Признаюсь, у меня горяч не в меру нрав:

Я не сдержал себя, вспылил и был не прав;

Но дело сделано, пути назад нет боле.

Склониться вы должны пред королевской волей.

Разгневан государь, и очень может быть,

Что против вас решит он власть употребить.

Ничем не оправдать свое вам поведенье.

Сан оскорбленного и тяжесть оскорбленья,

Бесспорно, таковы, что мало будет здесь

Лишь извинения обычные принесть.

Взять жизнь мою монарх всегда имеет право.

Усугубляете свой грех гордыней зря вы:

Простить вас хочется доселе королю.

Покорствуйте ж, коль он сказал: «Я так велю!»

Там, где мы честь свою спасаем от попранья,

Столь уж большой вины нет в малом ослушанье;

А если в нем и впрямь ее усмотрят вдруг,

Она не больше все ж числа моих заслуг.

Не смеет подданный, что б ни свершил для трона,

Мнить должником своим носителя короны.

Не обольщайтесь, граф, и помните о том,

Что королю служить — наш долг пред королем.

Вы сгубите себя надменностью чрезмерной.

Покажет опыт мне, насколько это верно.

Не безрассудствуйте: король во гневе строг.

Таких, как я, не сбить одним ударом с ног,

И коль расправиться со мной решатся все же,

Конец не только мне, но государству — тоже.

Как! Вас король страшит так мало потому…

Что скипетр без меня не удержать ему.

Мной духу у него пожертвовать не хватит:

Сняв голову с меня, корону он утратит.

Вас ясности ума внезапно гнев лишил.

Решайте не спеша.

Я все уже решил.

Что ж мне сказать, когда увижу короля я?

Что подвергаться я бесчестью не желаю.

Не след земных владык непослушанием злить.

Я сделал выбор свой, и спор нет смысла длить.

Прощайте! Ухожу. Но лучше б вам смириться:

Ведь и под лаврами от молнии не скрыться.

Я жду ее.

Боюсь, на вас она падет.

Что ж, пусть обиженный утеху в ней найдет.

Кто презирает смерть, тому смешна опала.

Угрозы на меня не действуют нимало.

Я наигоршую перетерплю беду,

Но на бесчестие вовеки не пойду.

Два слова, граф!

Изволь.

Ты знаешь несомненно,

Кто дон Диего?

Да.

Скажи мне откровенно:

Известно ли тебе, что в нем воплощены

И честь, и мужество, и слава старины?

Возможно.

Что когда глазами я сверкаю,

В них блещет кровь его?

А мне печаль какая?

Я это объясню отсюда в двух шагах.

Спесивец молодой!

Держи себя в руках.

Не спорю, молод я, но зреет раньше срока

Бесстрашие в душе воистину высокой.

Как! Меряться со мной? С чего ты стал так смел,

Хоть побывать в бою ни разу не успел?

Нет нужды в опыте у тех, что мне подобны:

Им славу мастера удар приносит пробный.

Ты знаешь, кто я?

Да. Твой меч неотразим,

Любого вверг бы в дрожь ты именем своим,

И лавры, что чело тебе отягощают,

Мне смерть, как письмена судьбы, предвозвещают.

Я вызов шлю бойцу, что всех собой затмил,

Но у того, кто храбр, всегда довольно сил.

Сын, мстящий за отца, свершить способен чудо.

Непобедим ты? Нет, не побежден покуда.

Отвагу, что звучит в твоих речах сейчас,

Я у тебя в глазах читал уже не раз

И, видя загодя в тебе опору трона,

Был горд, что просишь ты мою Химену в жены,

Я знаю страсть твою и рад, что долг и честь

Сердечной склонности сумел ты предпочесть;

Что тверд, ей вопреки, ты был в своем решенье;

Что сохранить к тебе могу я уваженье;

Что истый рыцарь ты и не ошибся я,

Желанье возымев избрать тебя в зятья.

Растрогал сердце мне ты доблестью своею.

Дивлюсь я храбрецу, но мальчика жалею.

На опыт роковой себя не обрекай,

В кровопролитный спор меня не вовлекай.

Зазорно мне тебя губить в борьбе неравной:

Где не опасен бой, там торжество бесславно.

Сочтет молва, что верх взят мною без труда,

И о тебе скорбеть придется мне всегда.

Сначала оскорбил, теперь унизить тщишься?

Честь не сробел отнять, а жизнь отнять страшишься?

Уйди — и поскорей!

За мной, и слов не трать!

Ты жить устал?

А ты не хочешь умирать?

Идем! Так долг велит. Где честь отца задета,

Там сын — презренный трус, коль не отмстит за это.

Химена! Положи предел тоске своей

И противопоставь в невзгодах твердость ей.

