

Но тут же подавил в себе его сурово,

С усмешкой бросил взор на корабли царевы

И ограничился в опасности такой

Тем, что Корнелию так и не взял с собой,

Сказав ей: «Поглядим, с чем нам спешат навстречу,

Но головой за все лишь я один отвечу,

А ты, коль мне ее сегодня не снести,

Беги и за меня потом с лихвой отмсти.

Царь Юба даст тебе приют: он друг мой давный.

Там сыновья мои, там твой родитель славный,

Но если даже вдруг похитит их Плутон,

Надежды не теряй, покуда жив Катон».

Пока великий муж с женой прощался милой.

Был к судну подведен зловещий челн Ахиллой,

Септимий поднялся на палубу и вот

От имени царя такую речь ведет

На языке родном Помпея — по-латыни:

«Сесть в этот скромный челн тебе придется ныне,

Затем что под водой так много мелей здесь,

Что крупные суда к земле нельзя подвесть».

Не выдал, все поняв, герой ничем тревоги,

Простился с ближними, приказ им отдал строгий

Не провожать его и сел бесстрашно в челн,

Привычной доблести и перед смертью полн.

Все с тем же царственно невозмутимым ликом,

С каким короны встарь давал земным владыкам,

Глядел он на убийц, теснившихся кругом.

Был лишь отпущенник его Филипп при нем.

Рассказ Филиппа здесь и повторил точь-в-точь я,

Все ж остальное сам, увы, узрел воочью,

И даже в Цезаря, клянусь, печаль вселит

Столь горестный конец того, кто им разбит.

Вселить ее в меня не бойся: знать должна я,

Как умер тот, о ком заране я стенаю.

С земли смотрели мы, как он в челне сидел,

Предвидя, что ему назначен за удел,

Коль скоро говорить — и то с ним избегают.

Но вот и суша. Встать Помпею помогают,

И тут к убийству знак, схватив кинжал стальной,

Ахилла подает у гостя за спиной,

И в грудь разят того, чье всюду славно имя,

Септимий негодяй с тремя людьми своими,

Такими ж римскими наймитами, как он,

И яростью их сам Ахилла поражен.

Отмстите за него, но смилуйтесь над нами,

О боги, вздувшие войны гражданской пламя!

Хоть преступление в Египте свершено,

Руками римскими содеяно оно.

Но что сказал, как вел себя Помпей злосчастный?

Полою тоги он лицо закрыл бесстрастно,

Чтоб жребий свой принять с покорностью слепца

И взор не устремлять до самого конца

С мольбой о помощи иль мести к небу, коим

Допущена была расправа над героем.

Пред смертью он сумел ни звука не издать,

Чтоб слабостью своей убийц не оправдать.

Под их ударами застыв, как изваянье,

Он вспоминал свои бессмертные деянья

И не унизился до гнева на того,

Кто в низости своей велел убить его.

Изменою наш царь ему лишь придал славы,

И был последний миг им встречен величаво:

Негромко он вздохнул и, пав на дно ладьи,

Среди толпы убийц окончил дни свои.

Увидев, что на борт Помпей чело откинул,

Из ножен острый меч Септимий гнусный вынул,

И голову отсек, и поднял на копье,

И гордо, как трофей, Ахилле дал ее.

Затем, переходя в кощунстве все пределы,

Злодеи подлые швырнули в волны тело,

И бесприютный прах далеко от земли

По прихоти своей стихии унесли.

Все это с корабля Корнелия видала.

В отчаянье она металась и рыдала,

Но воплем жалостным супруга не спасла,

И руки к небесам бессильно вознесла,

И рухнула, лишась сознания от горя.

А спутники ее, поняв, что только в море

Удастся, может быть, им жизнь свою спасти,

На весла сели вновь и принялись грести.

Но им не даст уйти Септимий от кончины.

Злодейство он свершил, но лишь до половины

И, чтоб не потерять плоды своих трудов,

Вслед беглецам ведет полдюжины судов.

Тем временем спешит Ахилла к Птолемею,

И на его трофей народ глядит, бледнея.

