Чем стану я в беде, ниспосланной судьбою, —

Женою любящей иль преданной сестрою?

Принять решение отныне надо мне

И твердо быть на той иль этой стороне.

Что ж изберет душа, унынием объята?

Кого назвать врагом — супруга или брата?

Страсть к одному влечет, с другим связует кровь.

К обоим властная живет во мне любовь.

Нет, с ними в доблести мне следует сравняться:

Супругой этому, сестрой тому остаться,

Твердить себе: их честь стократ важней всего,

И не пристало мне страшиться ничего —

Ведь коль они падут, то смертью столь прекрасной,

Что весть о ней — и та не может быть ужасной.

Покорствуя судьбе, я знать одно должна:

Не кто принес им смерть, а лишь — за что она.

Я победителей приму, гордясь той славой,

Что родичам несет их подвиг величавый,

Не думая о том, ценою крови чьей

Так высоко вознес он доблестных мужей.

С любой из двух семей торжествовать должна я,

В одной из них жена, в другой же дочь родная;

С любой столь прочная меня связала нить,

Что только близкий мне и может победить.

Какое б горе мне судьба ни слала злобно,

В нем радость обрести я все-таки способна,

Способна видеть бой, не устрашась его,

Смерть — без отчаянья, без гнева — торжество.

О обольщения, о сладкие обманы!

Огнем нечаянным, мерцавшим из тумана,

Надежду тщетную вы в сердце мне зажгли,

Но сразу он померк, мгновенно вы прошли!

Как молния во тьме мелькает, пламенея,

Чтоб стала ночь потом еще стократ темнее,

Мне в очи брызнули вы трепетным огнем,

Чтоб гуще и мрачней нависла тьма кругом.

Вы облегчили мне страданье и тревоги;

Теперь пора платить: ревнивы наши боги,

И сердце скорбное удары поразят,

Которыми сражен супруг мой или брат.

О смерти их скорбя, я думаю с тоскою,

Не для чего он пал, но — чьей сражен рукою,

И, мысля о венце прославленных мужей,

Печалюсь об одном — ценою крови чьей?

С семьею павшего рыдать теперь должна я,

В одной из них жена, в другой же дочь родная.

С одною — кровь, с другой закон связал меня.

Кто б ни был побежден, он будет мне родня.

Вот вожделенный мир! Его я так желала —

И сила вышняя моленья услыхала.

Как беспощаден ты во гневе, грозный рок,

Когда, и милости даруя, столь жесток,

И как безжалостно караешь преступленье,

Коль к неповинному не знаешь сожаленья!

Свершилось, Юлия? Так что же мне грозит?

Сражен ли милый брат? Любимый муж убит?

Иль, обе стороны победой удостоив,

Преступные мечи заклали всех героев,

Чтоб я в отчаянье не проклинала тех,

Кто победил в бою, а хоронила всех?

Того не знаешь ты, что всем известно стало?

Дивиться этому не следует нимало:

Ведь мне с Камиллою — забыла ты о том? —

На время битвы стал тюрьмою этот дом.

Нас держат взаперти: не то в тоске о братьях

И о возлюбленных мы бросимся разнять их,

Поставим и любовь и скорбь на их пути,

Чтоб жалость в лагерях обоих обрести.

Ни слез для этого не нужно, ни объятий:

Один их вид смутил враждующие рати.

Едва лишь вызвали из строя шесть бойцов,

Как ропот пробежал вдоль сомкнутых рядов.

Увидев, что друзья и родичи готовы,

Неся друг другу смерть, исполнить долг суровый,

Тот состраданием, тот ужасом объят,

А эти славят их, безумствуют, кричат,

Кто восхищается столь яростным усердьем,

Кто дерзостно зовет его жестокосердьем,

Но все в конце концов согласны меж собой,

И все хулят вождей за выбор роковой,

И, возмущенные богопротивным боем,

Бросаются вперед, не дав сойтись героям.

Какую вам хвалу, бессмертные, воздать!

Не рано ли еще, Сабина, ликовать?

