Сырцовский джип с милицейской наглостью с шумом затормозил у симпатичного загородного домика и рявкнул клаксоном. Прервав механические звуки, водитель сам подал голос, тоже довольно нахальный:
— Александр Иванович! Дед!
Окошко резко распахнулось, и последовал наказующий ответ:
— Я тебе, засранцу, дам деда! Привез?
— Привез.
— Ума хватило по дороге сделать предварительные прикидки?
— А то!
— Опять этот ментовский форс! Ну, заходи.
Сырцов сразу же отодвинул в сторону толстую стопку бумаг и осторожно уложил на середину стола два листочка. Александр Иванович не проявил любопытства к секретным документам, даже с кресла не поднялся. Спросил для проформы, лениво:
— Костромская область и Заволжье?
Сырцов малость заторчал, но быстро отошел:
— Вы-то как вышли?
— Я, Жорик, как Цезарь, могу делать три дела сразу: смотреть телевизор, читать вонючие газетенки и думать. Дедукция, брат, дедукция.
— Да ладно уж вола за хвост крутить! — рассердился наконец Сырцов. — Старые дружки небось кое-что подкинули?
— Подкинули, — согласился Александр Иванович. — Сами того не понимая. Кострому — в сторону, Жора. Преступление вроде по профилю, но обстановка в области по нынешним параметрам подконтрольна. Заволжье. Только считай, что мы опоздали.
— Время еще есть, Александр Иванович, можем успеть!
— У тебя что — президентский самолет под парами? Считать— то хоть умеешь? При супершоферах на смене они… — Дед глянул на часы, — три-четыре часа как на месте. Уже все проверено, просчитано, расставлено. Умело сведены в одну точку клиенты, да их и сводить не надо: такие всегда вместе жируют, ликуя от хозяйской власти над такой легкой и сладкой жизнью. — Дед опять посмотрел на стрелки. — У них там уже двадцать три сорок две. Надо полагать, все начнется через восемнадцать минут.
— Что же делать, Дед?
— Водочки выпьем.
Внизу дежурными огнями светилась яхта. Ах, как хороша! Ей бы меж греческих островов с изысканными названиями красотой маневров восхищать добропорядочных пиндосов (правда, добропорядочность пиндосов весьма сомнительна, ну да ладно), а она по тайным протокам пробирается, чтобы найти жульническую шваль и напуганных ею людей, лавирует в не отмеченных ни в каких лоциях затонах, отыскивая замаскированные причалы, с которых шустрые твои работнички раскидывают твой товар по чужим лодчонкам. Ну да ладно. Иван Александрович щелчком выстрелил сигаретным окурком в воду. Долетел огонек до речной влаги и даже вполне слышно коротко прошипел. Иван Александрович отошел от парапета и приблизился к драгоценному столику, за которым на полную мощь играли в шахматы Ирина Игнатьевна и Изя.
— Мат в три хода! — заявил Иван Александрович.
Изя глянул на него ироничным еврейским взглядом, все понял и как бы про себя просчитал:
— Раз, два, три… В общем, я понял, куда ты нас послал.
— Иван, ты действительно беззвучно выматерился? — с подначкой удивилась Ирина.
— Еще как звучно! Но зато эвфемистически! — показал эрудицию Иван Александрович.
— Продолжением твоего эвфемизма должен быть мой уход?
— Она без обиды смотрела на него. А ему муторно было. Все же признался.
— Да, Ирок.
— Изенька, уберите шахматы в ящики, будьте добры. Не дай бог, ветром такое сдует.
Изя убрал берилловые и гранатовые фигуры в ящики из слоновой кости.
Иван извлек из кармана мобильник, снял с руки простой хороший хронометр и положил их рядом на стол. Часы показывали ровно одиннадцать по Москве. Сразу же зазвонил телефон.
— Ну? — для порядка спросил Иван Александрович.
— Зачем спрашиваешь? Ты уже решил.
— А ты как бы решил?
Телефон звонил.
— Одна операция на устрашение и последнее предупреждение.
Телефон звонил.
— У ботаников есть такое понятие: нормальному существованию степи необходимы животные для намеренного утаптывания.
Телефон звонил.
