Итак, я для нее — как собственное чадо,

И душу ей не жжет ревнивая досада,

И опостылел трон, и дорог мир в стране,

И не грозит ничто царевичам и мне?

Итак, недолжные питаю подозренья,

И все ее дела — защиты честной звенья,

И может слыть она примером доброты?

Как я была права, как заблуждалась ты!

Теперь ты поняла?

А ты, ты поняла ли,

Как я тебе верна? Не высказать печали,

Не выразить тоски, стеснивших грудь мою.

Да, заблуждалась я, и это признаю,

И, нарушая долг пред госпожой своею,

Ужасный замысел тебе раскрыть я смею.

Не дожила бы я до завтрашнего дня,

Когда б не твой рассказ. Но, предварив меня,

И дальше помоги. Придумай, посоветуй,

Как выбраться живой мне из ловушки этой,

Сквозь все опасности искусно проведи…

Советовать тебе? Молю, освободи

Меня от этого! Подумай: разве мало,

Что я от госпожи тебя остерегала?

С тобою здесь Оронт, он разумом богат,

Его послал сюда парфянский царь, твой брат.

На брачных торжествах владыки представитель —

Вот кто советчик твой, твой бдительный хранитель.

Тебе подскажет он спасенья верный путь,

А мне к его речам пристало слух замкнуть.

В любви царевичей прибежища ищи ты:

Ни в ком ты не найдешь надежнее защиты,

И все ж не поручусь, что та, чье сердце лед,

Убийцы тайного к тебе не подошлет.

О небо! Если ей шепнут про нашу встречу,

Смерть подползет к тебе, я головой отвечу…

Не медли же. Прощай! Я больше не могу…

Иди и знай, что я перед тобой в долгу.

Что скажешь мне, Оронт? Смерть нас к стене прижала,

Назначен трон тому, кто лезвие кинжала

В меня вонзит. Как быть? Бежать? Смиренно ждать?

Или сражение ей, вероломной, дать?

Бежать? Но сможем ли мы одолеть преграды?

Везде, куда ни глянь, дозорные отряды;

Тебе не отойти отсюда ни на шаг,

Коль жребий твой решен. Но может быть и так,

Что в западню тебя толкает Лаоника:

В ней лжива искренность и преданность двулика.

Царице надобно в тебя боязнь вселить,

Чтобы из Сирии немедля удалить

И ненавистный брак порвать, но столь умело,

Как будто ты сама его порвать посмела,

И возгласить потом, злорадство затая:

Тобой нарушен мир, во всем вина твоя.

Увидев, что к войне он снова приневолен,

Не ею, а тобой царь будет недоволен

За малодушный страх, тебе затмивший взор,

И за неверие в высокий договор.

Вторжением армян наш властелин так занят,

Что, оправдав ее, тебя презреньем ранит.

Ты ныне отступить не можешь ни на пядь,

Здесь, только здесь должна венец иль смерть приять:

Не уготовано тебе венца другого,

Так не пятнай себя и будь к борьбе готова!

Как твой совет хорош и как отважна речь!

Но ты забыл, Оронт: отваге нужен меч.

Мой брат увел войска. Возможно ль нам сразиться,

Нам, жалкой горсточке, с разгневанной царицей?

Тот разум потерял, кто стал бы уверять,

Что эта горсточка рассеет вражью рать.

Мы жизнь с готовностью к твоим ногам положим,

А более ничем помочь тебе не сможем.

Но есть союзница, которая сильней

Всех небожителей и всех земных царей:

Любовь царевичей — твой щит, твоя ограда.

Довольно, госпожа, улыбки или взгляда —

И против матери любой из них пойдет.

Обоих между тем боготворит народ.

Рукой железною царица правит ими,

Но и сыновних чувств любовь неодолимей.

Теперь дозволь уйти. Я соберу парфян

И подготовлю их. Наш малолюден стан,

Но мужеством силен. Предупрежден заране,

Не посрамит себя в ожесточенной брани.

А ты к царевичам немедля воззови:

Чтоб власть завоевать, дай властвовать любви.

Как! Мне унизиться до хитрости презренной!

Молить царевичей, прикинувшись смиренной,

Уловки женские искусно в ход пускать,

Надеясь в их сердцах прибежище сыскать!

О нет, стократно нет! Такие ухищренья

Рожденным в пурпуре внушают отвращенье.

Я службу их приму — довольно и того:

Пусть всем пожертвуют для счастья моего.