Надежда ожила, слабеют опасенья,

Но есть еще, увы, причины для волненья:

Как ни стараются беду предотвратить,

Безумцев доблестных, увы, не убедить!

Им драгоценна честь высокого избранья,

Честолюбивые ласкают их мечтанья.

Мы все за них скорбим, но, гордости полны,

Подобной жалостью они оскорблены

И мнят, что ропот войск на них пятном ложится,

С той ратью и с другой они готовы биться,

И смерть от рук друзей им легче перенесть,

Чем, уступив мольбам, отвергнуть эту честь.

Как? Этих душ стальных упорство безнадежно?

Да, но войска шумят и требуют мятежно

Вести на битву всех иль, вверившись богам,

Вручить судьбу опять шести другим бойцам.

Вождей своих они открыто избегают,

Речей не слушают, приказы отвергают.

В смущенье царь. Едва надеясь на успех,

«Раздор, — он говорит, — лишил рассудка всех.

Так спросим же богов — ведь воля их священна, —

Угодна им иль нет решенья перемена?

Какой смельчак дерзнет роптать, когда о том

По внутренностям жертв смиренно мы прочтем?»

Он смолк. Его слова простые чудотворны:

Им даже шестеро избранников покорны —

Как жажда подвига ни ослепляет их,

Не могут и они не чтить богов благих.

Почтеньем ли к царю иль страхом пред богами,

Но Туллий укротил в бойцах гордыни пламя,

И, словно он уже владыка двух племен,

Двум ратям речь его звучала как закон.

Решит же суд богов и жертвоприношенье.

Богам не может быть угодно преступленье.

На них надеюсь я: уже отложен бой,

И не изменит нам их промысел благой.

Отрадной новостью хочу я поделиться.

Ее, мне кажется, я слышала, сестрица.

Когда пришли к отцу, я находилась там.

Но что хорошего она приносит нам?

Отсрочена беда — потом сильней страданья,

Томительнее страх и муки ожиданья.

Нет, только одного теперь мы вправе ждать —

Что позже час придет над павшими рыдать.

Но в ратях правый гнев зажжен веленьем божьим!

Богов, по-моему, напрасно мы тревожим.

Ведь выбор горестный был ими же внушен,

И не всегда народ богами вдохновлен.

Не снисходя к толпе, им подобает боле

Владык одушевлять своей священной волей:

Неоспоримые земных царей права,

Их власть разумная — лишь отблеск божества.

Чем обрекать себя на тщетные мученья,

Читай в оракулах небесные решенья.

Ведь если от судьбы ты доброго не ждешь,

Ответ того жреца — пустой обман и ложь.

Слова оракула всегда, увы, невнятны:

Чем кажутся ясней, тем менее понятны;

Чем больше верим мы, что в них загадки нет,

Тем многосмысленней обманчивый ответ.

Нет, верить мы должны, что боги явят милость,

Чем за надежду б нам платить ни приходилось.

Пусть это слабый луч, но он от вышних сил.

Кто не надеется — его не заслужил.

Мы милосердию небесному преграда,

Коль загодя в него уверовать не рады.

Помимо нас, увы, решают небеса,

И наши жалкие бессильны голоса.

Вас боги ввергли в страх, но сжалятся над вами.

Прощайте! Я иду за новыми вестями.

Не лейте слез. Когда увидимся мы вновь,

Я, верьте, принесу вам радость и любовь,

И весь остаток дня пройдет под знаком мира,

В приготовлениях для свадебного пира.

Надежду я храню.

Во мне она мертва.

Сама признаешь ты, что я была права.

И от меня, сестра, прими упрек нестрогий:

Не слишком ли теперь ты поддалась тревоге?

А если бы твоей была судьба моя,

И ты терзалась бы, как нынче мучусь я?

А если б ты ждала, над самой бездной стоя,

Таких же бед, как я, от рокового боя?

Должна бы ты сама о них судить трезвей:

Чужая боль не то, что боль души своей.

В назначенное мне по вышнему веленью

Вглядись, и свой удел сочтешь не мраком — тенью.