— Мы не животные, Ваня.
— Но и они не пышный ковыль.
Телефон звонил.
— Я не могу. Приказывай сам.
— Ах, Изя, Изя… — не то укорил, не то пожалел Иван Александрович. Оба неотрывно смотрели на трубку. Наконец Иван решился. Взял трубку, нажал на кнопку и сказал одно слово:
— Да.
Элегантный Игорь Сергеевич сложил трубку и спросил у по— новорусски одетого Валюна, который без особого интереса смотрел на затухавшую вывеску «Большая Волга»:
— Точно знаешь, что ни одного случайного посетителя там нет?
— Да уж час, как закрылись и столы в ряд вытянули — праздновать командой будут.
— Обслуга?
— Полчаса назад отпущена с щедрыми дарами.
— Охрана?
— Вон эти двое в тени кустов и еще один притертый у заднего входа. Начинаем, Игорь Сергеевич? А то ребята застоялись.
Игорь Сергеевич ничего не сказал, он слушал, как за ресторанными столиками гунявый бас славил Калмыка.
— Тебе их жалко, Валюн?
— Не-а, — легко ответил он.
— Тогда иди, — ласково приказал Игорь Сергеевич.
Валюн развалисто, как ходят хорошо поддатые крепкие мужики, подошел к двери «Большой Волги» и громко постучал. Не откликались. Тогда он развернулся и затарабанил каблуками. Грозными тенями возникли двое из кустов.
— Тебе что здесь надо, чухарик? — спросил тот, что за главного.
— Ладошку и чем занюхать.
— После двенадцати не подаем. Иди на пристань, там круглосуточно.
— Я что — бомж? Я на скатерти хочу.
— Скатерть — это пожалуйста. Асфальтовую хочешь? — главный сделал резкий выпад, но опоздал. Валюн ребром ладони по шее убил голос и одновременно усадил. А второй лежал уже как бы сам по себе. Напарник Валюна, нацепив на него наручники, лепил на сявую пасть широкий пластырь.
Приблизился Игорь Сергеевич, автоматически поправил очки.
— Третий где?
— В плотной упаковке.
— Ключи, я полагаю, у разговорчивого, — решил Игорь Сергеевич и оказался прав. Поигрывая связкой, он мягко распорядился по переговорнику:
— Я произношу: «Добрый вечер, господа». И на последнем слоге последнего слова полный синхрон.
Знакомый, по заволжским понятиям двусветный европейский зал. Калмык сидел с одного торца стола-доминошной кишки, а с оборотки продолжал бубнить гунявый бас. Стоявший в боковой двери Игорь Сергеевич дождался-таки малой паузы и негромко произнес:
— Добрый вечер, господа.
На последнем слоге «да» одновременно и бесшумно распахнулись окна с обеих сторон. Одновременно и бесшумно впрыгнули на пол десять хорошо одетых молодых людей, в руках которых так же одновременно и бесшумно появились десять новейших укороченных автоматов «хопер» с глушителями. Чуть погромче Игорь Сергеевич добавил, опять поправив некстати сползшие очки.
— Всем руки за головы. Малейшее не разрешенное нами движение — прицельный выстрел на полное поражение.
Понадеялся на себя один: потянулась рука за борт розового блейзера. Хлопок, будто стариковский нежданчик, и понадеявшийся, роняя стул, сполз на пол.
Игорь Сергеевич опять поправил очки и продолжил:
— Я, майор запаса Мостовой Игорь Сергеевич, бывший командир роты десантников…
От раздирающей бессильной ярости гунявый бас позволил себе сострить:
— Так в очках и прыгал?
— Во время парашютных прыжков я использовал линзы. Я ответил на ваш вопрос. Теперь ответьте на мой: кто из вас Калмык?
— Здесь все русские, — опять подал реплику бас.
— Извините. В подобном обществе непроизвольно переходишь на погоняло. Кто из вас господин Калмыков?
Деваться было некуда, да и стыдно перед братвой. Калмык вышел из-за стола. Пришло время распоряжаться Валюну:
— В угол. И двумя пальцами — большим и указательным — каждый из твоих стволов кладешь на сервировочный столик. — Калмык, как и положено по полученной инструкции, выложил на скатерть убойного «грача» и небольшой кольт. — Теперь — в противоположный угол и жди.
