Царевич, правда ли, что в дерзком ослепленье

Мое уныние, и вздохи, и томленье

Вы объясняете — твой брат или ты сам —

Любовью…

Госпожа! Могло ль помниться нам,

Что мне или ему даришь расположенье?

Не столь заносчиво у нас воображенье.

Я знаю, как я мал в сравнении с тобой,

Еще скромней мой брат, соперник милый мой.

Но вырвались в тот раз твои слова из сердца,

И счастья высшего нам приоткрылась дверца:

Мы тронули тебя, и даже, может быть,

Ты одного из нас готова полюбить.

Такого чуда ждать — не дерзкое ль безумство?

Не доверять тебе — но это ль не кощунство?

Ты снизошла до нас, вручив надежды нить,

И мы бесценный дар не смеем уронить.

Во имя пламени, поистине святого…

Учтивость вырвала незначащее слово,

И, окрыленные в тщеславии своем,

Все ваши чаянья вы строите на нем.

Того, что сказано, я отрицать не буду,

Но если нет заслуг, то не бывать и чуду.

Не из-за вас томлюсь, не вы причина мук:

Передо мной встает убитый мой супруг,

Необоримое гнетет воспоминанье,

И рвется из груди невольное стенанье.

Так будьте доблестны и встаньте за отца!

Тебе, прекрасная, мы отдали сердца,

Что сердце отчее в себя сполна вместили.

Ты плакала о нем, о нем и мы грустили.

Ревнивою рукой то сердце пронзено,

Но в брате и во мне вновь ожило оно,

Дабы по-прежнему к тебе любовью биться,

Тобой дышать и жить, к тебе одной стремиться.

Нам помыслы отца в наследие даны —

Как доказать еще, что мы — его сыны?

Когда бы в вас, как в нем, сердца любовью бились,

К чему стремился он, к тому б и вы стремились,

Что он свершить хотел, свершили бы тотчас.

Но если слишком тих тот замогильный глас,

Я повторю тебе отчетливо и внятно,

Чтоб ты уже не мог истолковать превратно

Произнесенные не в первый раз слова:

Отмсти за смерть отца.

Отмщу, но ты сперва

Убийц поименуй.

Сколь память прихотлива!

Ты имя матери успел забыть? О диво!

Царевна! Назови, во имя всеблагих,

Или других убийц, иль мстителей других.

Итак, ты путь избрал и до конца намерен

Его держаться?

Да. Для всех троих он верен.

Молю, прерви мне жизнь и кровь мою пролей,

Где вместе кровь отца и матери моей!

Ты поверяла нам веленья грозной тени,

В них отзвук и твоих заветных устремлений:

Когда своей рукой вот эту грудь пронзишь,

Царицу покарав, ты за царя отмстишь.

Но, долг исполнив свой и душу успокоя,

Царевна, не забудь: я не один, нас двое.

Твоими чарами брат навсегда пленен —

Я умереть готов, чтоб стал супругом он.

Злодейство матери моей искупишь кровью,

А за любовь отца ему воздашь любовью,

И в поколениях пример оставишь ты

Высокой доблести и щедрой доброты.

Молчишь? Потупилась? Ужели ты не рада

И не влечет тебя ни кара, ни награда?

Моя любовь к тебе негаснущим огнем…

Нет больше сил молчать!

По-прежнему о нем

Вздыхаешь и скорбишь? Лишь к мертвому стремишься?

Царевич, уходи, а если возвратишься,

То брата приведи: борьба не так страшна,

Когда с обоими бороться я должна.

С тобой наедине невольно я слабею…

Как я была смела, как я теперь робею,

Как трудно вымолвить — один из вас любим…

Не злоупотреби признанием моим!

Мне, гневной, надлежит безмолвствовать сурово,

Но ты передо мной — и выскользнуло слово,

Не вынесла любовь жестокой немоты.

Мой вздох к тебе летел, избранник сердца — ты.

Но долг стоит меж нас незыблемой стеною.

Не упрекай меня, ты сам тому виною,

Ты укрепил его, когда сказать молил,

Нарушив договор, кто из двоих мне мил.

Убит из-за меня отец твой благородный,

И если — о пойми! — мне выбор дать свободный,

Без колебания любовь я подавлю

И только мстителю скажу в ответ «люблю».

Я вправе требовать, ты вправе, негодуя,

Мне в этом отказать; другого и не жду я.

Быть может, холодом сменился бы мой пыл,

Когда бы, ослабев, любви ты уступил:

Не столь высоко чту отмщения веленье,

Чтоб награждать собой такое преступленье.

