Наш царь — и тот в порту, найдя, что не зазорно

Ему пред Цезарем повергнуться покорно,

А Клеопатра все в своих покоях ждет,

Что победитель сам к ней на поклон придет.

Заносчивостью б я назвала это ныне.

А я — оправданной, законною гордыней

Той, что носить венец монарший рождена

И честь его блюсти поэтому должна.

Войти к ней можно?

Нет, но мне она велела

Во всех подробностях узнать, как было дело;

Как Цезарь вел себя, кровавый дар узрев;

Что выказал царю — признательность иль гнев;

Каков он стал лицом — хмур иль, напротив, светел,

И чем в конце концов на лесть убийц ответил.

Боюсь, что голова Помпея принесла

Им мало выгоды, но очень много зла,

И, даже допустив, что Цезарь притворялся,

Его б на месте их теперь я опасался.

Царю они верны, но верность их — во вред.

С двором отправился я Птолемею вслед.

Навстречу римлянам его суда поплыли,

Но Цезарь был от нас уже в какой-то миле,

И как на суше Марс хранил его везде,

Так ныне и Нептун дружил с ним на воде:

К Александрии вел под всеми парусами

Он флот, пришпоренный попутными ветрами.

На судно Цезаря поднявшись наконец,

С испугу царь забыл, что носит он венец.

Он быть приветливым старался что есть силы,

Но трусость низкая в чертах его сквозила,

И сожалел я, стыд тая в душе своей,

Что предо мной не царь, хотя и Птолемей.

Так боязлив был он, спесивый из спесивых,

Что Цезарь подбодрил его в словах учтивых,

И царь пролепетал, пред тем как дар поднесть:

«Ты от соперника избавлен мною днесь.

Помпей с женой ушли от рук твоих в Фарсале,

Но в сеть, что здесь на них расставлена, попали.

Вот твой заклятый враг; Корнелии ж вослед

Шесть кораблей ведет мой преданный клеврет».

Тут с мертвой головы Ахилла снял покровы.

Казалось, вновь она заговорить готова,

И онемевшие навек уста вот-вот

Обида новая стенаньем разомкнет,

И незакрытые глаза посмотрят дико,

И в них опять блеснет огонь души великой,

И попрекнет богов в последний раз Помпей

Злосчастием своим и гибелью своей.

Взор Цезарь устремил на этот дар ужасный.

Как громом поражен, недвижный и безгласный,

Глазам не веря, он старался что есть сил

Скрыть чувства, коими обуреваем был.

Но сделать все же я дерзну предположенье,

Что первое свое душевное движенье —

За смерть соперника признательность судьбе —

С негодованием он подавил в себе.

Конечно, мысль, что мир ему покорен ныне,

Приятной не могла не быть его гордыне,

Но добродетель ей отпор сумела дать

И не позволила в душе возобладать.

Да, славы алчет он, но не ценой измены!

Взглянул со стороны он на себя мгновенно,

Сам чувствам собственным содеялся судьей,

Их взвесил, оценил и сделал выбор свой.

Он слабости на миг дал волю над собою,

Но, одолев ее, стал духом тверже вдвое.

Затем кровавый дар убрать он повелел,

Взор к небесам возвел и руки к ним воздел,

Сквозь зубы процедил: «О стыд! О злодеянье!» —

И погрузился в столь упорное молчанье,

Что даже римлянам в ответ на их слова

Бросать суровый взгляд благоволил едва.

Приказ о высадке дав тридцати когортам^{26},

Он тотчас завладел и городом и портом,

Охрану выставил у всех ворот уже

И показал, что быть решил настороже,

Что под руку свою берет Египет знойный

И что Помпей ему не враг, а зять покойный.

Вот то, что нынче я видал.

Вот то, о чем

Царица молится Осирису^{27} тайком.

Такая весть ее порадует безмерно,

А ты, мой друг, и впредь служи ей столь же верно.

Не премину… Но вот и Цезарь. К ней спеши

И страх приспешников царевых опиши,

А я, оставшись здесь и проследив за ними,

С вестями к ней приду — благими иль дурными.

Сядь, властелин, на трон и правь моей страной.

Как ты решаешься так говорить со мной?

Знай: нет для Цезаря страшнее приговора,

Чем троном обладать, коль равен трон позору.

