Его доверчивость не зря меня страшила!

Как он, любя меня, таиться мог от милой?

Он в тайну был тебя не вправе посвящать:

Вы редко, девушки, умеете молчать,

И если уж она тебе известна стала,

Ты хоть кому-нибудь ее да разболтала —

Подруге, например, с завистливой душой

Иль не умеющей хранить секрет чужой.

Добилась ты того, что ныне, Евдокия,

Лишь об Ираклии толкует Византия,

Что деспот вскорости узнает, кем и как

У смерти вырван был его заклятый враг,

Которого считал он двадцать лет за сына,

И тут уж не уйдет царевич от кончины,

А с ним и ты, в кого он пламенно влюблен,

И я, которою от Фоки он спасен.

Вот что такое, дочь, не соблюдать молчанья!

Упрекам матери вняла я без роптанья,

Но слух теперь пора и ей ко мне склонить,

Чтоб больше дочь свою в измене не винить,

Затем что следует именовать изменой

Неумолчание о тайне столь священной.

Кто ж разгласил ее? Быть может, мать твоя

Иль сам царевич?

Нет, ни ты, ни он, ни я.

О чем шумит молва? О том, что жив Ираклий,

Но о подробностях и речи нет, не так ли?

Нигде не говорят, что ты взамен него

На казнь отправила ребенка своего;

Что Фока, этого не разгадав обмана,

Воспитывать тебе доверил Маркиана,

Вместо которого — уж как, я не пойму —

Ты и подсунула царевича ему;

Что брата моего в родном он видит сыне,

Хотя Леонтия нет больше и в помине,

И что не кровь свою — Ираклия тиран

Так сильно любит в том, чье имя Маркиан.

Об этом бы давно шли толки по столице,

Случись мне где-нибудь и впрямь проговориться.

Но знают лишь одно: царевич уцелел,

А как — о том никто проведать не сумел,

И кажется, что он взялся невесть откуда:

В неведомом всегда мы склонны видеть чудо.

Иные даже мнят, что волею небес,

Чтоб Фоку покарать, из мертвых он воскрес.

Но жалует сюда он сам.

Пора приспела

С опасной тайны снять покров молчанья смело.

Встревоженный молвой тиран столь лют сейчас,

Что промедление губительно для нас.

Нет, подозрений он на счет мой не питает;

Напротив, выдумкой нежданный слух считает

И в послушании моем уверен так,

Что мнит мне навязать ему желанный брак.

Слух обо мне свести на нет он мною хочет,

В зятья Маврикию его же сына прочит

И, чтоб его венцом по праву обладать,

Сестру родную мне намерен в жены дать.

Ей ненависть, а мне боязнь кровосмешенья

С презреньем отмести велят его решенье,

Но невдомек ему, что нам союз такой

Строжайше возбранен природою самой,

И он Пульхерии, хоть та не знает страха,

Сказал, что ждет ее заутра брак иль плаха.

Я не смягчил его, и, чуть блеснет восход,

От смертного греха лишь смерть ее спасет.

Итак, не время ли притворство нам оставить,

От притеснения мою сестру избавить,

Дать мне Ираклием назваться наконец

И устранить того, кем свергнут мой отец?

Раз только казнь сестры иль брак преступный с нею

Грозят тебе сейчас со стороны злодея,

Благодарю судьбу за то всем сердцем я,

Что не в опасности покуда жизнь твоя.

Твое бесстрашие — вот чем устрашены мы.

Сдержи свой гневный пыл, царевич досточтимый,

И коль уж деспота ты не насторожил,

Под видом отпрыска его живи, как жил.

Сколь на Пульхерию ни зол тиран жестокий,

Найду я способы умерить ярость Фоки,

Расстроить этот брак иль сильно оттянуть,

Но рисковать собой не должен ты отнюдь.

Коль в этом слово дашь, я ей помочь способна.

Но вправе ль упускать мы случай столь удобный?

Хоть и неведомо, кем был распущен слух,

В народе пробужден уже мятежный дух.

Всем кажется, что длань занес судья небесный

Над тем, кто на престол взошел стезей бесчестной;

Что для того молве позволил бог разнесть

О юном отпрыске Маврикиевом весть,

Чтоб видеть в нем страна владыку приучилась

И с ним на деспота открыто ополчилась.

Народу, ждущему Ираклия давно,

Навстречу не пойти — опасно и грешно.

Вдруг имя, что принять колеблюсь я доселе,

Обманщик дерзостный присвоит в самом деле,

И Фоки трон займет, и жизни я лишусь

За то, что ныне стать самим собой страшусь?

Когда окажется он новым властелином,

Паду я вместе с тем, чьим почитаюсь сыном:

Ведь самозванца мы не сможем убедить

Мне имя и венец отцовский возвратить.

