Крисп! Хоть слепит глаза корона горделиво,

Брильянты, что на ней горят, всегда фальшивы,

И ощущаем мы, лишь восходя на трон,

Всю тяжесть скипетра, который нам сужден.

Те радости, что власть сулит на расстоянье, —

Источник вечного и тайного страданья:

Боязнь лишиться их мешает их вкушать.

Занять престол легко, но трудно удержать,

Особенно таким, как мне, простолюдинам.

Безвестный воин, стать сумел я властелином,

Но пурпур, что добыл преступным мятежом,

Преступным вынужден отстаивать путем,

А чем я головы усердней отсекаю,

Тем на себя грозу вернее навлекаю.

Тиран, посеявший боязнь и гнев в сердцах,

Пожнет в свой день и час отчаянье и страх.

От них я двадцать лет, что правлю, не избавлен.

Мой трон на трупах тех, кто мной казнен, восставлен —

Всех опасался я и потому губил

Любого, кто царить меня достойней был.

Но кровь Маврикия с его пятью сынами,

Что на глазах отца убиты палачами,

Напрасно пролита, коль скоро стать она

Орудьем моего свержения должна;

Коль двадцать лет спустя считают почему-то,

Что избежал один царевич смерти лютой;

Коль веру этому враждебный мне народ,

Как ты доносишь, Крисп, с охотою дает;

Коль волен первый же обманщик самозваный

В Константинополе затеять бунт нежданный,

И чернь, обретшая кумира наконец,

За лжецаревичем ворвется во дворец.

Но кто ж это молвой был поднят из могилы?

Ираклием его столица окрестила.

Смутьяны бы могли быть поумней чуть-чуть:

Я именем таким не устрашен отнюдь.

Для всех настолько смерть Ираклия бесспорна,

Что ясно каждому, сколь эта басня вздорна.

Он был еще так мал, что раненный копьем,

Вдруг начал истекать не кровью — молоком,

И в миг, когда смотрел на это я в испуге,

Меня настигла весть про смерть моей супруги.

Еще мне помнится, что прятал от меня

Какой-то доброхот ребенка два-три дня,

Но помогла дитя найти мне Леонтина,

За что я отдал ей на воспитанье сына:

Мой Маркиан, когда остался сиротой,

Был тех же лет, что тот, кто смерти предан мной.

Нет, этот слух нелеп, коль поразмыслить здраво.

Но легковерному народу он по нраву.

С ним тем не менее покончить навсегда —

А значит, бунт пресечь — ты можешь без труда.

Убив Маврикия со всей родней мужскою,

Ты дочь его в живых оставил с целью тою,

Чтобы с Пульхерией потом вступил в закон

Твой сын, которому ты завещаешь трон.

Отец ее и дед — Маврикий и Тиберий,

А к ним народ досель в такой привязан мере,

Что позабудет он, как ты венец обрел,

Коль их наследнице достанется престол,

И не прельстят толпу смутьяны тенью брата,

Когда сестрой бразды правленья будут взяты,

Но с браком поспеши: в бою излишне рьян,

Собой сто раз на дню рискует Маркиан.

С войны последней он лишь чудом возвратился,

Не будь Леонтия, ты с сыном бы простился:

Лишь доблесть этого отважного бойца

Спасла царевича от плена иль конца.

Так пусть, коль смерть ему назначит рок жестокий,

Останется нам внук Маврикия и Фоки,

Чтоб люди, первого из дедов в нем любя,

Перенесли с него любовь и на тебя.

Давно бы эту мысль привел я в исполненье,

Но все препятствует ее осуществленью.

Мой сын с Пульхерией сошелся только в том,

Что в гроб обоим лечь милей, чем жить вдвоем.

Единые в своей взаимной неприязни,

Они наперекор идут мне без боязни.

Царевне — той совсем невыносим мой вид,

И хоть она еще приличия хранит,

Скорбь об отце ее, надменную, снедает

И каждый миг бросать мне вызов побуждает.

За это не на ней — на мне лежит вина:

Так матерью своей воспитана она,

А ту я пощадил, решив, что примирится

За доброту мою со мной императрица.

Правителю нельзя жалеть людей таких:

Кто уступает им, тот спесь вселяет в них.

Законна сила там, где просьбы были втуне.

Вот этим я путем царевну и приструню.

За нею послано, и здесь она сейчас

Услышит от меня не просьбу, но приказ.

Она пришла.

Оставь, Пульхерия, бунтарство.

Мы, медля с браком, вред наносим государству.

Давно необходим нам цезарь, и его,

Царевна, ты родишь от сына моего.