Лишь участь милого должна тебя смущать:

Не можем братьев мы к супругу приравнять.

Нас вводят в новый дом законы Гименея,

И с отчим домом связь становится слабее.

По-разному теперь и думаешь о них,

А мужа полюбив, забудешь о родных.

Но если милого отец признал как зятя —

Хотя не муж, для нас не меньше он, чем братья.

И их по-прежнему мы любим и его,

Но предпочесть — увы! — не в силах никого.

Сабина! Можешь ты, и мучась и страдая,

Лишь одного хотеть, о прочем забывая;

Мне ж нечего желать, и все меня страшит,

Коль скоро вышний суд решенья не смягчит.

Так рассуждать нельзя. Судьба ко всем сурова,

Коль должно одному пасть от руки другого.

Хоть муж становится нам ближе всех родных,

Но, и уйдя к нему, нельзя забыть о них.

Не всё вольны стереть заветы Гименея:

Супруга любим мы, о близких сожалея.

Природа властвует над нами с детских лет,

И кровным родичам ни в ком замены нет.

Родные, как и муж, — душа твоя и тело.

Все горести равны, достигшие предела.

Но суженый, по ком ты нынче без ума, —

Он для тебя лишь то, что хочешь ты сама.

Причуды ревности, дурное настроенье —

И вот уж он забыт, забыт в одно мгновенье.

Трудней ли разуму влеченье побороть?

Но связи вечные — родная кровь и плоть.

Того, что скреплено обдуманным союзом,

Нельзя предпочитать родства священным узам.

Нет, если вышний суд решенья не смягчит,

Мне нечего желать, и все меня страшит,

А вот тебе дано, и мучась и страдая,

Лишь одного хотеть, о прочем забывая.

Поистине тебе не волновало кровь

Пустое для тебя, и чуждое — любовь.

Находим силу мы сопротивляться страсти,

Пока она своей не показала власти,

Пока, просватав нас, отец наш не возвел

Ее, захватчицу, на собственный престол.

До этого — кротка, теперь она — тиранка.

Но раз понравилась тебе ее приманка,

Преодолеть любовь душа уж не вольна

И хочет лишь того, что повелит она.

Мы крепко скованы, но сладкими цепями.

Я прихожу сюда с недобрыми вестями,

О дочери мои! Но для чего скрывать

То, что вы можете от каждого узнать?

Свершился суд богов, и бьются ваши братья.

Да, не таких вестей могла бы ожидать я.

Казалось мне всегда, что правый суд богов

К нам должен быть не так безжалостно суров.

Не утешай же нас. Так тягостно несчастье,

Что жалки все слова и ни к чему участье.

С мученьями теперь покончить мы вольны:

Кто смерти жаждет, тем несчастья не страшны.

Легко могли бы мы, храня на людях гордость,

Свое отчаянье изобразить как твердость.

Но если слабыми сейчас не стыдно быть,

К чему же пред людьми храбриться и хитрить?

Мужчинам свойственно подобное искусство,

А мы — на женские мы притязаем чувства

И вовсе не хотим, чтоб с нами клял судьбу

Суровый муж, всегда готовый на борьбу.

Встречай же не дрожа губительные грозы

И слез не проливай, на наши глядя слезы.

Итак, молю тебя: в жестокий этот час

Храни свой гордый дух, не осуждая нас.

Слезам и жалобам не нахожу упрека:

Ведь я с самим собой боролся так жестоко,

Что вряд ли в этот час сумел бы устоять,

Когда бы столько же страшился потерять.

Врагами для меня твои не стали братья.

Как прежде, всех троих я рад принять в объятья,

Но с дружбой не сравнить ни страстную любовь,

Ни ту, что вызывать должна родная кровь.

Мне не дано познать тоску, что истомила

Сабину — о родных, о женихе — Камиллу.

Я видеть в них могу врагов страны моей

И всей душой стоять за милых сыновей.

Хвала тебе, судьба! Они достойны Рима;

Их право представлять страну — неоспоримо,

А жалость отметя, что выказали им,

Они вдвойне себя прославили и Рим.