Случайную грозу затишье сменит вскоре.

Свет счастья твоего мрачит лишь тучка горя.

Крепись, и для тебя желанный день придет.

Нет, кроме новых бед, ничто меня не ждет.

Шквал, что безветрие нарушил столь нежданно,

Грозит корабль увлечь в пучину океана.

У входа в порт пойти на дно мне суждено.

Отцами было нам согласие дано,

И этой вестью вас порадовать пришла я,

Когда меж ними вдруг возникла ссора злая

И стало ясно мне, что с нынешнего дня

Нет больше сладостной надежды у меня.

Тщеславие, тиран, проклятый и бездушный,

Чьей воле лучшие из нас — и те послушны!

Безжалостная честь, палач моей мечты,

Как много слез пролить меня заставишь ты!

Поверь, уладится их ссора непременно.

Мгновенно гаснет то, что вспыхнуло мгновенно.

Наделан шум такой раздором двух отцов,

Что должен их унять король в конце концов.

К тому же, чтобы страх и скорбь твою развеять,

Я невозможное сама решусь содеять.

Идти не может речь о примиренье тут.

Ни просьба, ни приказ вражду не пресекут:

Не забывается смертельная обида;

Не исцелен недуг, залеченный для вида.

Коль ненависть живет в сердечной глубине,

Ее огонь незрим, но жжет сильней вдвойне.

Когда с Хименою в закон Родриго вступит,

Их счастье ненависть родителей притупит,

Над злобой верх возьмет взаимная любовь,

И узы прочные два дома свяжут вновь.

Хоть и сладка мечта, не верится в нее мне:

Сколь дон Диего горд и крут отец — я помню.

Мне слез не удержать, как я их ни стыжусь.

О прошлом я скорблю, грядущего страшусь.

Ужель тебя страшить способен старец хворый?

Родриго храбр.

Но он в года войдет не скоро.

Кто смелым родился, тот с юных лет смельчак.

Опасен быть тебе не может он никак.

Внять голосу любви твой милый не преминет:

Два слова скажешь ты — и гнев его остынет.

Не вняв мне, ранит он меня еще больней,

А вняв, кем прослывет во мнении людей?

Он, дворянин, и вдруг не мстит за оскорбленье?

Уступит он иль нет сердечному влеченью,

Мне только скорбь иль стыд и больше ничего

Сулят как преданность, так и отказ его.

В Химене чересчур высокий дух гнездится,

Чтоб низменная мысль могла у ней родиться.

Но коль, пока врагов не примирят вполне,

Родриго прикажу я состоять при мне,

Чтоб необдуманных не принял он решений,

Не возымеешь ты ревнивых опасений?

Свободна буду я от всех тревог тогда.

Сыщи Родриго, паж, и приведи сюда.

Он с графом Гормасом…

О боже, как мне худо!

Ну, договаривай!

Сейчас ушли отсюда.

Вдвоем?

 Вдвоем, и спор вели между собой.

Наш разговор прервем: они вступили в бой.

Простите, что уйти придется мне поспешно.

Как я восхищена и как я безутешна!

Как я о ней скорблю, как восторгаюсь им!

Сменился краткий мир во мне огнем былым.

То, что влюбленного грозит рассорить с милой,

Надежду и тоску опять в меня вселило,

И сколь в несчастье им ни сострадаю я,

А тайной радости полна душа моя.

Ужели твердости у вас настолько мало,

Что страсть постыдная мгновенно вас объяла?

Остерегись ее постыдной называть.

Коль скоро мной она вольна повелевать,

Почтительна будь с ней, владычицей моею.

С собой борясь, я все ж питать надежду смею,

И вновь все существо мое устремлено

К блаженству, что другой уже не суждено.

Итак, утратили вы вашу стойкость разом,

И чувство обуздать не смог холодный разум?

Кто внемлет разуму, когда разлит в крови

Всепобеждающий, волшебный яд любви?

Коль скоро хворь свою больной благословляет,

Насильно он себя лечить не позволяет.

Вам дорог ваш недуг, прельщает вас мечта,

Но вы же все равно Родриго не чета.

Да, и лишь потому я забываю это,

Что в лести у любви, увы, соперниц нету.

Мне верить хочется, что, коль погибнет граф,

Родриго же назад вернется жив и здрав,

Я право обрету любить его открыто:

Все может тот, кем враг сражен столь знаменитый.

Я вижу, волю дав мечтаниям своим,

Как царства целые склоняются пред ним,

И льстивая любовь живописать мне рада,

Как всходит он на трон поверженной Гранады,

Край мавров под руку свою навек берет,

На гордый Арагон войска ведет в поход,

Над Португалией свое возносит знамя

И к знойной Африке плывет, чтоб за морями

Вновь кровью оросить лавровый свой венок.

