Могу ли видеть я царицу?

Нет покуда,

Но я тем временем с тобою здесь побуду,

А там, глядишь, сюда пожалует она.

Не скажешь ли ты мне, какое же склонна

Она решение принять насчет Перпенны?

Со мною госпожа не слишком откровенна,

Но полагаю я, что, раз ты сват его,

Должно окончиться успехом сватовство:

Над нею властен ты.

Но властен слишком мало,

Коль впрямь она его на горе мне избрала,

Иль властен чересчур, что´ тоже ни к чему.

Тебе в угоду так она добра к нему!

В угоду мне?

Тебе. Иль это огорчает

Тебя, который ей презреньем отвечает?

Презреньем никогда именовать не смей

Благоговейное мое почтенье к ней.

Почтение, когда оно так безгранично,

В нас равнодушием порождено обычно,

И пылкость дерзкая, на мой, к примеру, взгляд,

Милей холодного смирения стократ.

То, что под ним я скрыл, могло б остаться тайной,

Когда бы чувств моих не выдал вздох случайный,

Но госпожа твоя увлечена другим

И вздоху не вняла, вняв доводам моим.

От римлянина здесь никто не слышал вздоха.

Вот почему и твой царицей понят плохо.

Попробуй смысл его словами изложить —

И переводчицей готова я служить.

Да, страсть у нас порой во вздохах изливают,

Но в Риме варварским народ наш называют,

И сердца нашего бесхитростный язык

Чужд и убог для тех, кто властвовать привык.

Так до любви ль тебе, в чьей длани судьбы мира?

Я хоть и римлянин, но человек, Фамира.

И так, увы, люблю, годам наперекор,

Как не любил никто, быть может, до сих пор.

Попытки справиться со слабостью сердечной

Лишь доказали мне, что слаб я бесконечно.

Политика и страсть рвут в яростной борьбе

На части разум мой, и жалок я себе,

И сам с собой могу лишь потому мириться,

Что жив надеждами на доброту царицы.

Но если…

Господин! Она добра весьма,

Но сводят скорбь и гнев ее сейчас с ума,

И надлежит тебе — не стану притворяться —

Надежды не терять, но и остерегаться.

Не трать же время зря и сил не пожалей,

Покамест не тверда еще решимость в ней…

Вот и она сама. Моим советам следуй,

Но только ей о том, кто дал их, не поведай.

Я слышала, Помпей жену здесь повстречал,

Но замыслы ее успех не увенчал.

Так это или нет?

Да, так, но, к сожаленью,

Ее покинув, к ней он сохранил влеченье

И перемирие нарушит, коль в мужья

Впрямь Аристией взят сегодня буду я.

Но, как могу судить, встревожен ты не очень.

До этого ли мне? Другим я озабочен.

Как смотришь ты на брак с Перпенною сейчас?

Готова точно я исполнить твой приказ,

Да надо б и тебе воспользоваться разом

Тем, что Помпей жене ответствовал отказом.

Тогда мы завтра же могли бы вчетвером

Навек себя связать пред брачным алтарем,

Пусть даже вспыхнет вновь война меж граждан Рима

И ревность обострит вражду неизмеримо.

И завтра ж ты могла б…

Не завтра — через миг.

Кто повинуется, тот медлить не привык:

Безотлагательность и точность исполненья —

Примета первая и знак повиновенья.

Но просьбы и мои отринуть не грешно.

Приказ я видеть в них приучена давно:

Язык всесильного, прося, повелевает.

К тому ж Перпенну страсть ко мне обуревает.

Он рода царского, хоть римский гражданин,

И сватает его наш общий властелин.

Так почему б мне с ним не поделиться троном,

Лишь милостью твоей за мною сохраненным?

Итак, я обречен немедля смерть принять,

Как постаралась ты сейчас мне дать понять.

Чтоб римлянин обрел в тебе жену и счастье,

Он должен обладать в стране верховной властью,

А так как к ней при мне Перпенне не прийти,

Преградой сделался я на его пути

И, только умерев, ему очищу место

И в ратном лагере и в сердце у невесты.

Что ж, покориться я готов своей судьбе:

Меня достойней он, коль скоро мил тебе.

И пусть в тот миг, когда я смерть без жалоб встречу…

Но раньше не взыщи, коль я тебе замечу,

Что с женщиной не друг на языке обид,

А неудачливый поклонник говорит.

Ты сетуешь, что я вступаю в брак с Перпенной,

Ведешь об этом речь с досадой откровенной,

Как будто впрямь влюблен в меня.

У ног твоих

Осталось умереть мне после слов таких.