Нет, от опасности и этой средство зная,

Тебе не дам мятеж возглавить никогда я,

Но, тайну своего рождения храня,

Верь не в любовь толпы, царевич, а в меня.

Мне кажется, вполне я заслужила это.

Тебе я жизнь спасла в младенческие лета

И не остановлюсь теперь на полпути,

Но дело до конца сумею довести.

За смерть Маврикия я Фоку уничтожу,

Но совершить сама хочу и мщенье тоже.

Как был у палачей ты в детстве вырван мной,

Так будешь и венцом обязан мне одной.

Крепись, молчи и жди, иль прахом в миг единый

Пойдут все двадцать лет усилий Леонтины.

Коль ты к моим слезам не глух, свой гнев уйми,

Иначе честь свою уронишь пред людьми.

Не тщись тирана сам подвергнуть наказанью:

Увидят в этом все не кару — злодеянье.

Толпа решит, что был по воле неба он

Погибнуть от руки сыновней осужден,

И, за убитого отца отмстив по праву,

Стяжаешь ты себе отцеубийцы славу.

А если правду ты доказывать начнешь,

Молва усмотрит в ней расчетливую ложь,

Которою прикрыть ты хочешь преступленье,

И это омрачит навек твое правленье.

Я знаю, за родню мечтаешь ты воздать…

И ты туда ж? Сдаюсь. Напрасно слов не трать.

Длить бесполезный спор я не дерзну, конечно,

Ни с милою, ни с той, кому обязан вечно,

И тайну не свою не выдам никогда,

Чтоб не сочли, что мне признательность чужда.

К тому ж любой мой шаг — ребячество пустое,

Покуда мать твоя не объявила, кто я;

Да и престол не мне — тебе принадлежит:

Чтоб я его стяжал, Леонтий был убит,

И, власть вручив сестре, лишь заплачу я брату

За то, что у него взял жизнь взаймы когда-то.

Нет, я тебя избрал возлюбленной своей

Не потому, что долг хотел отдать скорей;

Но мысль о нем свела меня с тобою властно,

Любовь к тебе во мне питала ежечасно

И так усилила сиянье глаз твоих,

Что ночью кажется теперь мне день без них,

Верь, в Византии я мечтаю воцариться

Лишь для того, чтоб ты была императрицей,

И только потому веду игру с судьбой,

Что жажду разделить свой выигрыш с тобой.

Легко бы избежать я мог кровосмешенья,

Покинув этот край в порыве отвращенья,

Но коль отвергну сан, что ты носить должна,

Его из-за меня ты будешь лишена,

И должником твоим придется мне остаться.

Решай, когда и как нам лучше рассчитаться.

Коль власть захочешь взять, вели занять мне трон.

Но, за сестру боясь, просить я принужден,

Чтоб с матерью вдвоем вступились за нее вы,

Иль действовать я сам примусь заутра снова.

Забудь, царевич, страх и верь моим словам:

Я ни казнить ее, ни обвенчать не дам.

Мне притворяться, дочь, не следует с тобою.

Раз ты любима им, я все тебе открою

И посвящу тебя во все свои дела,

Чтоб ты мне на своем поставить помогла.

К царевне подлинный наш Маркиан привязан.

Внушим ему, что он спасти ее обязан:

Пусть, страстью движимый, восстанет на того,

Кто угрожает нам и породил его.

Коль я Леонтия им подменить решилась

И сына кровного из-за него лишилась,

То лишь затем, чтоб он, когда наступит час,

Стал, повинуясь мне, отмстителем за нас.

К отцеубийству мной он предназначен.

Боже!

Нам слова этого бояться, дочь, негоже.

Пусть деспота сразит сыновняя рука,

Затем что для него другая казнь мягка.

Коль небо молнии на Фоку пожалело,

Отцеубийством мы ее заменим смело,

А коль мятежный сын отца не порешит,

Сыноубийство тот немедля совершит,

И за Леонтия, погибшего безвинно,

Сын иль отец прольют кровь иль отца иль сына.

Мой замысел сулит им смерть — и поделом.

Ценой их жизней мы Ираклия спасем.

Но спорю, покарать отца такого надо,

Но разве сын такой не заслужил пощады?

Ужель во зло ему, чьи мысли так чисты,

Его неведеньем воспользуешься ты?

Нет, отпрыск деспота не стоит снисхожденья.

Злодейств отцовских груз влачит он от рожденья,

И сколько совершенств в нем ни заключено,

Вина родителя кладет на них пятно.

Здесь Экзупер. Он ждет у госпожи приема.

Вот неожиданность! Я с ним едва знакома.

Впусти его.