Да, нынче победив, затмит в свой час и срок

Собой Родриго всех, кого венчала слава,

И ровню в нем любить тогда снищу я право.

Высоко же вы с ним в мечтаньях занеслись!

А вдруг противники без боя разошлись?

Нет, граф нанес отцу Родриго оскорбленье,

Они ушли вдвоем — какие ж тут сомненья?

Допустим, будет бой, но где порука в том,

Что станет ровнею Родриго вам потом?

Я брежу. Страсть моя рассудку прекословит.

Ты видишь, сколько бед она мне уготовит.

Идем, утешь меня и будь поддержкой мне,

Чтоб не осталась я с тоской наедине.

Так, значит, граф не смог перебороть тщеславье?

Ужель он думает, простить его я вправе?

Я увещал его от вашего лица,

Но так и не сломил упорство гордеца.

О небо правое, противиться доколе

Намерен подданный моей монаршей воле?

Им дон Диего был сначала оскорблен,

Теперь при всем дворе со мною спорит он.

Хоть воина я в нем ценю и полководца,

А все же, видно, спесь мне сбить с него придется.

Будь он сам бог войны иль доблесть во плоти,

От наказания кичливцу не уйти.

Граф в дерзости своей все перешел границы,

Я долго ожидал, что мне он подчинится,

Но раз упорствовать желательно ему,

Вы сей же час его отправите в тюрьму.

Разумно ли спешить со взятием под стражу?

Граф ссорой распален и пребывает в раже,

Но, успокоившись, смирится, может быть.

Кто горд, того не вдруг заставишь уступить:

Он знает, что не прав, но, спесью ослепленный,

Не хочет осудить проступок, им свершенный.

Дон Санчо, смолкните! Я объявляю вам:

Кто за виновного, тот виноват и сам.

Смолкаю, государь, но если вы дадите

Два слова молвить мне…

Что вы сказать хотите?

Что тот, кто славою взлелеян с давних пор,

Идти с повинною считает за позор,

Который честь его навеки опорочит, —

И лишь поэтому уняться граф не хочет.

Чрезмерно строгим он считает ваш приказ:

Унизиться ему всех кар страшней в сто раз.

Велите же бойцу, вспоенному отвагой,

Обиду искупить на поединке шпагой,

А в том, что выйдет он помериться с врагом,

Любому поручусь я хоть сейчас клинком.

Вы забываетесь, но, юность вашу зная,

Я вашу дерзкую горячность извиняю.

У короля полно забот совсем иных.

Обязан он радеть о подданных своих,

Подобно голове, пекущейся о теле,

И кровь я не даю им проливать без цели.

Вам не понять меня: в вас воин говорит,

Тогда как мне мой долг монархом быть велит.

Граф, повинившись, пасть не может в общем мненье:

Покорность королю отнюдь не униженье.

К тому же здесь задет я сам: он оскорбил

Того, кому мой сын доверен мною был,

И, выбор мой дерзнув оспаривать публично,

Бросает вызов мне как государю лично.

Но нам не до него. Наш старый враг свой флот

Из десяти судов вверх по реке ведет —

Им с моря удалось войти в нее нежданно.

Вы с маврами войну вели так неустанно,

Ваш меч их повергал так много раз во прах,

Что вновь на вас напасть им не позволит страх.

Не примирятся с тем они в своей гордыне,

Что Андалусия — мое владенье ныне.

Принадлежала им она в былые дни,

И зависть не питать не могут к нам они.

Лишь из-за этого столицею Кастильи

Я десять лет назад решил избрать Севилью —

Отсюда при нужде быстрей я дать могу

Решительный отпор коварному врагу.

Достаточно голов неверные сложили,

Чтоб больше не питать сомнений в вашей силе.

Не след бояться нам.

Но и дремать не след.

Беспечность глупая — источник многих бед.

Судам противника, как это знать должны вы,

Дойти до города нетрудно в час прилива,

И все-таки. Пока опасность не ясна,

Тревога поднята быть нами не должна:

Коль ночью всполошим мы без толку столицу,

Страх перед маврами во все сердца вселится.

Двойной охраною Севилью окружить!

Несчастье! Приказал граф Гормас долго жить.

Стыд дон Диего смыл с себя рукою сына.

Я знал, что будет мстить обиженный безвинно,

И сделал все, чтоб кровь не дать пролить врагам.

Химена к вам спешит, чтоб к вашим пасть ногам

И со слезами вас молить о воздаянье.

К ее утрате я исполнен состраданья,

Но граф, которого постигла нынче месть,

Наказан поделом за дерзость и за спесь.

И все же, хоть не зря судьба к нему сурова,

Военачальника мне жаль терять такого.