Противоположный угол уже держали под контролем трое молодых людей с автоматами.
— Остальные с интервалом в десять секунд повторяют ту же операцию, — дал последнее указание Валюн. Потянулась унылая очередь. Арсенал получился вполне приличный, а в противоположном углу кучкой топталась двадцатка отстойных.
— Теперь позвольте представить моего друга Валентина. — Игорь Сергеевич положил ладонь на плечо Валюна. — Капитан запаса Валентин Викторович Топильский. Именно по его совету Виталий Викторович Топильский обосновался на постоянное место жительства в качестве фермера в вашем районе. Теперь у Валентина нет брата, нет племянников, нет жены брата. В смерти самых близких ему людей Валентин винит себя. А я, по простоте душевной, считаю, что виноваты вы, рванина гнилая, и только вы! Сегодня вам платить по счетам. Нам нужны идейный вдохновитель, организаторы и группа исполнителей. Об идейном вдохновителе и спорить не стоит. — И вдруг Игорь Сергеевич рявкнул, как старшина на плацу: — Калмыков, ко мне! — Ничего не соображая, Калмык четко выполнил приказ. И Валюну: — Займись с ним самолично. Так, чтобы про всех рассказал. И при всех.
Не было сил у Калмыка смотреть в лицо Валентина, а у того — охоты. С брезгливостью глядя на свои башмаки, Валентин, не распаляясь, буднично задал первый вопрос:
— Кто отрабатывал подходы к стене мастерской и устанавливал взрывное устройство?
Терять Калмыку было нечего, и он приблатненно ответил:
— Митрофань с мусорами. А мне язык жевать не о чем.
Тихий выстрел оторвал Калмыку правое ухо.
— И с мусорами поговорим, — заверил Валентин. Игорь Сергеевич протянул Калмыку салфетку, и он страстно прижал ее к багровому бугорку. Теперь Валентин обратился к левому уху: — Отвечай, шняга. Следующим будет нос.
— Мухан и Сударик. Они и взрывали. Атасники — Пуха с Рваным, — отчаянно пропел-проплакал окровавленный Калмык.
— А теперь кто? — уже плохо скрывая ярость, спросил Валентин. — Кто убивал спящего моего брата, пытавшуюся убежать его жену и беззащитных детей!?
— Самоха, Бердан и Сизый, вон он лежит, — Калмык кивком указал на подстреленного.
Названы были все. Те, о которых не говорили, даже видимо не передвигаясь, отдалялись и отдалялись от названной шестерки. От седьмого можно было не отдаляться: он залег навсегда.
— Гарик, весь арсенал заверни в скатерть — и в багажник. Всерьез изучим потом. Всем кроме Мухана, Сударика, Пухи, Рваного, Самохи и Бердана на кухню, под ваш присмотр, Сережа. И Колю на всякий случай прихвати. — Обладавший хорошей памятью, Игорь Сергеевич взором пересчитал всех и спросил у Валентина, продолжавшего рассматривать свои шузы: — Тебе помочь, Валя?
Бердан, один из тех, кто убивал Валиных племянников, неожиданным броском ухватился за горло Калмыка, затряс, затряс и заорал:
— Они же сейчас нас корзать на мелкие листочки будут, лабан дешевый! И все из-за тебя, из-за тебя!
Одним рывком отделив Бердана от Калмыка, Валентин пообещал:
— Не буду я тебя терзать, гнилой сучок, просто застрелю, как бешеную собаку. — И уже к хорошо одетым молодым людям: — Парни, дайте-ка мне автомат. — Ему протянули щеголеватый «хопер», он проверил, все ли на месте (на месте было все), и впервые оторвал глаза от пола, чтобы посмотреть на человеческие лица соратников. — Покедова, братцы. Встретимся у микрика через час.
Тяжело, ох и тяжело насильственно просыпаться среди ночи после того, как первую часть этой ночи квасил без мензурки и продыха. Но уж очень ловко и больно хлестали по мордасам. Пришлось подполковнику Запрягаеву продирать глаза. С трудом обиженно спросил:
— За что, Лилька?!