Займи я твой престол, гордиться мог бы Рим

Тем, что столь долго был гонителем моим,

Рим, для которого ничто твоя корона,

Который раздает и низвергает троны,

Который искони привил своим сынам

Презренье к титулам и ненависть к царям.

Престол свой предложить ты должен был Помпею

И от него узнать то, что сказал тебе я.

Царь, поддержав того, кем был на трон взведен,

Ты возвеличил бы и сам себя и трон.

Ты пал бы, может быть, но пал, покрытый славой,

Победой свой удел считать имея право,

И если бы тебя обрек паденью рок,

Тебе бы Цезарь встать с охотою помог.

Ты так не поступил и — что намного хуже —

Коварно отнял жизнь у доблестного мужа.

Как мог ты от убийц его не защитить,

Ты, кто последнего из римлян должен чтить?

Ужель ты возомнил, что боги при Фарсале

Мне только для того победу ниспослали,

Чтоб жизнью тех, кого в сраженье я разбил,

Ты волен, Птолемей, распоряжаться был?

Я власть верховную не уступил Помпею.

Так неужель с тобой делиться буду ею

И злоупотребить своим успехом дам,

Чтоб ты дерзнул на то, чего не смел я сам?

Как мне назвать твой двор, где ты непоправимо

Всех римлян оскорбил в лице владыки Рима,

Чью голову важней им было бы сберечь,

Чем тысячи голов, что снял понтиец с плеч?

Не обольщайся, царь, я не предполагаю,

Что Цезаря ждала б у вас судьба другая:

Когда бы одолел Помпей меня в бою,

Ему бы в дар поднес ты голову мою.

Удачей там стяжал себе я уваженье,

Где в грязь втоптали бы меня при пораженье.

Ты воздаешь не мне — моим успехам честь.

Не Цезарь ценится, а победитель здесь.

Опасна дружба тех, кто ею к нам пылает,

Пока Фортуна нас в беде не оставляет!

Но слишком робок ты. Довольно, царь, молчать!

Не знаю в первый раз я, что и отвечать,

И, право, оробеть есть у меня причина:

Я — царь, но мне судьба послала властелина.

Здесь, где законом был приказ мой до сих пор,

Где с трепетом внимал моим веленьям двор,

Я вижу двор другой, равно как власть другую,

И не склонить пред ней колени не могу я.

Твоим присутствием уже смущен был я,

И усугубила испуг мой речь твоя.

Суди ж, могу ли быть не робок я с тобою,

Коль скоро чту тебя, страшусь — сильнее вдвое,

И в силах ли тебе я возражать, узрев

Твое величие и твой державный гнев?

Сколь ни дивлюсь тому я всей душой своею,

Что выступаешь ты как мститель за Помпея,

Напомню, что хоть нам он помощь оказал,

Не меньше нас и ты — нет, больше — обязал.

Ты первый протянул нам руку, ты добился,

Чтобы за нас твой зять в сенате заступился:

Ведь он без просьб твоих не стал бы там сто раз

Твердить, чтоб на престол опять вернули нас.

Но не помог бы нам сенат ваш именитый,

Коль денег не дал бы изгнанникам взаймы ты.

С их помощью смирил мятежников Авлет, —

И, словом, ты, лишь ты избавил нас от бед.

Помпей, твой зять и друг, был нами чтим глубоко,

Пока не воспылал к тебе враждой жестокой;

Но, видя, что во зло употребил он власть,

Дерзнул тираном стать и на тебя напасть…

Не лги и этим грех не отягчай кровавый.

Того, чью отнял жизнь, лишить не пробуй славы.

Соперника не смей порочить моего.

Оправдывай себя, но не черни его.

Пусть то, что думал он, одним богам известно,

Но все ж поверь: в войне, которую бесчестно

Он навязал тебе надменностью своей,

Мы, Цезарь, за тебя душою были всей.

Я счел, что должен смерть принять твой враг смертельный,

Коль скоро, движимый враждою беспредельной,

На что угодно он пойдет в борьбе с тобой.

Необходимостью я мнил поступок свой

Еще и потому, что понимал прекрасно,

Сколь милосерден ты и сколь это опасно:

Ведь если б в плен к тебе соперник угодил,

Его бы на беду себе ты пощадил.

