Ну вот, один мой враг уже навек утих.

Полдела сделано, Селевка нет в живых —

Теперь беседует он с тенью Никанора.

Пусть возвестит ему, что скоро, очень скоро

Парфянку приведет к ним сын его второй.

Я вновь соединю разъединенных мной.

Ты, ожидающий лишь брачного обряда,

Чтоб к мщенью моему обрушилась преграда,

Чтоб их, ликующих, одновременно рок

И на престол возвел и гибели обрек,

О смертоносный яд, вернешь ли мне державу?

Ты мне послужишь ли, как послужил на славу

Отточенный кинжал? А ты молчи, не плачь,

Сгинь, чадолюбие! Как яростный палач,

Ты жалость к детищу вонзаешь в сердце клином…

Супруг соперницы не может быть мне сыном!

Мой трон он ей отдаст, еще не ляжет ночь…

О чувства жалкие, вы мне опасны! Прочь!

Сын своего отца, наследник низкой страсти,

Не отпрыск мой, а враг, моей грозящий власти,

Люби, как он любил, умри, как умер он:

Ты — Родогуны столп и, значит, обречен.

Но если в этот миг меня удержит робость,

Сама себя столкну в зияющую пропасть:

Едва я отрекусь для сына от венца,

Как мне же он отмстит за брата и отца.

Кто месть не довершит, тот станет жертвой мщенья:

Не может ненависть дарить врагу прощенье.

Пусть, в буйной ярости неукротим и дик,

Народ казнит меня за смерть своих владык;

Пусть буду сломлена в бою парфянской ратью;

Пусть боги предадут преступницу проклятью

И, огненной стрелой сраженная, паду, —

Своею волею с престола не сойду.

Пыл гнева моего опасность не остудит,

Жестоко отомщу, а дальше будь что будет.

Не замутится взор, не омрачится лик —

Как сладко пережить врага хотя б на миг!

Грядущий жребий свой заранее приемлю:

Чем ей отдать венец, живая лягу в землю!

Не Лаоника ли идет сюда? Она.

Таить свой замысел я от нее должна.

А где ж влюбленные?

К тебе, что было мочи,

Бегом бежала я. Как светятся их очи

Душевным счастием! Величия полны,

Желая соблюсти обычай старины,

Идут, чтоб здесь испить вина из брачной чаши,

Как испокон веков велят обряды наши.

А в храме между тем готов верховный жрец

Скрепить пред алтарем единство двух сердец.

Какими кликами встречают их явленье!

Какие жаркие несутся вслед моленья!

Блистательной чете желает стар и млад

И многолетия и всяческих услад,

И в нетерпении торопит час обряда.

Не только Сирия владыкам новым рада —

В ликующей толпе немало и парфян.

Ни звука о былом, никто не помнит ран,

Обоим воздают, обоих восхваляют

И в умилении равно благословляют.

Вот и они идут. Сейчас твои слова

Народу возвестят начало торжества.

Приблизьтесь к матери, возлюбленные дети!

Он — сын, а ты мне дочь. Нет слаще слов на свете,

И на меня за них возможно ли пенять?

Их и в могильной тьме я стану вспоминать.

Поверь мне, госпожа, хочу лишь одного я:

Тебе покорствовать, весь век тебя покоя.

Владыкам Сирии покорность приношу

И только о любви, смиренная, прошу.

Нет, мы не для того воссядем на престоле,

Чтобы противиться твоей священной воле.

Народу Сирии я заявляю днесь:

Доколе мы царим, ты самовластна здесь.

Благодарю, мой сын! Тебе вверяюсь смело.

Садись же. Мне пора свершить, что я хотела.

Сирийцев и парфян перед собою зрю.

Мне ль подчинялись вы, парфянскому ль царю,

Я возвещаю вам: вот новый ваш правитель,

Мой первородный сын и Сирии властитель.

На трон, что для него хранила в дни невзгод,

С сестрой парфянина сегодня он взойдет.

Не мне, ему носить венец и багряницу —

Приветствуйте ж царя и новую царицу.

Ему и ей должны вы ревностно служить,

За них, коль надобно, и голову сложить.

Ты видишь сам, Оронт, — открыто, перед всеми,

Я им передаю державной власти бремя.