Небесный гром гремит в ушах у одного;

Другому кажется: земля у ног его

Разверзлась, чтоб отмстить за это преступленье;

Все стонут в ужасе и умопомраченье,

Затем что чувствуют: безмерная вина

С безмерной карою всегда сопряжена.

Филипп же с мужеством, особо благородным

В рабе, который стал не так давно свободным,

На берегу морском вперяет в волны взгляд,

Надеясь, что они останки возвратят,

И он обряд свершить сумеет погребальный,

И в урну поместит Помпеев прах печальный,

И скромный памятник соорудит над тем,

Чье счастье и успех внушали зависть всем.

Но, вслед Корнелии летя к владеньям Юбы,

Септимий и его наймиты-душегубы

Вдруг видят Цезаря несчетные суда…

Да, из Фессалии он сам спешит сюда.

Возмездье близится. Дрожите же, злодеи!

С приездом Цезаря отмщу я за Помпея,

И вас втопчу во прах, и вновь займу престол.

Тиранству вашему теперь конец пришел.

Но восскорбим о тех, чьи имена нетленны,

И на примере их поймем: все в мире бренно.

Тот баловень судьбы, кого своим главой

Считал сенат, глава державы мировой,

Кто римский стяг принес во все три части света

 И награжден тремя триумфами за это,

С кем оба консула в последнюю из смут

Делили до конца опасный ратный труд, —

Погиб, едва ему Фортуна изменила,

Из-за Септимия, Потина и Ахиллы.

Тот муж, чей путь земной был славой осиян,

Стал жертвой подлости каких-то египтян,

И царь, что им на трон взведен в былые годы,

Его придворному трусливо предал сброду.

Так кончил жизнь Помпей, и Цезарь в свой черед,

Быть может, тою же кончиною умрет.

Мои предчувствия, о боги, обманите

И, вняв моим слезам, его от бед храните!

Умолкни, госпожа: подходит царь к дверям.

Ты слышала, сестра, какое счастье нам

Шлет небо?

Слышала. К нам Цезарь прибывает,

И больше твой Потин мной не повелевает.

Все гневаешься ты на верного слугу?

Нет, просто им теперь пренебрегать могу.

Что сделал он тебе? Чем грешен пред тобою?

Тем, что мне делал вред, мог сделать — больше вдвое.

Политик ловкий он, а значит, от него,

Кому покорен ты, могла я ждать всего.

Потин умен, и я его советам верю.

А я коварство их познала в полной мере.

Царь прав, что б ни свершал для пользы трона он.

Страх этим правилом твоим мне и внушен:

Им руководствуясь, венца лишил меня ты;

Из-за него Помпей пал в этот день проклятый.

Я в самый нужный миг сумел удар нанесть,

Не то б на нас уже обрушил Цезарь месть,

Не дав нам времени подумать об отпоре, —

Ты знаешь, как он скор, своим врагам на горе.

Теперь же я тому, кто всех громит в бою,

В дар предложу свой трон и с ним любовь твою.

Мой дар — за мной; ты свой готовь, да без привеса,

Как требуют того твои же интересы.

И, стало быть, твои: у нас один отец.

Добавить мог бы ты: равно как и венец,

Затем что я на трон права имею тоже.

Но интересы все ж у нас не вовсе схожи.

Да, ибо власть свою я не распространил

За рубежи страны, что орошает Нил;

Тебя же, коль тебе сам Цезарь покорится,

Признают Таг и Ганг^{24} законною царицей.

Я честолюбия, конечно, не чужда,

Но им ослеплена не буду никогда.

Ни к Гангу не влечет оно меня, ни к Тагу.

Я знаю свой предел, и далее — ни шагу.

И все ж ты не должна удачу упускать.

Коль упущу, меня ты станешь попрекать?

Страсть Цезаря к тебе сулит нам благ немало.

Угрозы для тебя побольше в ней, пожалуй.

Но, как к удаче мне сейчас ни легок путь,

Не бойся: не хочу чужого я отнюдь.

Я столь хорошая сестра дурного брата,

Что ни враждой к тебе, ни злобой не объята.

Не слишком ли ко мне презренья ты полна?

Успех — вот от чего зависит нам цена.