Вот почему тебе без твоего согласья

Услугу оказал я на свое несчастье

И за тебя отдать осмелился приказ,

Который ты в вину вменяешь мне сейчас.

В усердии моем ты видишь злодеянье,

Но служба Цезарю — всем средствам оправданье.

Я обелить тебя сумел, себя черня;

Ты ж этим пользуйся и порицай меня.

Чем ниже уроню я честь свою, тем лучше,

Коль вознести тебя дает мне это случай

И жертвою моей, что долгом внушена,

Навеки будет власть твоя укреплена.

Ты слишком, царь, хитришь. Оставь попытки эти

Изобразить себя в благоприятном свете.

Переусердствовал ты, устрашась того,

К чему стремится мир теперь сильней всего,

И у меня отняв из опасений вздорных

Единственный тот плод гражданских войн упорных,

Из-за которого вести и стоит их, —

Возможность, победив, простить врагов своих.

В борьбе, навязанной мне столь несправедливо,

Я движим лишь одной мечтой честолюбивой —

Честь отстоять свою и братьями опять

В сраженье сломленных противников назвать.

О, как бы счастлив был наш Рим многострадальный,

Когда бы на одной квадриге триумфальной

Помпея с Цезарем бок о бок увидал

И понял, что конец раздору их настал!

Не этого ли ты, усердствуя, страшился?

Не из-за этого ль убийцей стать решился?

Я милосердием тебя пугаю? Ложь!

Ты скоро, может быть, и сам к нему взовешь.

Когда б мой слух внимал лишь голосу закона,

Я, не считаясь с тем, что на тебе корона,

Равно как с напускным раскаяньем твоим,

Тебя казнил бы, царь, чтоб успокоить Рим,

И поменял бы трон на плаху ты мгновенно;

Но Клеопатры кровь столь для меня священна,

Что на твоих льстецов вину я возложу

И, как себя вести ты станешь, погляжу:

Ты оправдаешься, коль строго их осудишь,

А не осудишь — сам за все в ответе будешь.

Пока ж воздвигну в честь Помпея алтари,

Бессмертным за него молитвы сотвори

И жертвы принеси греха во искупленье,

А главное, найди виновных в преступленье.

Ступай, распорядись и дай возможность мне

С моими ближними побыть наедине.

Антоний! Видел ты прекрасную царицу?

Да, видел и скажу: никто с ней не сравнится —

Столь непостижная рассудку красота

С высокою душой богами в ней слита.

Пленяет речь ее, глаза обворожают,

Черты величие такое выражают,

Что устоять пред ней ни в ком не станет сил.

На месте Цезаря я б сам ее любил.

Поведай, как вняла она моим признаньям.

С опаской видимой и тайным ликованьем,

Не веря на словах, что стоит чувств твоих,

И глубоко гордясь, что заслужила их.

Ужели я любим?

Тебе ль, ее надежде,

Тому, кто стать ей даст царицею, как прежде,

Кто с ней поделится господством мировым,

Питать сомнения, что ею ты любим!

В любви египтянке признайся, не робея:

Склонится все пред тем, кто победил Помпея.

Хотя в нее вражда, которой обуян

Рим искони ко всем, кто носит царский сан,

И брак с Кальпурнией вселяют опасенья,

Преодолеешь ты ее сопротивленье,

Коль соблаговолишь войти в покои к ней

И сам откроешься возлюбленной своей.

Идем, докажем ей, как эти страхи ложны.

Излить свой страстный пыл я должен неотложно.

Идем!

Но до того, как примет нас она,

Знай, что Корнелия уже привезена.

В плен захватить ее успел-таки Септимий,

Мня угодить тебе стараньями своими,

И с пленницей, едва причалили суда,

Он был, как ты велел, препровожден сюда.

Скажи, пусть их введут. Как эта весть некстати!

Желанием горю возлюбленной предстать я,

А вы, о небеса, лишаете меня

Возможности побыть с ней хоть остаток дня!

Мой властелин!..

Ступай, Септимий, к Птолемею.

Я дел с предателем презренным не имею.

Мне мерзок римлянин, что стал царю слугой,

Хоть встарь Помпей и я его водили в бой.