— За дело, — ответил за Лильку интеллигентный мужской голос. — За дело, подполковник Запрягаев. — На пуфике у двуспальной кровати сидел интеллигент в очках, который, как только подполковник подал голос, прекратил его избивать.
— А Лилька где? — тупо поинтересовался боевой милиционер.
— В командировке.
— Это я в командировке! — возмутился Запрягаев.
— Ты не в командировке, а на блядках за казенный счет, — уточнил Игорь Сергеевич. — Но на время, на нужное нам время, не будем придавать этому особого значения. Пока ты здесь, за сорок километров от райцентра, где ты самая главная кокарда, там в «Большой Волге» произошла глухая разборка между залетным беспределом и твоими заволжскими. По странной случайности в перестрелке были убиты гопники из твоей блатоты. И только те, кто кончал семью Топильского. Остальные, как они клятвенно заверяют, твердо решили вернуться на путь честной жизни.
— А Калмык? — с тихой радостной надеждой спросил Запрягаев.
— Калмык, как настоящий командир, первым бросился на врага и… — Игорь Сергеевич развел руками.
— Этот козел первым бросается от врага… — заметил подполковник, а Игорь Сергеевич слегка изменил время:
— Бросался, — и поднялся с пуфика. Последние слова договаривал стоя: — Сейчас мы вернем Лильку из командировки, и ты советуйся с ней хоть до утра. Но, я думаю, тебе и без Лильки расклад понятен. — Уже в дверях Игорь Сергеевич остановился, обернулся: — Тебя же просили, тебя же уговаривали, тебя же предупреждали, бизнес-мент при звездах! Запомни раз и навсегда: не дай бог, что случится, тогда летучий беспредел объявится незамедлительно. И по твою душу.
Он прошел богатую по всем понятиям столовую, где за столом, пригорюнившись о локоток, покорно ждала своей судьбы командировочная телесная Лилька, вышел во двор добротного дома, миновал калитку и направился к стоящему неподалеку микроавтобусу. Уселся рядом с водителем и, осмотрев — все ли? — приличных молодых людей, приказал шоферу:
— Домой. Теперь можно и не спешить.
Репетиция шла в выгородке. Финал первого акта «Нельской башни».
ФИЛИПП-ЛЕША (входит, пятясь, он окровавлен): На помощь! На помощь, брат мой. Ко мне, ко мне, брат! (Падает.)
МАРГАРИТА (входит с факелом в руке): Увидеть твое лицо и умереть — сказал ты. Пусть же твое желание исполнится. (Срывает с лица маску.) Взгляни и умри.
ФИЛИПП: Маргарита Бургундская! Королева Франции! (Умирает.)
НОЧНОЙ СТОРОЖ (голос за сценой): Три часа ночи. Все спокойно вокруг. Спите, парижане.
Захар Захарович за столиком, обхватив голову обеими руками, так старательно сделал вид рыдающего навзрыд, что даже хрюкнул. На момент отчаяния было отведено секунд пять, не более. Далее последовал разгон:
— Сколько раз говорить: не играйте слова, играйте мимо слов!
Строптивый Леша нашел в себе силы пробурчать:
— Хоть слова, хоть мимо слов, хоть вокруг них — все одно: выспренная жеребятина.
— А ты в жизни по большей части что несешь? Прислушайся как-нибудь сам к себе! — окрысился Захар. — Да еще вроде за интеллектуала проходишь.
— Навозну кучу разрывая, — взвыла Маргарита-Ксения. — Все разрыли, а нетути жемчужного зерна, Захар Захарович, нетути!
— Вот тут-то я тебя и поймаю, восходящая звезда! — страшно обрадовался Захар и выскочил из-за стола. — Ты давишь на прямой текст: смотри, несчастный, перед тобой королева Франции! А надо что? — задал вопрос Захар и нужно замолк.
— А что надо? — напросилась на указания Ксюша.
— Самое элементарное: указать на царапину от булавки. И тогда «взгляни и умри» будут не капризом чудовища, а единственным выходом для дрянной, сексуально озабоченной бабенки, в принципе — тип, узнаваемый и в наше время.