Не слишком у меня чрезмерные желанья,

Коль я тебя прошу за все благодеянья,

Которым с детских лет ты потеряла счет,

Лишь об одном — моих не отвергать щедрот.

Принять их от меня — честь, а не униженье.

Мой сын и мой венец достойны уваженья,

И счастлив я тебе их предложить опять,

А ты не помышляй мне снова отказать.

Я взять свое добром иль силой не премину.

Не чтишь во мне отца, так бойся властелина:

К повиновению он может привести

Тех, чью привязанность не в силах обрести.

Покуда выбирать давали мне спокойно,

Отстаивать себя старалась я пристойно

Из благодарности к тому, от чьих щедрот,

Как ты везде трубил, Пульхерия живет.

Но раз теперь себя ты выказал тираном,

С тобой начистоту поговорить пора нам,

Дабы усвоил ты, гонитель мой, что я —

Дочь императора, а не раба твоя.

Ты должен был себе поставить целью главной

Скрыть от меня, кто я и кто отец мой славный,

Коль впрямь меня мечтал настолько ослепить,

Чтоб захотелось мне твоей невесткой быть.

Подумай, чем прельстить меня ты хочешь ныне

И что мне за нужда в твоем венце и сыне,

Коль твой венец и так неоспоримо мой,

А сын — не пара мне, раз он рожден тобой?

Ты щедростью меня отнюдь не восхищаешь:

Ведь коль твой сын со мной разделит мой венец,

По праву им владеть ты сможешь наконец.

Сегодня ты для всех тиран и узурпатор,

А не потомственный, законный император,

Но веришь, что тебя признают таковым,

Коль я вступлю в закон с наследником твоим.

Ты, истребив мой дом, одной мне дал пощаду,

Но этим предо мной бахвалиться не надо:

Причиною того, что я досель цела,

Не милосердие — политика была.

Расчет — вот что тебя ко мне расположило:

Ты сохранил меня, чтоб я тебе служила,

И предлагаешь мне свой ненадежный трон,

Чтоб под тобою впредь не колебался он.

Узнай же, какова Пульхерия на деле,

И позабудь свои несбыточные цели.

Я помню, что престол, где ты воссел, тиран,

От крови моего отца еще багрян;

Поэтому владеть им не желаю вновь я,

Покуда кровь на нем твоей не смыта кровью,

Покуда на него по мертвому врагу,

Как по ступеньке, я подняться не могу.

В тебе ни чтить отца нет у меня причины,

Ни, уж тем более, бояться властелина:

Не вынудят меня страшиться иль любить

Злодея, что велел моих родных убить.

Молчал я потому, что вызнать мне хотелось,

Чем объясняется твоя, царевна, смелость,

Но докажу теперь, тебя, как встарь, любя,

Что тешишь ты пустой надеждою себя.

Не мни, что на твоем наследственном престоле

Без помощи твоей не усидеть мне доле:

Я двадцать лет венец и без нее носил,

По праву выбора, что войском сделан был.

Трон — не имущество, что к детям переходит.

Лишь войско на него правителя возводит,

И в день, когда оно меняет выбор свой,

Прощается былой избранник с головой.

Маврикия, увы, постигла та же участь,

И я его казнил, от состраданья мучась,

Но зная, что нельзя на это не пойти,

Коль я хочу страну от новых смут спасти.

Однако, трон вернуть его семье мечтая,

В живых оставил дочь покойного тогда я,

А ныне от меня принять прошу ее

То, что он потерял и что давно — мое.

Как заявлять простой мисийский^{100} сотник смеет,

Что на престол права законные имеет

Он, на кого каприз толпы бунтовщиков

Случайно возложил венец моих отцов!

Как тот, кто к власти шел стезею преступленья,

Кто всех моих родных обрек на истребленье,

Оправдывать себя дерзает тем, что он

Страну от новых смут спасать был принужден!

Но тратишь ты слова передо мной впустую,

Что в свой черед тебе сейчас и докажу я.

Знай: в Византии власть, хоть ею и у нас

Случалось завладеть мятежнику подчас,

Наследственной всегда считалась в полной мере.

Маврикия, как тесть, поставил к ней Тиберий,

А так как через них моя семья ведет

От Феодосия и Константина род^{101},

То опозорила б себя я безвозвратно…

Ну что ж, коль власть — твоя, возьми ее обратно

И можешь говорить, мой щедрый дар кляня,

Что добрым сделало раскаянье меня,

Что холю я тебя и осыпаю лестью,

Чтоб тени жертв моих мне не грозили местью, —

Короче, можешь все, что хочешь, утверждать,

Чтоб ярости своей и скорби выход дать,

А я смирю себя и вытерплю в молчанье

Ту злобу, что в тебе селят воспоминанья.