Нет, лучше договор покорно соблюсти

В надежде сладостной друг друга обрести.

Мне все запрещено, все, даже и признанье…

Я силы черпаю в своем высоком званье:

Печалясь и любя, любовь я усмирю,

Затем что мой удел — принадлежать царю.

С тобою или с ним воссесть мне на престоле,

От матери твоей жду новой этой доли,

Но чаянья мои с тобою, Антиох,

А если трон — ему, тебе — мой каждый вздох.

Вот что своей любви дозволить мне возможно,

Вот в чем твоей любви клянусь я непреложно.

Я счастья для него, как для себя, хочу,

Пусть торжествует он — в том радость отыщу.

Скорбит любовь к тебе, ликует нежность к брату…

Благословлю богов, обрекших на утрату,

И, всех своих надежд увидев тлен и прах,

От горя я умру с улыбкой на губах.

Царевич! Если так угодно высшим силам,

Что мне вовек не звать тебя супругом милым,

Знай, что люблю… Нет, нет, мой разум изнемог.

Ты любишь ли меня? Тогда не будь жесток,

Свиданий не ищи, они как соль на рану…

Увидимся с тобой, когда царицей стану.

Сбылись мои мечты! Ты выиграла бой,

Любовь-владычица! Победа за тобой,

Но там, где правит месть, победы этой мало:

Чтоб над свирепостью добро торжествовало,

К нему, всесильная, на помощь поспеши,

И нежность к сыновьям ты матери внуши;

Пусть кроткой жалости целебное дыханье

Ревнивого огня потушит полыханье.

Царица-мать идет!.. О дай, любовь, мне власть

Иль умягчить ее, иль тут же мертвым пасть!

Что скажешь? Трон отдать Селевку ли, тебе ли?

Но знаешь только ты, что боги повелели.

Ты знаешь, он тобой заслужен или нет.

О госпожа, убей, но выслушай ответ!

Ты время потерял, и твой ответ не нужен:

Селевком, не тобой, державный трон заслужен,

Затем что преданность твой брат мне доказал.

Уже свершилась месть. Ты, сын мой, опоздал.

Как не сочувствовать подобному несчастью?

Не легче ль смерть принять, чем распроститься с властью?

Я средство предложить могла бы, но оно

Так страшно для двоих, неверно и черно…

Его назвав тебе, умру… А, впрочем, что же,

Державы и венца ужели жизнь дороже?

Есть средство верное — оно в твоих руках

И в чистоте своей вселить не может страх.

За наши горести лишь ты одна в ответе:

Царевну потеряв, утратим все на свете,

Затем что брат и я боготворим ее.

Пронзило нам сердца веление твое.

Об этом говоря, твои обиды множим,

Но так нам тяжело, что мы молчать не можем,

Мы чаем: если гнев затмил твои глаза,

Проникнет сквозь покров горючая слеза,

И в жалости твоей мы сыщем исцеленье.

Нет, это ты, не я во власти ослепленья:

Как ты дерзнул со мной так говорить, мой сын?

Не мнишь ли, что уже ты полный властелин?

Но, госпожа моя, сама ты заронила

В обоих нас любовь, чья безгранична сила.

Ах так! Ваш гнусный жар мной разожжен был? Мной?

Но кто же, как не ты, вернула нас домой,

Чтоб сыну старшему отдать престол без спора,

С парфянкой обвенчав, согласно договора?

Ее увидели мы волею твоей,

И вот уже вовек не сбросить нам цепей.

Противься мы тогда столь сладостному плену,

Ты упрекнула бы обоих за измену,

Не стань мы жертвами ее всевластных чар,

Нам заменил бы долг сердечный этот жар, —

Долг и желанье стать властителем законным,

Державой управлять, владеть венцом и троном.

Долг, честолюбие, любовь слились в одно,

И в Родогуне все теперь воплощено.

Любовь к ней, мнилось нам, перед тобой — заслуга…

Сперва боялись мы, соперники, друг друга,

Но нежность братская возобладала в нас,

И я о жалости молю тебя сейчас.

Скажи: мы знать могли ль, что ненависти корни

Торжественнейших клятв живучей и упорней?

Но помнить бы могли, ценою чьих забот

Не оказались вы во власти тех тенет,

Что были сплетены парфянкой вашей милой.

Лишь мужество мое обоих охранило!

