В защиту подлеца твои напрасны речи.

Пусть, от врага бежав, с отцом страшится встречи.

Хоть жизнь ему мила, но он ее не спас,

Когда не поспешил с отцовских скрыться глаз.

Пускай жена его заботится об этом.

Я ж небесами вновь клянусь пред целым светом…

Смягчись, отец, смягчись! Ведь так неумолим

Не будет к беглецу и побежденный Рим.

Простит великий град и в самом тяжком горе

Того, кто одолеть не смог в неравном споре.

Что мне до этого? Пусть римляне простят —

Заветы старины иное мне велят.

Я знаю, как вести себя бойцу в сраженье.

В неравной схватке смерть милей, чем отступленье.

Мужчина истинный, коль в нем душа тверда,

Хотя и побежден, не сдастся никогда.

Молчи! Я знать хочу, зачем пришел Валерий.

Отцу, скорбящему о тягостной потере,

Царь утешенье шлет…

Не стоит продолжать

И незачем меня, Валерий, утешать.

Двух сыновей война скосила слишком скоро,

Но, мертвые, они не ведают позора.

Когда за родину дано погибнуть им,

Я рад.

Но третий сын — кому сравниться с ним?

Ведь он — замена всем, как лучший между ними.

Зачем не сгинул он, а с ним и наше имя!

Один лишь ты грозить решаешься ему.

И покарать его мне должно одному.

За что? За мужество, достойное героя?

Какое мужество — бежать во время боя?

За бегство ловкое он славою покрыт.

Во мне еще сильней смущение и стыд.

Поистине пример, достойный удивленья:

От боя уклонясь, достигнуть прославленья!

Чего стыдишься ты, скажи мне наконец?

Гордись! Ты нашего спасителя отец!

Он торжество и власть принес родному граду.

Какую можешь ты еще желать награду?

Что слышу от тебя? Где торжество и власть,

Коль под руку врагов нам суждено подпасть?

Об их победе речь странна и неуместна.

Возможно ль, что тебе еще не все известно?

Я знаю: он бежал и предал край родной.

Он предал бы его, на том закончив бой,

Но бой не кончился, и вскоре все узрели,

Что бегством он сумел достичь победной цели.

Как! Торжествует Рим?

Спеши теперь узнать,

Что доблестного ты не вправе осуждать.

Один вступил в борьбу с тремя. Но волей рока

Он — невредим, а те — изранены жестоко.

Слабее всех троих, но каждого сильней,

Он с честью выскользнет из роковых сетей.

И вот твой сын бежит, чтоб хитрость боевая

Врагов запутала, в погоне разделяя.

Они спешат за ним. Кто легче ранен, тот

Преследует быстрей, а слабый отстает.

Настигнуть беглеца все трое рвутся страстно,

Но, разделенные, не действуют согласно.

А он, заметивши, что хитрость удалась,

Остановился вдруг: победы близок час.

Вот подбежал твой зять. Объятый возмущеньем,

Что враг стоит и ждет с надменным дерзновеньем,

Наносит он удар, но тщетен гордый пыл:

Ему, чтоб одолеть, уже не хватит сил.

Альбанцы в трепете: беда грозит их дому.

На помощь первому велят спешить второму.

Изнемогает он в усильях роковых,

Но видит, добежав, что брата нет в живых.

Увы!

Едва дыша, он павшего сменяет,

Но вновь Горация победа осеняет.

Без силы мужество не выиграет бой:

За брата не воздав, уже сражен второй.

От воплей небеса дрожат над полем брани:

Альбанцы в ужасе, мы полны ликованья.

Увидел наш герой, что близко торжество,

И, гордый, похвальбой приветствует его:

«Я братьям тех двоих уже заклал для тризны,

Последний — он падет на алтаре отчизны, —

Свою победу Рим на этом утвердит».

Сказал он — и уже к противнику летит.

Сомнений больше нет: твой сын у самой цели.

Враг, обескровленный, тащился еле-еле,

На жертву, к алтарю влекомую, похож.

Казалось, горло сам он подставлял под нож

И вскоре принял смерть, почти не дав отпора.