Он в дни войны не раз спасал страну мою,

Лил, жизни не щадя, кровь за меня в бою,

И, как ни осуждай его высокомерье,

Нельзя не сознавать: слабее стал теперь я.

Возмездья, государь!

Мне умоляю внять!

Лежу у ваших ног.

Дозвольте их обнять!

Я требую суда!

Я — права на защиту!

Воздайте наглецу, что дерзок неприкрыто:

Им тот убит, кто был опорою для вас;

Им мой отец сражен!

Честь своего он спас.

Обязан покарать виновного властитель.

Виновным признан быть не может правый мститель.

Прошу вас встать и речь вести по-одному.

Химена! Ваша скорбь мне внятна потому,

Что сердце у меня полно печали тоже.

Ей не мешайте — вам я слово дам чуть позже.

Отец мой мертв, и мне увидеть довелось,

Как из груди его, что сталь прошла насквозь,

Хлестала кровь, та кровь, которая, как пламя,

Слепила недругов, вступавших в битву с вами;

Которая кипит еще сейчас, гневясь

На то, что не за вас сегодня пролилась;

Которою, хоть вид ее и смерти страшен,

Двор вашего дворца Родриго был окрашен.

Туда я кинулась, бледнея и стеня.

Граф не дышал уже. Прошу простить меня:

Немею я от слез, струящихся волною.

Мои рыдания доскажут остальное.

Мужайся, дочь моя, и знай, что твой король

Тем станет для тебя, чем был отец дотоль.

Отрадна в скорби честь безмерная такая…

Так вот, он не дышал, когда пришла туда я.

Ни звука из груди не слышалось немой,

Но кровью на песке был долг написан мой.

Граф уст не разжимал, но вопияла рана:

О мщенье мне твердил он ею неустанно,

Чтоб я передала, что слышала в тот миг,

Вам, справедливейший из всех земных владык.

Ужель вы, государь, потерпите и дале,

Чтоб на глазах у вас бесчинство совершали,

Чтоб безнаказанно любой преступный меч

Мог дни достойнейших из ваших слуг пресечь,

Чтоб молодой наглец смел в их крови омыться,

Их славу отрицать, над памятью глумиться?

Кто впредь отважится поддерживать ваш трон,

Коль храбрый мой отец не будет отомщен?

Итак, он пал, и вас молю я: отомстите!

Не я в утехе — вы нуждаетесь в защите:

Не видела бойца смелей земная твердь.

Пусть кровь искупит кровь, и смерть оплатит смерть.

Пусть жертвою — не мне, не мести и не злобе,

Но вашему венцу, престолу и особе

И во спасение державы вашей всей

Падет кичащийся жестокостью злодей!

Что, дон Диего, вы нам скажете?

Скажу я,

Что счастье — умереть, утратив мощь былую,

И что несчастен тот, кто слишком долго жил,

Но все еще живет, хотя лишился сил.

Я, славу ратными трудами приобретший,

Я, смлада об руку рука с победой шедший,

За оскорбление воздать мечом не смог,

Затем что не ушел из жизни в должный срок.

На то, на что враги в бою бы не решились,

Чего бы Арагон с Гранадой устрашились,

На что бы ни один завистник не рискнул,

Средь вашего двора спесивец граф дерзнул,

Обидясь выбором, который сделан вами,

И ведая, что стал я немощен с годами.

И эта длань, что вам служила столько раз,

И эта кровь, что лил я щедро ради вас,

И эта голова, что в битвах поседела, —

Все это от стыда в земле бы уж хладело,

Не будь достойный сын дарован небом мне

На благо и отцу, и трону, и стране.

Он заменил меня, и граф убит на месте.

Он наше имя спас и снял с него бесчестье.

Коль кару заслужил своей отвагой тот,

Кто за пощечину ударом воздает,

Лишь я подвергнут ей быть должен безусловно:

В ответе голова там, где рука виновна.

Есть преступленье тут иль нет, вина — моя:

Мой сын рукою был, а головою — я.

Убийцей назвала Родриго зря Химена:

Будь силы, им бы стал я сам всенепременно.

Снимите голову — уже дряхла она,

Рука же будет вам еще не раз нужна.

Коль это принесет Химене утешенье,

Казните — подчинюсь я вашему решенью

И за суровость вас не стану укорять:

Коль скоро честь жива, не страшно умирать.

Непозволительна поспешность в деле этом,

И быть оно должно рассмотрено советом.

Дон Санчо! Проводить Химену вам пора.

Пусть слово честное не покидать двора

Мне дон Диего даст. Судим Родриго будет.

Убийцу не щадить есть долг того, кто судит.

Химена! Отдохни хотя бы час-другой.

Лишь множит скорбь мою бездейственный покой.