О да, я верила — ваш благородный гнев

Стремится на простор, во тьме сердец созрев,

Притворной кротостью его сдержать старалась,

Чтоб стал он яростью, чтоб ярость разыгралась,

Преграды прорвала, нашла себе исход,

Как в наводнение поток ревущих вод.

И что ж теперь? Прошу, стращаю, понуждаю,

Но жажды мщения в сынах не пробуждаю,

Твержу, что мстителю венец и трон отдам,

Но оба холодны к возвышенным мечтам,

К обидам матери безмерно равнодушны,

Все чувства умертвив, одной любви послушны…

И я могла любить бесчувственных сынов!

О нет, в душе у нас всегда найдется кров

С любовью наравне для нежности сыновней.

Любовь завистлива и не потерпит ровни.

Те чувства в нас горят немеркнущим огнем,

И, если надобно, мы за тебя умрем,

Но…

Что ж ты замолчал, сын черствый и мятежный?

Мы за нее умрем, коль это неизбежно.

К тебе взываю, смерть! Приди, обоих срежь.

Проклятья вечного достоин их мятеж.

Развязку правую печалью не украшу —

Я вижу в вас ее, пленительницу вашу,

И с торжеством приму заслуженный конец

Ей верноподданных, враждебных мне сердец.

Что ж медлишь? Торжествуй, а я готов в дорогу.

Твоя рука дрожит? Возьми мою в подмогу,

Она тотчас вонзит кинжал по рукоять

В то сердце, что тебя осмелилось предать,

И будут мне легки последние минуты,

Когда в моей крови свой гнев остудишь лютый.

Быть может, взрыв прошел, и этот гнев утих,

Но если мятежом любовь сынов своих

По-прежнему зовешь — о вспомни, что с тобою

Слезами боремся, сражаемся мольбою!

Как просто было бы мне ваш мятеж пресечь,

Когда б оружием избрать решились меч,

Но сыновей мольбы какая мать отринет?

Смягчается душа, жар ненависти стынет…

Таким стенаниям могу ль без слез внимать

Я, любящая вас и преданная мать?

Ты истерзал меня своим унылым стоном.

Владей царевною, владей венцом и троном:

Ты, старший из двоих, всего теперь достиг,

Благодари ж богов.

О, несказанный миг!

Сияньем радости невзгода завершилась,

И, милостью богов, ты сердцем к нам смягчилась.

Не снится ль это мне?

Боролась, как могла,

Но нежность матери над гневом верх взяла.

Я верю, Антиох, что, одержав победу,

Ты нашу тайную не разгласишь беседу.

Дана победа мне на гибельном краю!

Рука, что смерть несла, спасает жизнь мою!

Вознагражу тебя за прежнюю суровость.

К царевне поспеши, поведай эту новость,

В ней радость, в ней восторг не одному — двоим:

Ты не любил бы так, не будь в ответ любим.

Какого счастия мы оба накануне…

Да, не ошиблась ты, я дорог Родогуне.

Не трать же времени, беги скорее к ней,

Миг, что упущен был, для нас всегда злодей.

Когда в вечерний час свершится брак меж вами,

Увидишь, что во мне угасло мести пламя!

Когда взойдем на трон, ты, госпожа, узришь,

Что поданные мы и ты одна царишь.

Склонилась ненависть перед величьем духа!

Ах, сердце матери к слезам детей не глухо!..

Умилена душой, ты плачешь. О, восславь…

Селевка позови и нас вдвоем оставь:

Он примет не легко своей судьбы коварство,

Но есть у матери и для него лекарство.

Предупреждать его не вздумай ни о чем:

Я нанесу удар, я буду и врачом.

В мой величавый дух проникнуть ты не в силах,

Я плачу не от чувств расслабленных и хилых.

Нет, слезы ярости туманят мне глаза.

Пожди и все поймешь; уже близка гроза.

Но до поры сдержись, о гнев мой исступленный.

А ты, слепой простак, доверчивый влюбленный,

Не отличающий изнанки от лица:

Жди радостей любви, жди царского венца,

От счастья вне себя беги к своей парфянке!

Ты, жалкий, предпочел любовные приманки

Величью высшему. Но у порога месть,

И новых горестей тебе не перечесть.

Мне гордость усмирить? Вымаливать пощады?

Кто быстро в плен сдался, жди от того засады.

Кто за улыбками не зрит людских сердец,

Тому спасенья нет… Ты обречен, глупец, —

На деле докажу, как я переменилась.

Ты знаешь ли, Селевк, что месть моя свершилась?

Увы, несчастная!

Стенай, слезу пролей.