Ксюша с ходу загорелась:
— Леш, давай попробуем, а?
— А мне что делать? К «Маргарите Бургундской» и «королеве Франции» еще и протяжно-трагичное «О!» добавить?
— Лешенька! Да просто сделать его мужиком! «Маргарита Бургундская» — не изумление, нет — узнавание! А «королева Франции» — горькое и безнадежное презрение.
— Те же слова, Захар Захарович, — торжествующе констатировал Алексей.
— Те да не те! — столь же торжествующе возразил Захар. — Назовем их словами автоматического произнесения.
— А во всей «Нельской башне» есть хоть одно слово не автоматического произнесения, Захар Захарович? — задал вопрос неизвестно откуда явившийся Дима.
— Есть! — темпераментно вскричал Захар. — Твой монолог о знатных дамах…
И в это время за матерчатой перегородкой, видимо, от скуки, зловещий голос повторил:
— Три часа ночи. Все спокойно вокруг. Спите, парижане.
— И вот эти слова! — радостно вскричал Захар. — Слова, слова и только слова.
— Это уже Шекспир, — сказал Дима и подошел к режиссерскому столу. Захар вырвал из его руки свежую газету и, брезгливо перелистав, остановился на полосе с крупной фотографией, пробежал глазами и заметил:
— Господи, что же вы читаете! «Кровавая разборка в Заволжье!» И пичкают, и пичкают нас уголовщиной! Запомните раз и навсегда: убивали, убивают и будут убивать, уж такова человеческая природа. Наше дело — если не улучшать, то усмирять нравы. А для этого необходима отделенность от суетной бытовухи. — И он крикнул тому, за выгородкой: — А ну-ка, Витенька, еще раз!
— Три часа ночи. Все спокойно вокруг. Спите, парижане.
Скромный «фольксваген» стоял у нескромного антрэ редакции журнала «Женщина во всем». «Фольксваген» стоял так, чтобы сидевший за рулем Василий мог видеть через боковое зеркало всех входивших и выходивших посетителей этого заведения.
Ольга Горелова-Спасская вышла из редакции, когда уже начинал желто сереть длинный московский день. Она увидела «фольксваген», не шарахнулась, не побежала. Подошла. Василий, потянувшись, распахнул дверцу с противоположной стороны. Ольга без колебаний села рядом с ним и тупо спросила:
— И что?
— Поговорить не с кем, Оля, — признался он.
— А надо?
— Не знаю. Посиди хотя бы рядом, сколько можешь.
— Сижу, — сказала она и добавила: — Мне тоже поговорить не с кем.
— Когда ты после больницы пришла ко мне в первый раз, я был слишком несчастным, чтобы отказаться от тебя. Или слишком слабым, не знаю. Я старше тебя на двадцать лет и, наверное, увидел тебя не такой, какая ты на самом деле. И до самого последнего дня я не ощущал ничего, кроме идиотского чувства счастья, которого я боялся всю свою жизнь, счастья, которое приходит по ту сторону холма, счастья уступать и мечтать о сладком будущем, вместо того, чтобы сопротивляться и действовать.
— Теперь все кончено, Вася, — успокоила она. — Все полетело к чертовой бабушке. Высокие идеи, активные действия во спасение, жажда обезопасить если не человечество, то хотя бы одного человека, — оказались фикцией, большим самообманом. Чтобы спасти одного, вам, тебе, мне надо было уничтожать десятерых. Не слишком ли высока цена?
— Ты старательно недоговариваешь. Спасти одного человека и уничтожить десяток нелюдей.
Ольга рванула молнию на своей сумочке и рывком извлекла из нее знакомую газету. Глядя на восемь трупов в ресторане «Большая Волга», спросила:
— Ты таким же образом и по шелковому пути прошелся, на который я тебя через Карика вывела?
— С теми было проще, — нарочито цинично подтвердил Василий. — Большинство шанопалов — нелегалы, поэтому их исчезновение никого не колышет.
— А меня колышет, Вася. Их кровь — на мне.
— Ты видела их? Ты знала их? — Василий кричал полушепотом. — Какая там кровь?! Яд, которым они травили мальчишек и девчонок!