Пусть, Цезарь, рок меня в оковы ввергнул ныне,

Но пленницу не мог он превратить в рабыню,

И я за жизнь свою так мало трепещу,

Что слово «властелин» к тебе не обращу.

Красс-младший^{28} и Помпей со мной делили ложе,

Отец мой — Сципион, и забывать негоже

Мне, римлянке, о том, что, как ни стражду я,

Чуждаться слабости должна душа моя.

Средь бедствий, на меня обрушенных судьбою,

Стыжусь я лишь того, что остаюсь живою.

Из мира не ушла я за Помпеем вслед,

И хоть моей вины тут не было и нет,

Затем что не дали из жалости жестокой

Мне утонуть иль нож вонзить в себя глубоко,

Казнюсь я и должна казниться буду впредь

За то, что не смогла от скорби умереть

И славой, умерев, покрыть себя нетленной.

Суровый рок судил мне стать твоею пленной,

И все ж я искренне признательна богам,

Коль скоро нахожусь по промыслу их там,

Где ты — не Птолемей — располагаешь властью.

О небо! Под какой звездою родилась я,

Коль мне благодарить приходится богов,

Что оказалась я в руках своих врагов,

А не царя, что нам всегда считался другом

И даже на престол взведен моим супругом!

Не слишком, Цезарь, верь успеху своему:

Ты им обязан лишь злосчастью моему.

Я горе принесла и Крассу и Помпею,

Два раза ввергла мир в беду бедой своею,

Два раза навлекла замужеством своим

Вражду богов на тех, кто поднял меч за Рим.

О, как хотела б я, чтоб брак нерасторжимо

Связал и Цезаря со мной на благо Рима

И с губ своей жены его в свой час и срок

Отраву неудач испить заставил рок!

Знай, Цезарь: ненависть во мне слабей не стала.

Я — римлянка, о чем тебя предупреждала,

А значит, и в плену пребуду столь горда,

Что не взову к тебе с мольбою никогда.

Как хочешь поступай. Я лишь напоминаю,

Что я — Корнелия и слова «страх» не знаю.

О, мужа славного достойная жена,

Какою твердостью в несчастье ты полна!

При взгляде на тебя встают передо мною

Тот, чья ты дочь, и тот, чьей ты была женою,

И выдают слова, что ты произнесла,

Дом, где ты выросла, и дом, куда вошла.

Красс-младший и Помпей с их доблестью безмерной,

Что были преданы Фортуною неверной,

И Сципионы, Рим спасавшие не раз, —

Вот чья душа горит в твоих глазах сейчас,

И нет у нас семьи, которая б гордилась,

Что в ней жена и дочь славней тебя родилась.

Будь боги римские, которых Ганнибал,

Когда б не пращур твой^{29}, ногами б растоптал,

Добрей к воителю, тебе столь дорогому,

Ему бы не пришлось бежать к царю чужому

И в нем себе искать сомнительный оплот.

Он знал бы, что во мне вновь друга обретет,

В себе бы подавил к моей удаче зависть

И, разом от тревог беспочвенных избавясь,

Дождался бы, пока его я нагоню

И действия свои спокойно объясню.

Тогда, счастливый тем, что мир несу отчизне,

Его б я убедил не уходить из жизни,

Мою случайную победу позабыть

И не соперником, но ровнею мне быть.

Тогда б богам простил от удовлетворенья

Он понесенное в Фарсале пораженье

И, этим доказав, что вновь друзья мы с ним,

Мою победу мне простить заставил Рим.

Но раз, безвременно сведя его в могилу,

Столь светлой радости наш мир судьба лишила,

Все то получишь ты из Цезаревых рук,

Что получил бы твой прославленный супруг.

Свободой полною ты можешь наслаждаться,

Но у меня в плену прошу два дня остаться,

Чтоб я успел почтить прах мужа твоего

И царским прихвостням воздать за смерть его,

А ты, в Италию вернувшись, рассказала

О том, что совершил теперь герой Фарсала.

Пока расстанемся. Ступай, Лепид, вели,

Чтоб здесь ей лучшие покои отвели

И обращались с ней, как с римскою матроной, —

Еще почтительней, чем с той, на ком корона.

Ее приказ — закон.

За что к душе такой

Меня, о небеса, вы полните враждой?