Так будь свидетелем, — у всех я на виду, —

Что мирный договор и помню и блюду.

Все прямодушием в твоих поступках дышит.

Об этом, госпожа, властитель мой услышит.

Так поторопим же свершенья дивный час

И торжество начнем, как принято у нас,

С того, что брачную вы чашу изопьете,

Мной поданную вам, и в храм потом пойдете,

В той чаше скрыт залог и нежности моей

И счастья вашего до окончанья дней.

Ты в щедрости ко мне достигла совершенства.

Зачем ты медлишь, сын? Не отдаляй блаженства.

Приблизим же его. Сейчас с тобой вдвоем

В знак будущих услад мы чашу изопьем.

Но где Селевк? Пусть он мое увидит счастье!

Ужели ты к нему не чувствуешь участья?

В уединении, в целительной тиши

Имеет право скрыть он скорбь своей души.

Меня заверил брат, что жребий свой смиренно

Он принял…

Господин!..

Как смеешь, дерзновенный,

Врываться!..

Госпожа!..

Что ж ты молчишь? Я жду.

Сейчас… сейчас скажу… лишь дух переведу…

В чем дело? Что стряслось?

Твой брат Селевк… Немею…

Не может мне простить? Ну, говори скорее!

Везде его искал, хотел ему помочь

Утрату пережить, скорбь сердца превозмочь,

И наконец нашел в глуби тенистой сада,

Где целый день царят и сумрак и прохлада.

Он на траве лежал, бессилен, странно бел

И о несбывшемся, казалось мне, скорбел.

Склонившись на руку, от всех отъединенный,

Подобный статуе любви неразделенной,

В раздумье горькое душою погружен…

Ну что ж ты замолчал? Скажи, что сделал он?

Под грудь он ранен был. Из страшной этой раны

На зелень муравы струился ток багряный.

Он мертв?

Да, госпожа.

Немилосердный рок,

На беды и печаль ты жизнь мою обрек!

Вот что предчувствие шептало мне всечасно,

Вот что свершил Селевк, измучен мукой страстной:

Сильнее, чем себя, царевну он любил

И, потеряв навек, сам смерть поторопил.

Успел промолвить он, что в этом неповинен.

Так, значит, ты, злодей, коварен и бесчинен,

Убил царевича, и вот, покончив с ним,

Приписываешь ложь устам уже немым!

Стерпи, не отвечай, мой друг, на оскорбленье:

Царица, видишь сам, от горя в исступленье.

Ты был при нем один — когда б тебя не знал,

Я тоже, может быть, подозревать бы стал.

Что говорил Селевк? Скажи мне слово в слово.

Я вскрикнул, в ужасе от зрелища такого,

И веки тяжкие он разомкнул с трудом,

Прерывисто вздохнул и поглядел кругом,

И свет блеснул в глазах на несколько мгновений:

Он брата милого увидел в Тимагеые.

Последние слова к тебе он обратил:

В них горечь и печаль жар дружбы победил.

        «Рука, обоим дорогая,

Отмстила за отказ злодейство совершить.

        Мой брат! Цари, не забывая,

Коль не наскучило тебе на свете жить,

Что та рука…» Но тут опять смежились веки,

Дыханье замерло, и он уснул навеки.

Взволнован, потрясен и ужасом томим,

Я бросился к тебе с известьем роковым.

Рассказа нет страшней, удела нет ужасней.

В ручьях горючих слез, свет радости, угасни!

Мой драгоценный брат, соперник милый мой,

Равно я дорожил и ею и тобой,

Но, как ни велика великая утрата,

Грознейшею бедой грозит мне гибель брата.

О бездна мрачная его предсмертных слов,

Твой зев разверзнутый чудовищно багров!

Гадаю, кто убил, но каждая догадка

Меня бросает в дрожь сильней, чем лихорадка.

Зловещие слова как разумом объять?

В деянье роковом кого мне обвинять?

            «Рука, обоим дорогая…»

О ком он говорил, меня оберегая?

Гнев и тебе и ей язвил нещадно грудь,

Вы черный замысел хотели в нас вдохнуть,

Когда ж и он и я обеим отказали,

Одна из вас нашла сообщника в кинжале.

Тебя ль подозревать в чудовищной вине?

Тебя ли в этот час остерегаться мне?

Подозревать меня!