Но чем был приведен сюда,

Ко мне, которая ему совсем чужда,

Он, чей отец казнен безжалостным тираном?

Есть тайна некая в его приходе странном…

Дочь! Я была права: язык — твой худший враг.

Ираклий, госпожа, нашелся.

Видишь?

Как…

Молчи!

Давно ли?

Нет, не будет часу даже.

Он императором, конечно, взят под стражу?

Тиран еще о нем никем не извещен.

Неужто?

Госпожа, не бойся: вот и он.

Здесь лишь Леонтий.

А, довольно лицемерить!

Могу ли я письму Маврикия поверить?

Поддельным нам его иль подлинным считать?

Родитель, госпожа, он мой иль ты мне мать?

Прочти скорей письмо, знакомый почерк вспомни

И напрямик ответь, лжет или нет оно мне.

«Обманут Фока оттого,

Что выдать палачам ребенка своего

Взамен Ираклия сумела Леонтина.

Пусть те, что до конца остались мне верны,

Окажут помощь ей в спасении страны,

И чтят в Леонтие Маврикиева сына.

                        Маврикий».

Письмо не лжет. Пеклась я о тебе в тот миг,

Когда в столицу рать ввел Фока-бунтовщик.

Тебя мне поручив, почтил меня Маврикий,

И оправдала я доверие владыки.

В темницу бросили с ним четырех сынов,

А пятого я скрыть сумела от врагов,

Но найден быть он мог с минуты на минуту,

И сын мой отдал жизнь, чтоб сохранил свою ты.

На муку смертную ты мною выдан был,

Но имя, а не плоть твою тиран убил.

Мой долг пред тем, чей трон захвачен гнусным Фокой,

К самой себе меня заставил быть жестокой:

Под топором погиб не ты — мой сын родной.

Злодей дался в обман, что был подстроен мной,

И сжил взамен тебя Леонтия со свету.

Ах, государь, не ставь в вину мне слабость эту!

За отнятую жизнь хотя бы вздох вернуть

Мне преступлением не кажется отнюдь.

На время заглушить я зов природы властна,

Но голоса лишать ее не тщусь напрасно.

Моей уловкой так был Фока ослеплен,

Что благосклонностью ко мне проникся он

И весь наш дом взыскал щедротами своими,

Но докучать тебе я не желаю ими.

Я тайну от тебя скрывала сколь могла,

Затем что выжидать принуждена была,

Покуда доблестью ты не докажешь миру,

Что, без сомнения, рожден носить порфиру,

И случай нам не даст надежду на успех,

Как дал сегодня слух, что на устах у всех.

Поскольку твой отец, не зная о подмене,

Ничем не подтвердил твое происхожденье,

Боялась я, что, коль о нем скажу одна,

Поверить не дерзнет моим словам страна.

Тиран Маврикия не сразу обезглавил.

Он казнь сынов узреть сперва его заставил.

Подмену видя, тот хотел ей помешать,

Но было палача уже не удержать;

Когда ж над жертвою секира проблистала,

Расчета обличать обман уже не стало.

Маврикий Феликсу, пришедшему в тюрьму,

О тайне рассказал и дал письмо ему,

Надеясь, что в свой срок тебе твои признанья

Поможет подкрепить подобное посланье.

Недавно в смертный час открылся Феликс мне

И молвил: «Экзупер! Тебе, своей родне,

Я завещаю трон вернуть монарху снова

               И за отца отмстить сурово».

Я, тайной завладев, проверил наперед,

Какое действие она произведет:

Слух о тебе пустил, царевич, по столице,

Дал, втайне от тебя, ему распространиться

И, убедясь, что ждет тебя народ давно,

Всех, кто тирану враг, сумел сплотить в одно,

Хоть тем, что знаю сам, не поделился с ними.

В тебе им дорого покуда только имя,

И только этим вот двум женщинам сполна

Известно, что из них содеяла одна.

Ответ на свой вопрос услышал от нее ты

И должен ей воздать теперь за все заботы.

Народ готов восстать, друзья тебе верны,

Тиран дрожит, его клевреты смущены.

Вели же нам страну от деспота избавить

И, низложив его, с позором обезглавить.

Так поражен я тем, что услыхал от вас,

Что трудно с мыслями собраться мне сейчас.

Я помнил, госпожа, с пелен, что всем обязан

Той, с кем, как полагал, сыновним чувством связан,

Но долг мой больше стал, с тех пор как понял я,

Что, жизнь мне подарив, ты все ж не мать моя.

Однако не хочу благодарить тебя я

Сейчас, когда в таком смятенье пребываю.

Ты знаешь, я любил, и вот сестрой моей

Вдруг стала девушка, что жизни мне милей.