Но сын мой здесь при чем? Как, будучи грудным,

Мог причинить он вред сородичам твоим?

И разве, доблестью столь щедро наделенный,

Не стоит он того, чтоб обладать короной?

В чем он моих надежд сполна не оправдал?

Кто благороднее царевича видал?

Не наделен ли он, как ты, душой такою…

Достоинства его — одно, твой грех — другое.

Их в нем достаточно, чтоб всех владык затмить,

И научилась я, твой враг, его ценить.

Да, восхищаюсь я все больше Маркианом,

Его отвагу чту, дивлюсь деяньям бранным

И лишь добра ему желаю оттого,

Что от меня твой сын не хочет ничего,

Что равнодушием ко мне он осуждает

Того, кто в брак вступить меня с ним принуждает,

И что печаль, его гнетущая сейчас,

Оправдывает мой решительный отказ.

Герой, хотя и сын преступника, к несчастью,

Он был бы мной любим, не будь рожден для власти:

Трон, на который он взойдет тебе вослед, —

Вот то, из-за чего я отвечаю «нет».

Ужель ты думаешь, что вправду я забыла,

Чья длань кровавая мою семью сгубила,

И сыну твоему наследника рожу,

И этим палача у власти утвержу?

Нет, коль ты вправду мнишь, что отделить сумею

Я сына от отца, героя от злодея,

Власть отдели и сам от сына своего,

Мне предложив одно: ее или его.

Подумай… Если же для Фоки оскорбленье —

Узнать, что женщина взяла бразды правленья,

Есть человек, меня достойнее стократ:

Мой брат Ираклий жив, как всюду говорят,

И спор о власти он оружием уладит.

С престола прочь, тиран, — на нем монарх воссядет!

Ужель, спесивица, в тебе так поднял дух

Неясный и ничем не подтвержденный слух

О неком призраке, восставшем из могилы?

На веру явный вздор принять ты поспешила,

Но…

Знаю, это ложь: чтоб завладеть венцом,

Ты истребил, злодей, весь наш злосчастный дом,

Но так желаю я тебе конца дурного,

Что самозванцу быть пособницей готова.

Коль он Маврикия зовет отцом своим,

То, без сомненья, схож хотя б немного с ним,

И больше прав дает на трон и на господство

В сравнении с тобой ему такое сходство.

Распущенный им слух поддержан будет мной.

Я клятвой подтвержу, что он мой брат родной,

И почести ему воздать как властелину

При взбунтовавшемся народе не премину.

А ты, коль у тебя случайно совесть есть,

От трона отрекись, как отреклась я днесь,

И должное себе воздай, не отлагая.

Тебя казнив, воздам его себе сполна я.

Я добр, но ставлю долг превыше доброты.

Исчерпала до дна мое терпенье ты.

Побои заслужил трус, бить себя дающий.

Когда все сходит с рук, наглец смелеет пуще.

Кричи, грози, бесись, бахвалься что есть сил,

Верь слухам, кто бы их тайком ни распустил,

Тщись в мыслях на меня нагнать любые страхи,

Но завтра вступишь в брак иль встретишь смерть на плахе.

Я в выборе своем не затруднюсь никак:

Не смерть меня страшит, а ненавистный брак.

Что хочешь говори, когда не надоело.

Приблизься, Маркиан, и выслушай, в чем дело.

Сжить со свету, забыв признательность и стыд,

Вот эта фурия отца и сына мнит.

О лже-Ираклии был слух распущен ею,

Она сулит признать его родней своею,

Но справиться решил я с ней ценой любой:

Заутра ждет ее иль казнь, иль брак с тобой.

Мой государь!..

Изволь внимать без прекословья.

Как ни растроган я родительской любовью,

Происхожденье, сан и долг мой, наконец,

Велят мне заявить, что ты не прав, отец.

Ты впал в чрезмерное самоуничиженье,

Решив, что без нее грозит нам низверженье.

Излишен этот брак — и без него мой род

Мне право быть твоим преемником дает.

Я горд и даже власть стыжусь считать за счастье,

Коль скоро женщине обязан этой властью.

Что ж! Пусть она умрет, коль не нужна тебе.

Подумай, государь, и о своей судьбе.

Мы разъярим толпу, которой мил Маврикий,

Коль сгубим дочь ее покойного владыки.

Слух об Ираклии столицу взволновал,

А казнь Пульхерии к восстанью даст сигнал.