Охотней предпочту жизнь за тебя отдать я,

Чем знать, что приняла другого ты в объятья.

Вот и суди, какой меня постиг удел

За то, что подавить я страсть в себе посмел,

Хоть полюбить тебя и старцу не зазорно.

Мысль о тебе прогнать я силился упорно

И убеждал себя, сгорая со стыда,

Что ждать взаимности смешно в мои года;

Когда же увидал, что унывал напрасно,

Что женихам-царям ты внемлешь безучастно,

Во мне затеплился огонь надежды вновь,

И я уже решил открыть свою любовь,

Как Аристия вдруг мне руку предложила.

Нет, голову отнюдь мне это не вскружило,

Но я считал, что тот, кто вознесен судьбой,

Обязан жертвовать отечеству собой.

К тому ж в любви к тебе Перпенна мне открылся,

И с участью своей я было примирился,

Мня, что недорого за это поплачусь, —

Украдкою вздохну, немного огорчусь

И утешенье в том найду себе, что всюду

Вождем и другом слыть великодушным буду.

Но понял я, когда последний миг настал,

Что я куда слабей, чем сам себя считал.

Сдаюсь я, госпожа, и снова повторяю,

Что и судьбу свою и жизнь тебе вверяю.

Перпенну любишь ты?

Тебе покорна я,

Но не изведала любви душа моя,

И чувство, что во мне ты возбуждаешь ныне,

Есть порождение не страсти, но гордыни.

Ты мною, как и твой Перпенна, не любим.

Мне не возлюбленный, а муж необходим,

Но лишь такой, с кем я стяжаю в браке славу,

Упрочу свой престол и укреплю державу,

В ком вся Испания защитника найдет

И кто со мной продлит мой венценосный род.

Им мог бы сделаться ты для меня бесспорно,

Когда б сопернику не уступил позорно

И с разведенной брак не стал тебе милей,

Чем с той, кто для тебя отвергла сто царей.

Но рада все забыть и все простить тебе я.

Меня ты любишь?

Но любви просить не смею.

Посмей — и тотчас я Перпенне откажу,

И браком завтра же себя с тобой свяжу.

Как осчастливило б такое обещанье

Того, кем двигают лишь страстные желанья

И для кого важна одна любовь его,

Твое ж величие не значит ничего!

Но если можешь ты мне и простить обиду,

Не вправе ни на миг я упускать из виду,

Что долг мой — твой престол над всеми вознести.

Не значит ли «простить» в твоих устах «уйти»?

Нет, это значит лишь «не оглашать прощенье».

Однако я как раз и жажду оглашенья.

Поверь, не следует событья торопить,

Чтоб этим на мятеж Перненну не подбить.

Ему, до времени его не беспокоя,

Увлечься надо дать красавицей другою,

А с Аристией брак искусно оттянуть.

Дабы ее друзей от нас не оттолкнуть.

К тому ж для нас, коль я порву с ней, горделивой,

Потерян и Помпей, супруг ее ревнивый,

Который к нам сейчас готов примкнуть, боясь,

Чтоб с ней я не вступил в супружескую связь.

Удастся ль нам, неся столь тяжкие потери,

Вернуть отечеству свободу в полной мере?

Простит ли Рим, что мы пренебрегаем им?

А что мне в том, счастлив или несчастен Рим?

Чем наградит меня он за свою свободу?

Всего лишь званием «друг римского народа»^{168},

И мне, став консулом, начнешь ты тут же сам

Законы диктовать, как остальным царям.

Нет, если вправду ты влюблен в меня, Серторий,

Стать нашим замыслам должно пределом море,

И незачем тебе менять на Авентин

Испанию, где ты сегодня властелин.

Оставь в покое Тибр — с тебя довольно Тага^{169}.

Свобода там, где всем она дана, — не благо,

Но сладостно себя свободным сознавать,

Когда удел других — в оковах изнывать;

Когда твоей стране, ярмо с себя сорвавшей,

Дивятся пленный Рим и Ро´дан^{170}, в рабство впавший;

Когда все племена твой край родимый чтят

За вольнолюбие его отважных чад.

А что касается столь грозного Перпенны,

Сговорчив у меня он станет непременно:

Умею укрощать людей великих я.

Едва ли даст плоды настойчивость твоя.

Мне нрав его знаком, и я уже предвижу,

Как, отменив ваш брак, спесивца разобижу.

Нет, искушать судьбу не надо, госпожа.

Мы повод не должны давать для мятежа —

Не до него нам. Рим навряд ли примирится

С женитьбой одного из римлян на царице.

Наш брак признает он лишь при условье том,

Что мы с тобой ему свободу принесем.