Меня считать виновной!

С тобою связан я, царица, связью кровной.

Царевна! Для меня ты жизнь, ты солнца свет,

Но только к вам двоим приводит этот след.

Все это, Тимаген, могло ль тебе помни´ться?

Чем мыслью оскорбить царевну и царицу,

Пошел бы твой слуга на смерть сто тысяч раз.

Нет, точен и правдив, владыка, мой рассказ.

Злодейства этого рассудком не измерить,

И, веря до конца, в него не смею верить.

Но та ль, другая ли запятнана виной,

Пусть не старается покончить и со мной.

Когда со света сжить друг друга вы хотели,

Мы не могли служить вам в черном этом деле,

Что лишь наемнику под стать и по плечу,

А ныне послужить обеим вам хочу:

Нить жизни сам прерву без стона и печали —

Уже своей враждой ее вы надорвали.

О, что ты делаешь!

Мой господин, очнись!

Я предварю удар, что надо мной навис.

Живи и царствуй, сын.

Я — камень преткновенья,

Но для кого из вас? Рассейте же сомненья,

Скажите, кто из двух мне хочет жизнь спасти,

Чтобы своей рукой потом убрать с пути?

«Живи!» — ты говоришь. Что ж, свыкнуться с судьбиной?

Невинность обвинять? Считать вину невинной?

Жить, чтобы каждый миг от вас удара ждать?

Не веря ни одной, обеих почитать?

Боль жизни предпочесть забвения напитку?

Нет, дайте умереть иль прекратите пытку!

Я смерти вечный сон приму как благодать,

Дабы вам рук своих злодейством не пятнать.

В тот день, когда тебя на царство я венчаю,

Один мой сын убит, а ты, ты, в ком я чаю

Опору обрести, не утешаешь ты,

А хлещешь яростно словами клеветы,

И с чужеземкою меня ты вровень ставишь,

И оправданий ждешь, и суд неправый правишь.

Так знай же, господин (уже нельзя, как встарь,

Мне сыном звать того, кто мой судья и царь):

Она — виновница чудовищного дела.

То ненависти плод, тлетворной, застарелой,

Плод ревности ко мне. Заране знала я —

Нарушит договор избранница твоя

И поразит меня рассчитанным ударом…

Опередить ее хотела я недаром,

Но милосердие ты пробудил во мне.

Царевна! Я тебе поверила вполне,

Хотела первенца венчать с тобою ныне,

Но ты, чудовище, поправшее святыни,

В Селевка моего вонзила ты клинок,

Чтоб скорбной матери никто помочь не мог.

Кто приютит меня, в ком я найду опору,

Когда предашь меня гоненьям и позору?

Покорен будет царь всем прихотям твоим,

А станет возражать — расправишься и с ним.

Тебе они — враги, мне — дорогие чада,

Тебе нужна их смерть, мне — слава и отрада,

Ты трон наследственный у них бы отняла,

Но на пути твоем я встала, как скала.

Вот в чем различны мы — нет, противоположны!

Пусть сын подумает, чьи заверенья ложны,

В чьем сердце свет любви — в моем или в твоем,

И обелишь себя ты разве волшебством.

Как защищать себя? Застыв в недоуменье,

Невинность слушает наветы обвиненья,

Глаза потуплены, безмолвствуют уста,

И, взяв над нею верх, ликует клевета.

Твой ловкий поворот я поняла мгновенно!

В убийстве обвинив сначала Тимагена,

О собственных словах забыла ты тотчас,

Еще бы! Ведь давал тебе его рассказ

Возможность на меня набросить подозренье.

Сын не успел назвать в последнее мгновенье

Убийцу-мать, увы! Смерть оборвала речь,

И ни с одной из нас нельзя вины совлечь.

Возрадовалась ты и сразу подхватила —

Одна из нас двоих царевича убила.

Мне из почтения пристало онеметь,

Но все-таки кому — прошу тебя: ответь! —

Привычней убивать? Кто, в бешенстве зверином

Супруга заколов, способна кончить с сыном?

О да, я отрицать не стану, не хочу —

На ненависть твою такою же плачу,

Мы обе грезили кровавою расправой,

Но в мудрости своей, в умеренности здравой

Царь все сумел смягчить, и был тогда он прав:

И матери и мой ему известен нрав.