Когда б они, сробев, сочувствия искали

Иль настояниям обеих ратей вняли,

То от моей руки на них бы пала месть

За рода моего поруганную честь.

Но раз, им вопреки, других избрать хотели,

Я к той же, что и вы, тогда склонялся цели,

И если б до богов донесся голос мой,

Иных бы смельчаков послала Альба в бой,

Чтоб, кровью братскою не оскверняя славу,

Стяжали торжество Горации по праву

И чтобы не в таком неправедном бою

Родимый город наш обрел судьбу свою.

Но нет! Бессмертные судили по-иному.

Мой дух покорствует решению святому,

И жертвы он готов любые принести

И в счастье родины блаженство обрести.

Мужайтесь же, как я, — не так вам будет больно.

Вы обе римлянки — и этого довольно.

Ты — стала римлянкой, ты — остаешься ей,

И нету имени почетней и славней.

Оно по всей земле от края и до края

Пройдет, как гром с небес, в народы страх вселяя,

Чтоб утвердить везде единый свой закон

И зависть возбуждать в царях чужих племен.

Энею было так обещано богами.^{69}

Ты, Юлия, пришла с победными вестями?

Нет, горестен исход сраженья для страны,

И сыновья твои — увы! — побеждены.

Из трех остался жив один супруг Сабины.

О роковой исход, о грозная судьбина!

Отныне подчинен наш город Альбе стал.

Но неужель мой сын за родину не пал?

Нет, нет, не истину узнала ты о бое:

Иль Рим не побежден, иль сражены все трое.

Я знаю кровь мою — она свой долг блюдет.

Глядели с наших стен и я и весь народ.

Мы восхищались им. Когда же братья пали

И против одного сражаться трое стали,

Он бросился бежать, чтобы спастись от них.

И римляне его оставили в живых?

Предателя они прикрыли преступленье?

Я видеть не смогла разгрома довершенье.

О братья!

Не о всех печалиться тебе:

Двух доблестных сынов завидую судьбе.

Да будет лаврами покрыта их могила!

Меня же слава их с утратой примирила.

За верность родине сынам дано моим —

Пока дышать могли — свободным видеть Рим,

Лишь римскому царю, как должно, подчиненным,

Но не чужим вождям и не чужим законам.

Оплакивай того, кто горестным стыдом,

Неискупаемым, покрыл наш гордый дом.

Оплакивай позор Горациева рода:

Нам не стереть его из памяти народа.

Но что же должен был он сделать?

Умереть

Иль в дерзновении предсмертном — одолеть.

Он мог жестокое отсрочить пораженье,

Беду отечества — хоть на одно мгновенье,

И смертью доблестной со славой павший сын

Не опозорил бы родительских седин.

Та кровь, что в час нужды не отдана отчизне, —

Позорное пятно на всей грядущей жизни,

И каждый лишний миг — раз он еще живет —

Его и мой позор пред всеми выдает.

Суровое мое решенье непреклонно:

Старинным правом я воспользуюсь законно,

Чтоб увидали все, как власть и гнев отца

За трусость жалкую карает беглеца.

Молю тебя, отец: во гневе благородном

Несчастье общее не делай безысходным!

Да, сердцу твоему утешиться легко.

Ведь ранено оно не слишком глубоко,

И павшего на нас избегла ты проклятья:

Судьбой пощажены и твой супруг и братья.

Мы подданные — да, но града твоего,

И муж твой предал нас, но братьям — торжество.

И, видя славы их высокое сиянье,

Стыду Горациев не даришь ты вниманья.

Но так любим тобой преступный твой супруг,

Что не избегнешь ты таких же слез и мук.

Не думай страстными спасти его слезами.

Еще до вечера — я в том клянусь богами —

Отцовская рука, свершая приговор,

И кровь его прольет и смоет наш позор.

Скорей за ним! Ведь он сейчас на все способен.

Неужто лик судьбы всегда жесток и злобен?

Зачем должны мы ждать лишь горя и тоски

И вечно трепетать родительской руки?