Измерю их любовь, ее порыв и силу,

Приманкой не дразня, не разжигая пыла.

Кто будет верен мне и непоколебим,

Тому я власть вручу, но властвуя над ним.

Разбужен замыслом царицы вероломным,

Взлети, взметнись, мой гнев, пожаром неуемным!

Ты, память-узница, освободись, восстань:

Великому царю мы задолжали дань.

Пылала в нем любовь и ненависть пылала,

Когда, весь залитый струями крови алой,

Мне крикнул: «За тебя я гибну. Отомсти!»

О дорогая тень, прости меня, прости!

Не отомстила я. Скрывая стыд и муку,

Уже готовилась предательскую руку

Поцеловать как дочь. Свой долг перед тобой

Я не исполнила, затем что долг иной

У нас, у избранных, чей корень благороден:

Чем царственный побег, тем менее свободен.

Любовь и ненависть! Вам не разбить препон,

Которые кладет нам разума закон.

Уже возмездие шагало по дорогам,

Но мира шаткого я сделалась залогом,

И, самое себя безжалостно поправ,

Я жертву принесла во благо двух держав.

Но строит в тишине мужеубийца ковы,

Спешит твои следы стереть с лица земного:

Ты отдал сердце мне, его в груди таю,

Вот почему пронзить ей нужно грудь мою.

Нет мира для нее, нет чести, правды, долга.

Себя смиряла я, смиряла слишком долго…

Любовь и ненависть! Вам больше нет препон.

О царь, отныне ты — единый мой закон!

А ты, в ком Никанор запечатлен так живо,

Не прогневись, что я любовь к тебе ревниво

Храню на дне души. Здесь даже и от стен

Я жду предательства, доносов и измен.

Тебе, возлюбленный, я растерзаю душу,

Страданье, ужас, боль я на тебя обрушу,

Но так велит мне тот, преступницу кляня,

Кто жизнь в тебя вдохнул, кто умер за меня.

Поверь: на скорбь твою я отзовусь страданьем,

На каждую слезу — подавленным рыданьем…

Царевичи!.. Как быть? Сюда идут вдвоем.

Любовь! Молю тебя, сожги мне грудь огнем

И тем довольствуйся: ни речью, ни очами

Мне выказать нельзя, какое в сердце пламя.

Царевна! Выслушай, на дерзких не гневясь.

Всесильно волшебство твоих прекрасных глаз,

И мы, едва узрев их дивные глубины,

Мы предались тебе, в своей любви едины.

Благоговейный пыл нас понуждал молчать,

А ныне с наших уст срывает он печать.

Час приближается, заране предуказан,

Когда с одним из нас твой жребий будет связан.

Кто старше из двоих, на трон взойдет в венце,

Предстанет пред тобой супруг в его лице.

Но гордая любовь не хочет примириться,

Что ты от пленника получишь сан царицы:

Пустой закон презрев, хотим, боготворя,

Чтоб пленнику дала царица сан царя.

Пусть одного из нас твой приговор изранит,

Но кто тебе милей, тот властелином станет.

От случая-слепца зависит старшинство,

А мы, царевна, ждем решенья твоего.

Мы — данники любви, и тот, кто первороден,

Склонится перед тем, кто ей благоугоден.

Высокий пламень сжег все низменное в прах,

Наш жребий, наша жизнь теперь в твоих руках.

Твой выбор, госпожа, не может быть оспорен.

Тебя утративший, безропотно-покорен,

Тобой и для тебя, как прежде, будет жить

И верноподданно владычице служить,

И в этом преданном и ревностном служенье

Таится для него покой и утешенье,

И, не сгибая стан под тяжестью невзгод,

Он в самой горести усладу обретет.

Мою признательность, царевичи, примите

За то, что жребий свой вы мне вручить хотите.

Я согласилась бы, но сан высокий мой

Велит безмолвствовать, велит мне быть немой.

Решают наш удел цари во имя трона,

Мы — их оружие, от распрей оборона.

Что сердца тихий стон, когда закон для нас —

Державных замыслов громоподобный глас!

И я, покорная своей высокой доле,

Сердечной склонности я не давала воли:

Когда откроется, кого любить должна,

Скажу любви: «Явись!» — и явится она.

Не ждите от меня решения иного —

Здесь за царицею решающее слово.

Пойти наперекор и гнев ее навлечь?