— Да знаю я. Только от этого не легче. Все равно не отмыться мне до конца жизни.
— Двадцать три года тому назад в Афгане я думал точно так же.
— И притерпелось, позабылось, прошло?
— Скорее притерпелось.
— Жалко мне тебя, Васенька. И себя.
— Ты любишь его, Оля?
— Теперь это не имеет никакого значения. Во всяком случае, для него. — Она спрятала газету в сумку, затянула молнию.
— Тебя домой отвезти или еще куда? — спросил он.
— Да нет, опять в офис, дел невпроворот.
— А куда же шла?
— Увидела твой «ваген» в окошко и решила: не до ночи же тебе здесь торчать. Вот и спустилась поговорить, — она поцеловала его в щеку по-сестрински и, уже ступив на тротуар, сказала: — Прощай, Вася.
Юра встретил Лапина за углом.
— Что же не прямо у ресторана? Запросто слинять может! — сделал выговор Лапин.
— Там четверо топчутся. И двое из них мой хохотальник как свой различают.
— Тогда напрямую, не таясь, Юра.
Двое быков у входа в элитный ресторан проводили их пустыми глазами, но один сразу же, как пара ментов прошла внутрь, схватился за мобильник. Вторая пара встретила их у дверей кабинета-зала. Один даже позволил себе наставнически сообщить:
— Это зало занято, господа, — на что получил назидательный Лапинский ответ:
— Зато у меня в КПЗ несколько помещений освободилось. Запомни это, бандерол.
Егорыч ужинал в обществе лощеного официанта, который боялся упустить малейшее желание почетного посетителя. На некотором отдалении и склонившись, естественно, Егорыч с аппетитом выпивал рюмку, когда под ударом Лапинской ноги распахнулась дверь. Так и встретились глазами. Лапин (на полшага за ним — Юра) подошел к роскошному четырехместному столу, сел сам и предложил Юре:
— Садись, Юрик, посмотришь, чем питаются современные людоеды. — И Егорычу: — За что пьешь, Чабан?
— Дружка поминаю, Константин Георгиевич, — грустно поведал Егорыч.
— Уж не моего ли?
— А что, и у вас друг погиб? Беда-то какая!
Дернулся Лапин, дернулся, но сдержался. Только оскалился:
— Откуда знаешь, что погиб? Может, он от рака помер.
— Теперь все больше погибают. Тем более при вашем деле, Константин Георгиевич.
— Мой дружок был певец, хороший певец. А твой?
— И мой. Вот ведь какое совпадение! Витольдом звали, Витей.
— Один и тот же, значит, у нас дружок был, Чабан. А ведь такого не может быть, что у нас общий дружок.
— В нашей жизни всякое бывает, Константин Георгиевич.
— Живешь ты, Егорыч, как в раю! — сказал Лапин. — Ни в чем не замешан, ото всего охранен, не участвовал, не привлекался. Круговое, так сказать, алиби. Но вот только, к сожалению, приходится друга поминать. — Лапин стремительно схватил Егорыча за редкие волосенки и трижды ткнул его мордой в кровавый бифштекс. — Моего друга, поганка, моего! И только так!
Тянул что-то из-за пазухи официант, в зале возникла парочка накачанных, тех, что у дверей. Но пистолет Юры уже был наведен в лоб Егорычу.
— Если кто-нибудь из этих троих покажет дудку, стреляю сразу. Самооборона, — до конца прояснил ситуацию Юра.
Замерли молодцы в дверях. Официант забыл про свой инстинктивный жест и, подхватив с комода миску с благовонной водичкой, старался смыть ею черную кровь с Егорычевой вывески. А Лапин остыл. Смотрел, ухмыляясь, как умывают скромного пожилого господина, который сквозь салфетку все же сумел на приблатненном хрипе пообещать:
— Ты еще увидишь небо в алмазах, вошь цветная!
— Согласен. Но сначала посмотрю, как ты кеды в угол поставишь.
Он поднялся, пригладил слегка взлохмаченные Егорычевы волосики и направился к дверям. Следом, на ходу пряча пистолет, двинулся и Юра. Охранникам ничего не оставалось делать, как только пугать их неумело устрашающими взглядами. Менты, наконец, ушли. Официант, сюсюкая, осведомился:
— Может быть, компресс, Алексей Егорыч?