Я думаю, что все гораздо хуже будет,

Что римляне тебя за выбор твой осудят,

Сурово заклеймят, навеки проклянут,

И потому хочу, чтоб ты остался тут.

Что в Риме делать мне? И, право ж, я не знаю…

Но землякам моим мила страна родная,

И льют они в боях с одной лишь целью кровь —

Скорее победить, чтоб Рим увидеть вновь.

Мы к Тагу прикуем легко из них любого,

Коль Рим не побудим сорвать с себя оковы.

Твое правление — не то что Суллин гнет:

Никто диктатора царю не предпочтет.

Обоим рать моя равно не покорится:

Главою римлян быть не может муж царицы.

Так пусть сподвижники твои уйдут скорей

Куда-нибудь, где нет тиранов и царей:

Сумеют и без них доделать, что нам надо,

Тобой сплоченные испанские отряды.

Я Суллу низвергать нисколько не склонна,

А к Риму вашему и вовсе холодна.

Зачем мне, в брак вступив, жить там, где у народа

Едва ль не доблестью считаются разводы,

И царский титул свой менять на сан, в каком

Ты пребываешь год, чтоб стать никем потом?

И наконец, твой Рим послал тебя в изгнанье,

А от меня видал ты лишь благодеяния.

Итак, ты не пред ним в долгу — передо мной.

Употреби же нам на пользу скипетр мой.

Блажен, кто задался мечтою величавой:

Венчает он себя и в неудаче славой.

Великий римлянин! Царем великим стань,

А коль нас гибель ждет, со мною в вечность кань:

Прекрасно умереть за то, что сердцу мило.

И все ж я не хочу, чтоб слишком ты спешила.

Зачем дразнить людей, завидующих мне?

Потерпим, чтобы стать счастливыми вполне.

Помедлить, чуть схитрить, двух-трех побед добиться…

Ты знаешь, не любовь велит мне торопиться,

Но не сердись, коль я отважусь заявить,

Что в осторожности должна граница быть.

Корону я ношу, а царь, приняв решенье,

Его не делает предметом обсужденья.

Пусть каждый о себе печется с этих пор.

Ах, если б гнев тебе сейчас не застил взор…

Коль гнев и есть во мне, тревоги он слабее:

Уверенною быть хочу в своей судьбе я.

Заутра мне изволь ответить да иль нет,

Пока ж останься с тем, кто даст тебе совет.

О боги! Что уйти царицу подтолкнуло?

И что за молния в глазах его сверкнула?

Приходу нашему он, кажется, не рад.

Что о Помпее здесь в народе говорят?

Ты проводил его за город? Далеко ли?

Нашел он свой эскорт под воротами в поле,

И дальше я решил не провожать гостей.

Но должен я просить о помощи твоей.

Бросали на меня с таким презреньем взоры…

Закончились ничем у нас переговоры,

Но я не виноват.

Еще б! В делах таких…

Слагать оружие не в правилах моих,

К тому ж — не время.

Так и продолжай держаться.

Долг за друзей велит нам до конца сражаться.

Затем твой интерес, как свой, я и блюду,

Что пострадаешь ты, коль скоро я паду.

Нет спору, без тебя трудней мне будет вдвое,

Но не грозит ничто тебе сейчас бедою.

Я первый поплачусь, конечно, головой,

Но за Серторием черед наступит твой:

Сильней, после меня, всех прочих в нашем стане

Ты возбуждаешь страх и ненависть в тиране.

Нам нужно выждать год, а может быть, и два.

При чем же тут тиран? При чем тут голова?

Как так — при чем? Тебе о Сулле я толкую.

А я о той, что страсть внушила мне такую.

Предметы разные имели мы в виду.

Я думал лишь о том, что мир сулит беду,

И потому спросил, какие слышал речи

Ты в городе насчет моей с Помпеем встречи.

Что, Ауфидий, ты проведал?

Что клянет

За неуступчивость тебя везде народ.

Помпеем пущен слух, который чернь раздула:

Мол, отрекается от диктатуры Сулла

И не подписан мир досель лишь потому,

Что из тщеславья ты противишься ему.

Уже становятся глаза и речь теплее

У наших воинов при имени Помпея,

И коль не пресечешь ты быстро ложный слух,

Боюсь, пробудится в войсках мятежный дух.

Чтоб не дали они уловкам вражьим веры,

Необходимые мы тотчас примем меры;

Удары ж прочие нетрудно отвести.

Но почему бы нам на мир и не пойти?

Что в нем зазорного? Чем он тебя пугает?

А вдруг диктатор власть лишь для того слагает,

Чтоб в пурпур консульский облечь рабов своих

И Риму диктовать законы через них?