Отныне наша власть не вызывает спора.

О милый сын! О честь и слава наших дней,

Оплот негаданный для родины своей!

Достойный гражданин, достойный отпрыск рода,

Краса своей страны и лучший сын народа!

Ошибку, что меня успела ослепить,

Хочу, обняв тебя, в объятьях задушить!

О, поскорее бы счастливыми слезами

Омыть чело твое, венчанное богами!

И ласкам и слезам ты скоро волю дашь:

Сейчас его к тебе пришлет властитель наш.

Молебствие богам и жертвоприношенье

Мы завтра совершим по царскому решенью.

Сегодня же за все, что благость их дала,

Во храме им воздаст короткая хвала.

Там царь, и с ним твой сын. Меня ж сюда послали

Счастливым вестником и вестником печали.

Но мало этого для милости царя:

Он сам к тебе придет, за все благодаря.

Чтоб должное воздать прославленному роду,

Он сам придет сказать, что за свою свободу

И торжество — тебе обязана страна.

Чрезмерна эта честь — меня слепит она.

Твоими я уже вознагражден словами

За все, свершенное моими сыновьями.

Не платит полцены наш римский царь тому,

Кто подвигом своим венец вернул ему,

И чести знак любой, по мненью властелина,

Бледней заслуг отца и доблестного сына.

Я ухожу. Но царь узнает от меня,

Что ты, старинные обычаи храня,

Готов ему служить и ревностно и верно.

За это я тебе признателен безмерно.

Не время, дочь моя, струить потоки слез,

Когда такую честь нам этот день принес.

Семейные тебя да не смущают беды,

Когда для всей страны они — залог победы.

Коль торжествует Рим ценою наших ран,

Благословим удел, что нам судьбою дан.

Чрезмерно горевать о суженом не надо:

Другого ты найдешь в стенах родного града.

Счастливейшим себя теперь почтет любой,

Сестру Горация своей назвав женой.

Сабину известить я должен. Волей рока

Ей нанесен удар — и нанесен жестоко;

Убийцы родичей возлюбленных жена,

Имеет больше прав на жалобы она.

Но верю, что гроза промчится без возврата,

Что, разумом сильна и мужеством богата,

Над сердцем даст она любви возобладать,

Которой к храбрецу не может не питать.

А ты не уступай печали недостойной:

Появится герой — прими его спокойно.

Пред всеми показать тебе пришла пора,

Что подлинно ему ты кровная сестра.

О да! Я покажу, я ныне всем открою,

Что не должна любовь склониться пред судьбою,

Пред волей тех людей неправедных и злых,

Которых почитать должны мы за родных.

Мою хулишь ты скорбь. Но чем упреки строже,

Чем больше сердишься, они мне тем дороже.

Безжалостный отец! Мой рок неумолим,

И в этом скорбь моя пускай сравнится с ним.

Судьба, пред кем еще за день, за час единый

Переменяла ты столь разные личины,

То благосклонною, то грозною была,

Пока последний мне удар не нанесла?

И у кого в душе сменялись так тревожно

Печаль — веселием, а страх — надеждой ложной?

И кто была таких случайностей рабой,

Таких превратностей игрушкою пустой?

Оракул дал покой, а сон грозит и мучит;

Война ввергает в страх, а мир надежде учит.

Готовлю брачный пир, и в этот самый миг

На брата моего с мечом идет жених.

Я в смертном ужасе, два воинства в тревоге;

Вот развели бойцов, но вновь их сводят боги.

Альбанцев ждет успех, и только он, мой друг,

В моей крови еще не оскверняет рук.

Ужели было мне до Рима дела мало,

И смерть Горация легко я принимала,

И тщетно тешила надеждами себя,

Что не предам своих, противника любя?

За грех мне воздано судьбою беспощадной.

И как узнала я, что пал мой ненаглядный!

Соперник милого оповещает нас,

И, свой мучительный ведя при мне рассказ,

Открыто счастлив он, ласкаемый мечтою,

Не счастьем родины, о нет, моей бедою,

И, строя в грезах рай на бедствии чужом,

Победу празднует над милым женихом.