Так сильно любишь ты?

Скорблю душой о ней.

Еще послужишь ты своей царевне милой:

Не ей, о нет, не ей я ныне отомстила.

О боги! Но кому?

Тебе, Селевк, тебе!

Ты жаждал послужить не мне, моей рабе,

Ты в брак мечтал вступить с парфянкою коварной,

Ты на меня восстал, о сын неблагодарный,

И, с волей матери вступив в мятежный спор,

Ее желаниям пошел наперекор.

Я?

Ты, предатель, ты! Зачем невинность строишь?

Огня, что жжет тебя, от глаз моих не скроешь.

Расплаты избежать мечтал? Не лицемерь.

Тебя щадила я, не пощажу теперь.

Так слушай же меня, упрямец своенравный:

По праву старшинства он твой, венец державный,

Ты мог бы царствовать с парфянкою своей,

Но знаю только я, кому из сыновей

Взойти на трон отцов. Лишь имя назову я

И овладеет им соперник твой, ликуя.

Мой брат?

Да. Младшего я старшим объявлю.

И я торжественно богов благословлю.

Ты сомневаешься? Не веришь мне? Напрасно;

С твоим желанием мое слилось согласно.

Утраченные мной не так ценю блага,

Чтоб в брате из-за них я усмотрел врага,

И если только в том и будет мне отмщенье,

Ты удовольствуешь моей души влеченье.

Тот равнодушия всегда играет роль,

Кто, потерпев провал, скрывает гнев и боль,

Чтоб выигравший враг, в уловки веря эти,

Нечаянно попал в расставленные сети.

Но неужели мнишь, что я вражду таю?

Но неужели, трус, отдашь любовь свою,

Ту, что тебе дана самими небесами,

Чью гибель мнимую ты оросил слезами?

Скорбь об исчезнувшей под сенью гробовой

Не означает страсть к ней, женщине живой.

Соперник взял ли верх, смерть к теням унесла ли —

Тому кто потерял, жить под ярмом печали.

Покажется ему, что взрыв тоски утих,

Но стоит увидать уже в руках чужих

Ту, что считал своей, — в нем ревность разгорится,

И, чтоб напасть врасплох, он кротким притворится

И будет тем сильней о мщении мечтать,

Чем более она во всем ему под стать.

Быть может, ты права, но в чем тогда причина,

Что сына натравить стремишься ты на сына?

Зачем тревожить боль и рану бередить?

Затем, что надобно мне за тобой следить:

Хочу узнать, на что поднять ты руку можешь,

Не то мой замысел коварно уничтожишь.

Пусть так, но почему, скажи, в теченье дня

Ты старшим делаешь то брата, то меня?

Как верить нам тебе? Глумишься над невинным,

Пытаешь, мучаешь, грозишь судом бесчинным

И, любящая мать, все отдаешь ему,

Меня всего лишив? Ответь мне, почему?

Пока венец на мне, пока я на престоле,

Казнить и миловать в моей единой воле;

Так как же смеешь ты царицу вопрошать,

За что угодно ей карать иль возвышать?

Прошу, не осердись за эту речь прямую:

Без капли зависти его судьбу приму я,

Но мне сейчас любовь, что ты питаешь к нам,

Ясней, чем думаешь и чем хочу я сам…

Велит не продолжать сыновнее смиренье.

Страх в сердце не заполз, не помутилось зренье:

Я сохраню по гроб — пред небом говорю! —

И нежность братскую и преданность царю.

Прощай же, госпожа!

Несчастье мною правит!

Их страсть меня язвит, их дружба сердце давит.

Бунт сыновей моих, соперников союз

Мешает мне достичь того, к чему стремлюсь.

Венец и с ним любовь отдать без возмущенья?

О ненавистная! Какие обольщенья,

Какое волшебство так приманило их?

Лишь одного берешь, а отняла двоих!

Но ими властвовать надеешься напрасно:

Здесь только я одна всесильна и всевластна.

Мне ведомо — они тебя не отдадут,

Скорее замертво у ног твоих падут,

Но, руки обагрив в крови отца когда-то,

Я кровь его сынов пролью за все в отплату.

Они опасны мне, соперницы оплот:

Родителем начав, я ими кончу счет.

Природа, замолчи! Ты потеряла силу:

Пусть повинуются иль пусть сойдут в могилу.

Но, кажется, Селевк в мой замысел проник.

Опережают тех, кто упускает миг…

Я первая начну! Нет места сожаленью —

Для счастья властвовать готова к преступленью.