Но ведомо ли вам, что может в пепел сжечь

Он яростью своей? Я это испытала:

Моих безмерных мук ей было слишком мало,

Ее не насыщал безмерный мой позор…

Быть может, он утих, успел уснуть с тех пор,

Но чуть пройдет молва, что выбор мне предложен,

И кто-нибудь опять им будет уничтожен…

Прошу прощения, царевичи, у вас

За то, что воскресить решилась я сейчас,

В дни примирения, кровавое былое,

Но искры пламени живут и под золою,

И если тот огонь бездумно ободрю,

По справедливости в нем первая сгорю.

Откуда этот страх? Пусть гнев ее проснется —

Он слаб, а ты сильна, тебя он не коснется,

Ты изберешь царя, взойдешь на высоту,

И замыслов своих она поймет тщету.

Огонь уляжется и, немощный, гонимый,

Оставит по себе лишь едкий запах дыма.

Нет, мне твою боязнь постигнуть не дано.

Селевк иль Антиох, не все ли ей равно,

Кто будет властвовать, кому владеть престолом?

Возможно ли назвать безумным произволом

И надругательством над правом естества

Отказ признать судьбой случайность старшинства?

О нет, для нас судьба — твое расположенье,

И если выкажем к нему пренебреженье,

Не посчитаемся с желанием твоим, —

Мы недостойное деянье совершим.

Супругою царя ты станешь поневоле,

Ты будешь властвовать, скрывая стоны боли;

Блистательный венец, точа незримый яд,

Отяжелит чело и затуманит взгляд.

Пылает в нас любовь, полна благоговенья,

Так не вселяй в нее тревожные сомненья,

Возвысь избранника, восторг его удвой

Прямым признанием, что избран он тобой.

Пылание любви вам очи ослепляет,

Указывая цель, от цели удаляет.

Блаженство, мните вы, ждет одного из двух,

А тот, кто обойден, смирит смятенный дух.

Но если до конца я душу вам открою,

Вас, доблестных душой, навек лишу покоя.

Мне выбирать нельзя. Любви я не чужда

И одному из вас сказать могла бы «да»,

Но так превознестись не позволяет разум.

Пусть удостоит царь меня своим приказом,

Я подчинюсь легко. Трудней во много раз

Отдать себе и вам суровый мой приказ.

О, если б знали вы, к какой крутой вершине

Пошлю избранника в неслыханной гордыне!

С кем повелю вступить в ожесточенный бой!

Какую пропасть он увидит пред собой!

Я сердце верное отдам царю безгласно,

Но волю дать ему, царевичи, опасно:

Такую цену с вас я за него спрошу,

Что чистый пламень ваш, быть может, погашу.

Мы нетерпением горим. Скорей скажи нам,

Куда нам путь держать, к каким крутым вершинам:

За радость высшую быть избранным тобой

Бестрепетно пройдем над пропастью любой.

Царевна! Ты о нас несправедливо судишь,

Любви не умертвишь, жар сердца не остудишь,

Отвергнем легкий путь, труднейший изберем,

Дабы избранник стал счастливейшим царем.

Итак, решаетесь?

Любовь на все дерзает.

Боюсь, раскаянье обоих истерзает.

Мы не раскаемся, клянемся жизнью в том.

Готовы ко всему?

Твоих велений ждем.

Ну что же, если так — откинем покрывало.

Один из вас — мой царь, с ним спорить не пристало,

Но ваших укоризн потом я не приму:

Благие небеса свидетели тому,

Как вам противилась и как с собой боролась,

Стараясь заглушить незаглушимый голос.

Но порвала не я державный договор,

Так пусть же истина выходит на простор.

Родитель ваш убит… Жестокая кончина!

Убийца — ваша мать, убийству я причина.

Меня заставил долг осилить гневный пыл,

А ныне долг иной в свои права вступил.

Открою вам ее, горчайшую из истин:

Мне дорог сын царя, царицы — ненавистен.

Вы с ним против нее иль с ней против него?

Чьей крови больше в вас? С кем близость и родство?

Я взвешиваю вас лишь этими весами,

Нет у меня других. Теперь решайте сами:

Не удостоится моей любви вовек

Могучего ствола насквозь гнилой побег.

Царю обязаны вы жизнью, троном, властью.

Теперь взывает он к сыновнему участью;

Ответить на призыв велят любовь и долг,

Не допускайте же, чтоб этот зов умолк.

Но если злобная царица вам дороже,

Вы с ней, с убийцею, свирепым сердцем схожи.

Вам должно суд свершить, вину ее признав,

Иль подражать во всем, постыдно оправдав…

Как! Вы вздыхаете? Ни гнева, ни дерзанья?