Вдруг мы, не угадав ловушку в ходе этом,

Позволим нас на смерть обречь его клевретам?

Доверчивость — вот враг, которого страшней

Нет для таких, как я, как оба вы, людей.

Когда пошли на мир с тираном мы впервые,

Им были прощены лишь воины простые,

Но Цинна, и Карбон, и Марий молодой^{171} —

Все под ножом убийц погибли чередой.

Что до меня, то пусть Помпеевы посулы

Склонят мои войска поверить в честность Суллы —

Я лучше к варварам один уйду опять,

Чем буду консульства, пока он жив, искать.

А ты…

Меня совсем не это беспокоит.

Путь к консульству мне брак с царицею закроет,

И коль поможешь ты нам заключить его,

От Рима не хочу я больше ничего

И, Лузитанией с женою вместе правя,

Окончу дни свои в почете, мире, славе.

Все это так, но я отнюдь не поручусь,

Что даст согласие она на ваш союз.

Ты знаешь, сколь горда суровая царица,

Хотя со временем, быть может, и смирится.

Прощай! Поговорим о ней в другой мы раз.

Но все-таки ответь: я получил отказ,

Иль просто свысока она тебе внимала?

Ее уход сказал и без того немало.

Да, много, но не все, и умоляю я

Мне то, что знаешь ты, поведать, не тая.

Не лгал ли ты, во мне надежды пробуждая?

Нет, слово данное я свято соблюдаю.

Царицу я люблю и все ж тебе отдам,

Хоть не пойдет она, боюсь, навстречу нам;

Напротив, возомнит, что оба мы враги ей.

Но ведь в Испании царицы есть другие.

Себя, как я с тобой, уступчивым яви

И меж цариц женой любую назови.

К ваккейской отправляй иль к илергетской^{172} свата,

Чьи настояния поддержит Вириата,

И счастье с любящей супругой обретешь.

А ты? Что обещал, то сам и отберешь?

Здесь суть не в том, что я нарушил обещанье,

А в том, что таково царицыно желанье.

Тщеславием она привязана ко мне,

В чем признавался я тебе наедине

И снова подтвердить могу свои признанья.

Так подави ж в себе любовные желанья,

Как я их подавить сумел в груди своей.

Раз дело общее для нас всего важней,

Не можем мы порвать с царицей своенравной,

Что десять лет была опорой нашей главной,

И ей препятствовать на жизненном пути

Идти туда, куда захочется идти.

Без помощи ее мы, стало быть, пропали?

Нет, погубить она погубит нас едва ли,

Но если только ты поставишь на своем,

В сношенья тайные войдет она с врагом.

Он близок, а у нас меж воинов броженье.

Вот сам ты и суди по зрелом размышленье,

Как делу нашему придется пострадать,

Коль к браку мы дерзнем царицу принуждать.

Мне разум победить любовь велит сурово,

Но сердцу не стерпеть насилия такого.

Тогда не мучь себя: живот я положу,

Но слово, всем страстям наперекор, сдержу.

Пока царица мне не отказала честно…

Но о тебе она отозвалась нелестно.

Да, выход у меня остался лишь один.

Как ты, я вновь своих желаний господин.

Не властна надо мной с минуты этой боле

Любовь, которой дал я слишком много воли.

Царице скажешь ты…

Изволь, скажу.

Нет, нет,

До завтра буду я обдумывать ответ.

А впрочем, ждать нельзя. Кем ярость овладела,

Тот понаделать бед и за ночь может смело.

Скажи царице то, что нужным сам найдешь,

А я пойду путем, каким ты поведешь.

Я восхищен тобой — и жаль тебя мне все же.

Как стражду я!

Скорблю и я с тобою тоже.

Прощай! К царице я зайду, уйму ее.

И тотчас же явлюсь на пиршество твое.

Воистину наш вождь — твой благодетель сущий!

Хотел тебе в любви помочь он, всемогущий,

Да именем своим пленил царицу так,

Что не с тобой, а с ним ее прельщает брак!

Когда ж ты наконец дерзнешь на подвиг славный,

Чтоб страсть ее к тебе из тайной стала явной,

Когда покончишь с тем, чей слишком властный вид

Твою любимую день от дня гневит?

Неблагодарною считать ее не надо,

Хоть не сулит она заранее награду.

Сама воздаст тебе царица в должный час,

Коль будет выполнен тобой ее приказ…

Молчишь? Но с чем же я предстану пред друзьями?

Свершится ль на пиру задуманное нами?

Ужели, примирясь с коварством столь большим,

Намерен ты…

Пойдем ко мне и все решим.