Нет, чтобы вынудить спесивицу смириться,

Другую возведем мы в сан императрицы,

А эта с подданным пускай вступает в брак…

Маврикий и в гробу мне столь опасный враг,

Что сыну мнимому его не склонен дать я

Союзника в лице доподлинного зятя.

Есть у меня друзья, которые на ней…

Там, где на ставке трон, не может быть друзей.

Он все глаза слепит, и недругом к тому же

Сумеет сделать нам она любого мужа.

Я тверд: она умрет.

Ах, не препятствуй мне

Из мира этого уйти к своей родне!

За смерть мою воздаст та молния, которой

Господь с лица земли сотрет тирана скоро,

И переполнить казнь Пульхерии должна…

Вот видишь, сын, как нам признательна она!

Я приговор изрек. Коль к ней питаешь жалость,

Добейся от нее, чтоб свадьба состоялась,

Не то — и в этом я клянусь последний раз —

Ей завтра умереть придется за отказ.

Зря он надеется, что я, тебя жалея,

Руки твоей искать желанье возымею.

Оправдан твой отказ: известно мне давно,

Что нам твой дом с моим связать не суждено.

Ждет нас удел иной по воле Всеблагого:

Другую я люблю и любишь ты другого.

Женой Леонтия ты рада будешь стать,

А я его сестрой мечтаю обладать.

Привязанность к тебе питает этот воин,

Я Евдокиею вниманья удостоен,

А Леонтина, мать почтеннейшая их,

Глядит на нас с тобой, как на детей родных,

И будь уверена, что уз любви подобной

Вовек не разорвать угрозе самой злобной.

Да, знаешь ты, к чему стремлюсь я всей душой.

Леонтий в ней царит, а мне он дан тобой,

И умножает в нем, царевич, эта милость

Все те достоинства, какими я пленилась.

Но думать о земном я не желаю впредь:

Не до любви тому, кто должен умереть,

И дух наш в этот миг, перед путем далеким…

Нет, не склонимся мы пред деспотом жестоким,

С которым признавал досель свое родство

Я для спасения, царевна, твоего.

На горести твои всем сердцем откликаясь,

Я от сыновних чувств сегодня отрекаюсь

И рву с отцом, коль он тебе желает зла,

И счастлив буду смерть принять, чтоб ты жила.

Вот почему меня страшит не брак насильный,

Не мысль, что скоро я усну во тьме могильной,

А то бесстрашие, с которым ты идти

Готов на риск любой, дабы меня спасти.

Царевич! Покорись и, в брак вступив с царевной,

Не допусти, чтоб вас постиг конец плачевный

Для блага тех, к кому любовью вы полны,

Над участью своей вы сжалиться должны.

Пусть доблесть сына вам преодолеть поможет

Ту ненависть, что в вас отец всечасно множит.

Из-за меня ему не дайте вас лишить…

Что ты, Леонтий, мне пытаешься внушить?

Ты в битве спас меня, и у тебя в награду

Я отниму твою единую отраду,

И, самовластному тирану покорясь,

Свое достоинство втопчу навеки в грязь,

И, милой изменив, царевну обездолю,

И стану сам себе противен поневоле!

Тебя я знаю, друг, и долг тебе плачу.

Пока несчастлив ты, я счастья не хочу.

Коль ты Леонтию, царевна, всех дороже,

Тебе и Маркиан слугою будет тоже:

Они — одно, хоть их различны имена.

Но в миг решительный решительность нужна.

Попробую сейчас я обратиться к Фоке,

Моля, чтоб отменил он приговор жестокий,

А если нет — ему я сделаюсь врагом,

Хоть сыном слыл его, а он — моим отцом.

Да, чтоб своих друзей не дать свести в могилу,

Я применю, коль то потребуется, силу,

И если будет мной насильник пощажен,

Пусть лже-Ираклию достанется мой трон!

Прощайте же!

Прощай, царевич благородный,

Столь со своим отцом-преступником несходный,

Столь славы и венца достойный! Как, тиран

Фока, от тебя родился Маркиан!

Но восхищаясь им, Леонтий мой любимый,

Не в страхе ждать грозы, а действовать должны мы.

Найдутся в городе сторонники у нас.

Народ волнуется. За дело сей же час!

Так честь тебе велит, а я в успех твой верю.

Но ты заложницей останешься у зверя,

И руки мне скует боязнь, что головой

Заплатишь ты за бунт, который поднят мной.

На все приходится в опасности решаться.

Там, где везде беда, смешно беды бояться.

Пойдем обдумаем, какие средства есть

Удар без лишних жертв и побыстрей нанесть.