Исполнились твои, о сердце, предсказанья!

Ты…

Слово сказано, теперь мне все равно:

Я чутко стерегла, но вырвалось оно.

Зовите злобой долг, твердите про измену,

Но раз и навсегда назначила я цену.

Кто за отца отмстит, тому любовь отдам;

Посмотрим, истинно ль она бесценна вам.

Прощайте!

Брат, увы! Так обойтись жестоко

С любовью преданной, с любовью без упрека!

Жестоко обошлась и скрылась с наших глаз.

Но на бегу сразив стрелой парфянской нас.

Незрячим небесам могу ль не подивиться?

От нашей матери пристало ей родиться.

Зачем кощунствовать?

Для горести моей

Твоя умеренность тяжеле всех цепей.

Ужель так мил венец и страсть так обольщает?

Великая любовь сомненья укрощает.

Возможно ль так желать венца или любви,

Чтоб власть иль счастие построить на крови?

Возможно ль их ценить так безрассудно мало,

Чтоб сразу же восстать и сбросить с пьедестала?

Но если верность им на честь пятно кладет,

Нам долг велит восстать и сбросить этот гнет.

Не будем восставать на то неумолимо,

Что можем изменить, что изменить вольны мы.

В безмерной дерзости алкаем высших благ,

Но бережем свой труд, считаем каждый шаг,

А небу между тем любезен лишь свершитель,

Триумфом шествует один лишь победитель…

Но что я говорю! Слова пустые, прочь!

Столь пагубных невзгод ничем не превозмочь.

Бездонной пропасти передо мной утроба:

Там преступлению венец подносит злоба,

Там славен тот, кто лют, достоин — кто жесток,

Убийство матери там счастия залог!

Виденья страшные ползут ко мне как змеи,

Хочу тебе помочь и сам душой слабею,

Вздыхаю, трепещу, застыв на полпути:

Утратить ли мне честь? Любви ль сказать «прости»?

Несвязна речь моя, но будь великодушен —

Когда в смятенье ум, весь строй его нарушен.

Я тоже, Антиох, к рассудку был бы глух,

Но сбросил наконец ярмо сомнений дух;

Желанье властвовать и страсть клонили долу,

Но цену женщине и царскому престолу

Сегодня я узнал, и мой огонь погас.

Власть, женская любовь, я не желаю вас!

Их отдал бы тебе без грусти и боренья,

Но мне возвращена богами ясность зренья,

И с угрызеньями я думаю о том,

Что гибель кроется в подарке роковом.

Так обе яростны, так страшны их раздоры,

Что лучше отвратить от них сердца и взоры.

Дано надеяться, пока дано любить,

И, не убив любви, надежду не убить.

В ее мерцании виднее мне, быть может,

Глубь этих гордых душ и все, что их тревожит.

Стремительно уйти обеим им пришлось,

Чтоб не растаял гнев в потоке наших слез.

Смириться не легко их чувствам уязвленным,

И все же ненависть сдалась бы нашим стонам.

Ну что ж, рыдай, проси любви и теплоты,

Но не погубят ли тебя твои мечты?

Возможно, их приязнь мольбами ты пробудишь,

Но вечно примирять непримиримых будешь,

Стоять меж них щитом, пока когда-нибудь

Не поразит тебя удар смертельный в грудь,

Сейчас лишь этого душа моя страшится.

Мать и любимая, царевна и царица,

Как ни ярись они, нам больше не закон:

Царевну отдаю и уступаю трон.

Я счастие обрел, беги ж навстречу счастью,

Вкушай восторг любви и наслаждайся властью,

И будет на тебя смотреть твой грустный брат

Не ревностью — о нет! — а жалостью объят.

Как был бы счастлив я, когда б не участь брата:

Еще он не постиг, сколь велика утрата,

Им понесенная… Но я его люблю

И за него в борьбу, как за себя, вступлю.

Его душа полна тоски и возмущенья,

Но не воспользуюсь минутой отвращенья.

Когда внезапностью удар ошеломит,

Мы в ложной гордости стремимся сделать вид,

Что нас он не задел, что это все пустое;

Непознанный недуг меж тем опасней вдвое.

Здоровьем хвалимся, но предрешен исход,

Мы лжем сами себе, а смерть уже не ждет.

О, если б лгало мне мое воображенье!

Пойду попробую вступить с грозой в сраженье,

И пусть бушует гнев, но все же, мнится мне,

Природа и любовь на нашей стороне.