— Захлопни калитку, халдей!
Официант покорно отошел в сторонку. Егорыч уже своим носовым платком наводил на лице последний глянец, когда, тихо и незаметно войдя, присел рядом с ним бородатый Глеб. Егорыч высморкался в использованный не по делу платок и спросил:
— Зачем он приходил, Глебушка?
— Разрядиться, — коротко ответил бородатый.
— Считаешь, разрядился?
— На время. А потом пойдет косить.
— Опять беспредел?
— На беспредел у него нет ни сил, ни возможностей. Но Витольда он тебе не простит.
— Но дела-то нет, нет дела, Глеб!
— Ты думаешь, он об этом не знает? Простенько так бывает: автокатастрофа, острый аппендицит, бытовое отравление газом… Но это заботы твоей службы безопасности. Кстати, мы так и не договорились насчет бакинской трубы, Чабан. Она — моя?
— Глеб, не я один решаю. А если честно, не твое это дело.
Глеб хлопнул обеими ладонями по столешнице, вздохнул и поднялся.
— Все. Дела Глухарю уже переданы. Завтра жду окончательной и документированной расплаты со мной по всем пунктам. Счастливо оставаться. А я, как ты любишь говорить, взмахну крылышками и в теплые края.
— Ты что-то знаешь? — осторожно спросил Егорыч.
— Как сказал один из древних мудрецов, я знаю только то, что ничего не знаю.
Пили в ухоженном саду наглухо огороженной виллы. Стол как стол, солдатский стол. Непочатая и слегка початая «Смирновские» на столешнице (две опорожненных — на траве) рядом с четко нарезанным салом, блюдом с картошкой, грубо вскрытыми консервными банками с килькой, оливками, красным перцем и огурцами. Подходили настоящие сумерки. Игорь Сергеевич потянулся было к выключателю стоячей электрической лампы под колпаком. Но Валюн попросил:
— Не надо света, Игорек.
— Не надо так не надо, раз моя рожа тебе опротивела.
— Да при чем тут твоя рожа! После того как я сегодня всех своих рядом с папой и мамой на Вешняковском закопал, все кончилось: тьмы нет, света нет, жизни нет. Тоска и серость. Зачем дальше жить, Игорек?
— Нет твоей вины, что все так произошло, Валюн. А жить надо.
— Вот я и спрашиваю: зачем?
— Зачем люди живут? Строят свой дом, любят своих жен, растят своих детей. И забывают прошлое. — Игорь Сергеевич разлил по стаканам. — За то, чтобы как можно скорее прошло прошлое!
— Прошлое не проходит. Оно уходит и вновь приходит. Уходит и приходит, уходит и приходит! И не избавиться от него никогда!
— Тогда за что пьем. Валя?
— За нас с тобой, горемычных.
— И мне налейте, если свободный стакан найдется, — вступил в разговор вышедший на террасу Василий.
— На троих — это уже по-нашему, — грустно обрадовался Валюн. — А мы с Игорем думали, что вы в городе у себя заночуете.
Василий подтащил к столу третий стул, без размышлений включил свет, осмотрел неряшливый стол и по-командирски решил:
— Бардак у вас тут, братцы.
— Бардак, — согласился Игорь. — Полный бардак, Вася.
— Про душевный бардак потом. А пока быстренько разберемся с бардаком на столе. Игорь, всю грязную посуду — в посудомойку, а эти драные банки — в помойное ведро. Валя, за тобой напитки: напитки, а не тошнотная водяра. Они в баре второго этажа. «Чивас ригал», «Арманьяк», «Черри», тоник, содовая и лед из холодильника. Подходящую посуду я подберу сам. Планы намечены, пути определены, за работу, товарищи!
Хороший фарфор, пирамидальные салфетки, пузатые рюмки под коньяк, тонкие стаканы для виски. Вазочки с маслинами, икрой, белыми грибами, тарелки с семгой и белорыбицей. И букет алых роз в развратно извилистой вазе. Три источника света освещали этот старт пиршества: верхний и два боковых.