Я обретаю трон, возлюбленной лишаясь,

О том, что потерял, всем сердцем сокрушаюсь,

Противоборство чувств унять бессильно тщусь

И меж отчаяньем и торжеством мечусь.

Но честь велит забыть мне о тоске бесплодной.

Возглавить я готов союз ваш благородный

И скоро, Экзупер, приду к друзьям твоим,

Но дай нам с госпожой поговорить одним,

А сам тем временем устрой все чин по чину,

Так, чтоб, убив отца, вреда не сделать сыну:

Лишь кровь в нем общая с тираном, но из жил

Дурную эту кровь в сраженьях он излил.

Тебе ответим мы слепым повиновеньем

И будем ждать тебя царевич, с нетерпеньем.

Я верю, госпожа, что ты была всегда

Своекорыстия презренного чужда

И в тайну не дала проникнуть мне доныне

Лишь по изложенной сейчас тобой причине.

Другие бы сочли все это за обман:

Мол, любит дочь твою царевич Маркиан,

И материнскому тщеславью поддалась ты,

Для чада кровного взалкав верховной власти,

А мне, дабы смягчить печальный жребий мой,

Внушив уверенность, что я твой сын родной.

Но мысль подобную с презреньем отстраняя,

Одно тебе в вину я все-таки вменяю:

Зачем дала мне ты, кого я чтил, как мать,

Кровосмесительной любовью воспылать?

Зачем позволила к сестре питать влеченье?

Я рассказала б все тебе до обрученья,

Хоть Фока бы и так не допустил его —

Царевну прочит он за сына своего.

Хотела, государь, я, чтобы, движим страстью,

Ты доблестью стяжал себе права на счастье

И, видя, что тебе отказывают в нем,

Бесповоротно стал обидчику врагом.

В своих надеждах я ничуть не обманулась:

Любовь в тебе враждой к тирану обернулась,

Да и рука твоя была б в бою слабей,

Когда бы силу страсть не придавала ей.

Царевич! До конца иди дорогой славы,

И в миг, когда грозит Пульхерии расправа…

Не лучше ль, чтоб я сам к тому ее склонил,

Чего насилием добиться деспот мнил?

Любя меня, она противилась тирану,

Но в этом смысла нет, раз я ей братом стану,

А кто ж ее руки достойней, чем мой друг?

Что в голову тебе взбрело, царевич, вдруг?

Да то, что партии мешая столь прекрасной,

Я, как мне кажется, пойду на риск напрасный

И слишком поспешил, решив возглавить тех,

Чей дерзкий замысел едва ль сулит успех.

Проникнуть к деспоту им не позволит стража.

Но если им убить его удастся даже,

Стыдиться буду я до гроба, что взошел

Ценою низкого злодейства на престол.

Не подобает ли мне, воину, с тираном

Померяться лицом к лицу на поле бранном

И власть законную вернуть себе в бою,

Отмстив тому, кто встарь сгубил мою семью?

Вот это обсудить я и намерен с тою,

Кто из возлюбленной мне сделалась сестрою.

Вы ж обе…

Государь, постой! Поговорим.

Мне в этот трудный миг совет необходим,

А у тебя сейчас, прости уж ради бога,

И без Ираклия забот чрезмерно много.

Не сомневаюсь я, что ты честна со мной,

Но наставлений жду лишь от души родной.

Прощай!

Все путь сейчас мне преграждает к цели.

Себя всесильной мня, бессильна я на деле

И вижу, милостям судьбы теряя счет,

Что прахом замысел мой дерзостный идет,

Как будто некая таинственная сила

Мои усилия свести на нет решила.

Письмо, которое принес мне Маркиан,

Сильней, чем я сама, ввело его в обман,

И сын родителя возненавидел яро,

Но в миг, когда занес он руку для удара,

Природа, вопреки намереньям моим,

Воздвигла тайную преграду перед ним.

Обманут правдой он, но не прельстился ею;

Спасает то, чему душой враждебен всею,

И не предотвратить, но облегчить, боюсь,

Кровосмесительный попробует союз.

По крайней мере, мать, могла ты убедиться,

Что слух не мною был распущен по столице;

Но я дивлюсь, зачем тебе, чтоб был лишен

Ираклий имени и прав на отчий трон,

К которому вполне способны стать ступенью

Письмо и данное тобою подтвержденье?

Коль Маркиану впрямь достанется престол,

Захочет ли терять он то, что приобрел,

И возвратить, едва назад возьмешь ты слово,

Власть императору наследственному снова?

Столь любопытной быть не надо, дочь моя,

Но повторяю вновь, что все улажу я.

Пойдем-ка поскорей отыщем Экзупера

И с ним подумаем, какие взять нам меры.