Чтоб мужу стать милей и одарить богато,

Я в день венчания его сражаю брата

И более того: спешат ему внушить,

Что и его хочу дыхания лишить.

Как от тебя спастись гонимой, бесприютной?

Кто в Сирии твоей порою этой смутной

Даст Родогуне кров? Дерзнет ли хоть один…

Но ты не слушаешь меня, мой господин?

И слушать не хочу. Селевку крепко спится,

И безразлично мне, кто из двоих убийца.

Мать, заколи меня! Супруга, уничтожь!

Я недоверию предпочитаю нож.

Закрыв на все глаза, пройду свой путь печальный.

Так поторопимся свершить обряд венчальный!

Разлука наша, брат, в сем мире коротка:

Тебя убившая грозит и мне рука.

Мы скоро встретимся. Смешна мне осторожность.

Ей, крови жаждущей, я облегчу возможность

Меня вослед тебе свести в могилу, брат,

И может быть, узрит тускнеющий мой взгляд,

Что даже и богов исчерпано терпенье,

Что их огонь сразит двойное преступленье…

Дай чашу!

Господин…

Мне все равно теперь.

Дай…

Я молю тебя, ни мне, ни ей не верь:

Обманчивы слова, враждебны руки наши.

Не пей, мой господин, вина из этой чаши.

Откинув хитрости, ты напролом пошла.

Царь вправе ждать от нас предательства и зла

И должен требовать не слов, а доказательств,

Чтоб оберечь себя от низких посягательств.

Бесценнейшую жизнь властителя храня,

Пусть испытанию подвергнут и меня.

Что ж медлишь, госпожа? Ведь проще нет ответа,

Чем приказать рабу вино пригубить это.

Сама испробую. Какая западня

Тебе мерещится? Каких ты от меня

Деяний страшных ждешь? Но все стерпеть готова.

Прости ей, госпожа, запальчивое слово:

Тобой обвинена она была, и вот

Тебя сейчас винит царевна в свой черед.

То страх ли за себя, любви ли озаренье —

Но, мнится, что она — почти вне подозренья.

А мне, мне все равно! От жизни я устал.

Грядущих зол и бед передо мной провал,

Мстить той или другой моей руке невместно,

Пусть боги отомстят, им истина известна.

Немедля выпью…

Нет, отравлено вино:

Взгляни, ее лицо уже искажено,

Течет потоком пот и взор тускнеет злобный.

Какая ненависть! Свет не видал подобной:

С собой кончает мать, чтоб сына в гроб свести.

Но должен этот сын жизнь матери спасти.

Мое спасение теперь одно — могила.

Зачем ты, ненависть, меня поторопила?

Как только я умру, со мной умрешь и ты.

Вот что гнетет меня у гробовой черты!

Но не придется мне — и в этом утешенье —

Своей соперницы увидеть возвышенье.

Ты — царь. Убиты мной родитель твой и брат.

Теперь конец и мне. Так будьте же стократ

Вы оба прокляты! Пусть за мои деянья

Вам боги ниспошлют безмерные страданья!

Не знайте радости! Пусть брачный ваш союз

Отяготит вам жизнь, как непосильный груз,

И, всех невзгод венец, пусть сын у вас родится,

Чьей славой меж людей моя могла б затмиться!

Живи, смягчись душой, гнев на любовь смени!

Я прокляну богов, коль мне продолжат дни!

Еще раз услужи, дай, Лаоника, руку,

Веди отсюда прочь. Не обрекай на муку,

На унижение: меня осилил рок,

Но не паду без сил у ненавистных ног.

Свершился суд богов, суров и неотвратен.

Но для тебя, о царь, сколь он благоприятен:

Ты гибели своей уже в глаза глядел,

Но уготован был тебе иной удел;

По манию богов, по воле их верховной

Наказана вина, увенчан невиновный.

Что мне сказать, Оронт? Душа тоски полна:

Не менее, чем жизнь, такая смерть страшна.

Как ужас пережить ужаснейших событий?

Так посочувствуй мне! Прошу вас, в храм идите,

Пусть песнопения сменит унылый стон —

Не свадьбы ныне день, а скорбных похорон.

Мы жертвы воздадим, мы будем слать моленья,

Пока не возвратим богов благоволенье.