Но это что! Удел страшнее ждет Камиллу:

Я ликовать должна, когда гляжу в могилу,

Героя прославлять, как вся моя страна,

И руку целовать, которой сражена.

Не смею выразить я даже сожаленье:

Рыдания — позор, а вздохи — преступленье.

Рим требует: ликуй средь самых тяжких бед —

Без варварства в тебе душевной мощи нет.

Чужда я тем, кто чтит свой долг чрезмерно свято,

Не дочь и не сестра таким отцу и брату.

Напротив, я горжусь, что не скрываю мук,

Не мню бездушие заслугой из заслуг.

Надежды больше нет — чего ж теперь бояться?

Пусть торжествует скорбь — ей незачем скрываться,

Пусть победителя высокомерный вид

Во мне отважную решимость укрепит

В лицо ему хулить деянье роковое

И ярость распалить в прославленном герое.

Вот он идет сюда. Не дрогнув перед ним,

Мы прах любимого как надлежит почтим.

Сестра! Моя рука за братьев отомстила,

Враждебной нам судьбы теченье изменила

И, римский навязав противникам закон,

Одна решила спор и участь двух племен.

Взгляни же на мечи, что в битве славной взяты,

И должное сумей воздать победе брата.

Все то, что я должна, слезами ей воздам.

Ликует Рим, сестра. Зачем же слезы нам?

За братьев павших я расчелся в схватке честной.

Где кровью смыта кровь, там горевать невместно.

Когда свершилась месть, не вспоминай утрат.

Что ж, если души их иного не хотят

И если ты их смерть считаешь отомщенной,

Зачем мне из-за них казаться огорченной?

Но кто же отомстит за гибель жениха,

Чтоб и его забыть могла я без греха?

Несчастная, молчи!

О мой жених любимый!

О недостойная! О вызов нестерпимый!

Как! Имя недруга, что мной повержен в прах,

И в сердце у тебя и на твоих устах?

Неистовство твое преступно мести жаждет,

Уста о ней твердят, и сердце горько страждет?

Рассудку подчинись, желаньям ставь предел,

Чтоб за свою сестру я больше не краснел.

Ты заглушить должна любви слепое пламя,

Моими славными утешиться делами,

Чтоб от тебя иных не слышал я речей.

Дай, варвар, душу мне, подобную твоей.

Ты правды требуешь? Изволь, я крикну с болью:

Верни любимого иль дай терзаться вволю!

Всегда его судьба вершила и мою:

Мне дорог был живой, над мертвым слезы лью.

Навеки в грозный час простился ты с сестрою:

Лишь оскорбленная невеста пред тобою.

За гибель милого не перестану я

Свирепой фурией преследовать тебя.

О кровожадный тигр! А я — рыдать не смею?

Мне — смерть его принять и восхищаться ею,

Чтоб, гнусное твое прославив торжество,

Теперь уже сама убила я его?

Пусть будет жизнь твоя столь горькой, столь постыдной,

Что и моя тебе покажется завидной,

А славу, что тебе, жестокому, мила,

Твои же омрачат бесчестные дела!

О боги, злоба в ней дошла до исступленья!..

Доколе от тебя мне слушать оскорбленья,

Которыми ты наш позорить смеешь род?

Приветствуй эту смерть, что славу нам несет,

И да затмится скорбь и память о любимом

Пред римской славою в тебе, рожденной Римом!

Рим, ненавистный враг, виновник бед моих!

Рим, Рим, которому был заклан мой жених!

Рим, за который ты так счастлив был сразиться!

Кляну его за то, что он тобой гордится.

Покуда мощь его не так еще сильна,

Пускай соседние воспрянут племена,

А если устоит он все ж под их ударом,

Пусть Запад и Восток восстанут в гневе яром,

И пусть надвинутся, враждой к нему горя,

Народы всей земли чрез горы и моря!

Пусть на себя он сам свои обрушит стены,

Себе же в грудь вонзит преступный меч измены,

А небо, услыхав и пожалев меня,

Затопит этот Рим потоками огня!