В чем, глядя на тебя, никто не усомнится.

Настал и твой черед перед другим склониться.

Пред тем, пред кем весь мир склонен? Какой тут стыд?

Ступай почти его, а он меня почтит.

Ступай же, чтобы в порт поспеть к его прибытью!

Честь твоего венца сумею сохранить я…

Но вот и твой Потин. Подумай вместе с ним,

Как угодить тому, кому покорен Рим.

Ей принялся я льстить по твоему совету,

Но только дерзость в ней подстегивает это,

И я наслушался таких обидных слов,

Что гневу своему дать волю был готов.

Еще мгновение — и меч рука схватила б,

И мысль о Цезаре меня не укротила б,

И оказаться б там пришлось сестре моей,

Где б с нею встретился не Цезарь, а Помпей.

Гордячка на меня уже глядит с презреньем,

И если Цезарь впрямь ее поверит пеням,

И если он любовь питает к ней притом,

Я, брат ее и царь, ей сделаюсь рабом.

Предотвратим удар. Тот, кто силен, не станет

Покорно ожидать, пока беда нагрянет.

Исчезнет пусть сестра, чтоб больше не рвалась

Ни Цезаря пленять, ни притязать на власть.

Нельзя же допустить, чтоб заплатил короной

За первый нежный взгляд ей римлянин влюбленный.

Нет, иль в цепях пройдешь и ты, скорей всего,

За триумфальною квадригою его.

Как месть твоя сестре не будет справедлива,

Он, чья натура столь, увы, честолюбива,

Что в рабство рада бы всю землю обратить,

Не поколеблется сторицей отомстить

Тебе за ту, кого похитишь у него ты,

И от тоски по ней, равно как из расчета,

Египет разгромит, трон у тебя отняв

И праведный твой гнев к злодейству приравняв.

Коль я не устраню сестру, она — царица.

Попробуй устрани, и твой удел — гробница.

Рад, чтоб сгубить ее, я буду умереть.

Чтоб с радостью сгубить ее, живи и впредь.

Жить, видя свой венец у ней на лбу всечасно?

Коль скипетр удержать рука моя не властна,

Пусть Цезарем самим он будет в руки взят.

Нет, легче у сестры забрать его назад.

Какою пламенной ни полон Цезарь страстью,

Уедет он, и вновь ты завладеешь властью.

Таких, как он, любовь бессильна удержать:

Свое величье им милей приумножать.

Ждет Африка его, Испания — за нею.

Там Юба, Сципион, там сыновья Помпея^{25},

И воля Цезаря для мира — не закон,

Покуда не добил всех помпеянцев он.

Не полководцем бы — глупцом его считали,

Когда б, довольствуясь победой при Фарсале,

Он дал противникам, которых разгромил,

Набраться исподволь решимости и сил.

А коль он верх возьмет над ними в тяжбе ратной,

Ему отправиться придется в Рим обратно,

Чтоб граждан отучить от вольности былой

И преобразовать себя изживший строй.

За это время, царь, немало сделать можно.

Встреть Цезаря, пред ним угодничай безбожно,

Но помни, льстя ему, что переменчив рок

И новый поворот событий недалек.

Вручи же Цезарю трон, скипетр и корону,

И он, чтоб проявить почтение к закону,

Исполнит, тронутый смирением таким,

То, что завещано родителем твоим.

К тому ж ты сослужил ему такую службу,

Что он не выказать тебе не может дружбу.

Но что б он ни решил, на все согласен будь —

Пусть только поскорей опять уедет в путь.

Когда наступит миг, удобный для отмщенья,

На это хватит нам и сил и разуменья;

До тех же пор скрывай от своего двора,

Как глубоко тебя обидела сестра.

Угрозы лишь селят в сопернике тревогу.

Тот мало говорит, кто хочет сделать много.

Ты спас меня, мне жизнь и скипетр возвратив.

О, где советник мудр, там государь счастлив!

Плывем же к Цезарю, оплот венца царева,

Чтоб все ему отдать и взять обратно снова.

Устроим пришлецу торжественный прием

И лжепокорностью в обман его введем.