О! Видеть, как его дробит небесный молот,

Как рушатся дома и твой венец расколот,

Последнего из вас последний вздох узреть

И, местью насладясь, от счастья умереть!

Позор! Мой правый гнев терпенье не смирило!

Ступай же милого оплакивать в могилу!

Злодей!

Кто о враге отчизны пожалел,

Тому конец такой — единственный удел.

О, что ты совершил!

Я поступил как надо.

Смерть за подобный грех — достойная награда.

Не слишком ли жесток твой справедливый суд?

Пускай моей сестрой Камиллу не зовут.

Она не наша кровь, не дочь отцу родному:

Кто проклял родину, тот изменяет дому.

Своих же близких враг, уже не смеет он

От оскорбленных ждать ласкательных имен,

А кровных родичей тем более законны

И гнев, и скорый суд, прямой и непреклонный,

И тот навеки прав, кто сразу задушил

Столь святотатственный, хоть и бессильный пыл.

Что благородный твой порыв остановило?

Вот на руках отца кончается Камилла.

Отрадным зрелищем насытиться спеши,

А если хватит сил у доблестной души,

Последнюю пролей на алтаре народа

Еще живую кровь поверженного рода

И, вражьей не щадя, как не щадил родной,

Палач своей сестры, покончи и с женой.

Одна у нас вина, одной больны тоскою:

Я, как она, скорблю о закланных тобою.

Настолько тягостней мой грех в глазах твоих:

Ей дорог был один — я плачу о троих,

И жду бестрепетно любого наказанья!

Оставь меня сейчас иль подави стенанья.

Достойной будь женой для мужа своего

И к низкой жалости не понуждай его.

А если близостью супружеской, Сабина,

И в чувствах стали мы и в помыслах едины, —

В них до тебя не даст мне опуститься стыд,

Тебе же до меня подняться долг велит.

Да, мне понятна скорбь моей супруги милой.

Терпи, вооружись моей душевной силой.

Победный мой венок спеши признать своим

И не срывай с меня, но украшайся им.

Иль, честь мою кляня, ты так враждуешь с нею,

Что был бы мой позор тебе сейчас милее?

Женою верной стань, и меньше будь сестрой,

И возведи в закон пример, что подан мной.

Тебе ли стану я, ничтожная, подобной?

За братьев я тебя не упрекаю злобно.

Воздать им должное мне надлежит, скорбя,

И здесь враждебный рок виновнее тебя.

Но доблесть римскую отвергну я, конечно,

Когда велит она мне стать бесчеловечной,

И победителя счастливого жена

Погибшим родичам останется верна.

С народом празднуя отечества победы,

Семейные свои в семье оплачем беды,

И радость общую мы позабыть вольны

Во имя тех скорбей, что только нам даны.

Зачем не поступать, как нам велит природа?

Когда идешь сюда, свой лавр оставь у входа,

Со мною слезы лей… Как! Низменная речь

Не вынудит тебя поднять священный меч

И гневно покарать меня за преступленье?

Камилла счастлива! Ее постигло мщенье.

Ты одарил сестру лишь тем, что та ждала,

И милого она за гробом обрела.

Любимый муж! Не ты ль меня обрек терзанью?

И если гнев остыл, исполнись состраданья!

Но, как бы ни было, молю тебя, супруг:

Не хочешь покарать? Тогда избавь от мук!

Как высшей милости, как беспощадной кары,

Я жажду от тебя последнего удара

И рада смерть принять: она ведь так легка,

Когда ее несет любимая рука!

О горе! Женщинам дарована богами

Губительная власть над лучшими мужами!

И жены слабые, бессмертных теша взгляд,

Над сильными, увы, и смелыми царят!

Чтоб мужество свое спасти от пораженья,

Я в бегстве вынужден теперь искать спасенья.

Прощай! Оставь меня иль перестань рыдать.

Ни ярость, ни любовь не стали мне внимать!

Нет кары для вины, а горе безответно.

И милости прошу, молю о казни — тщетно!

Что ж, буду требовать и плакать вновь и вновь,

А нет — сама пролью тоскующую кровь.