— Красиво, — признал Валюн.
— По-моему, Декарт сказал: «Порядок освобождает мысль». Ну а я, полковник запаса Василий Андреевич Лосев, добавлю: а бардак забивает голову вонючим дерьмом ненужных и бесцельных славянских мудрствований. Так на чем мы остановились, мои дорогие друзья?
— Мы не остановились. Мы изготовились к старту, — сказал Игорь.
— Или, открыв второе дыхание, начинаем финишировать, — добавил Валентин.
— Финиша, к сожалению, в нашем забеге не предвидится, — возразил Василий.
— Бег по кругу, — догадался Валентин.
— Бег до конца, — жестко поправил Василий. — До нашего конца, ребята. Всемирное зло нам не удастся уничтожить, но накинуть веревку на шею криминальному беспредельному отстою и затянуть петлю так, чтобы у него надолго свело уродливые клешни, нам по силам. И чтобы в страхе дрожали оставшиеся в живых гнилые пузыри и лопались, как детские шарики.
— И так всю жизнь? — спросил Валентин.
— Мы поклялись, — сказал Игорь.
— Мы поклялись бороться за справедливость, — напомнил Валентин. — А пока только убиваем.
— Мы не убиваем, — возразил Василий. — Мы уничтожаем то, что мешает справедливости существовать.
— Ты умный, командир, — сдался Валентин. — И тебя не было с нами, когда мы помянули моих.
Игорь Сергеевич умело разлил виски по стаканам, и они не чокаясь, выпили.
Твердое уперлось в левую лопатку Ольги, и голос с легким кавказским акцентом приказал:
— Не оборачивайся. Не дергайся. Пистолет с глушителем. Умрешь — никто не заметит. Иди к «мерседесу». Видишь, дверца открыта?
«Мерседес» с открытой дверцей откровенно стоял у ночного светившегося входа в редакцию «Женщина во всем».
Опершись спиной о противоположную дверцу, в обширном салоне сидел толстый человек, который, чтобы она увидела его лицо, щелкнул зажигалкой, прикуривая. Все как положено: весовой чернослив кавказской национальности. Затянулся и поздоровался:
— Здравствуй, девушка. Рад видеть тебя, красавица.
Ольга, подталкиваемая вооруженным спутником, уселась посреди дивана и, нахально оглядев говорившего, ответила злобно:
— А я не рада, красавец.
Толстый красавец рассмеялся и попросил водителя:
— Поедем, а? — И тому, что с пистолетом: — Аты, Хачик, к нему, за стекло, да?
Уселись, как приказано, и машина тронулась. Хозяин поднял стекло.
— Немножко отдохни, и поговорим.
— А я думала, вы меня трахнуть собрались.
— Вах! — огорчился хозяин. — Ну почему московские девушки такие грубые?
— Мы не грубые, мы сообразительные. Тебя-то как зовут, азер?
— Максуд Ибрагимович, — слегка растерянно представился хозяин.
— За Макса пройдешь. Ты что, от Карика?
— Кто такой Карик? Что такое Карик? Нету никакого Карика! Он в Баку.
— А ты откуда?
— Как откуда? Из Баку.
— Один в Баку, другой из Баку… Мутно и путано, Макс. Разговора не будет.
«Мерседес» как-то незаметно взобрался на Воробьевы горы и остановился неподалеку от храма.
— Тогда погуляем? — предложил Макс, открывая дверцу. — Я отсюда на Москву люблю смотреть.
— А я на Баку с Девичьей башни. У тебя пукалка при себе?
— Чего? — не понял Макс.
— Пистолет-то в кармане?
— А как же!
— Отдай дудку Хачику, вот тогда и погуляем.
— А ты не убежишь?
— Ты вон какой здоровый и толстый. И «мерседес» при тебе. Куда же я убегу?
Макс вынул «магнум» из заплечной кобуры и незаметно протянул пистолет в окошко Хачику.
— Теперь пошли? — обиженно спросил Макс.
Они шли вдоль балюстрады, изредка поглядывая на сияющую Москву.
— Хочешь очень много денег? — остановившись и выпучив глаза, спросил Макс.
— Это ты хочешь очень много денег, — осадила его Ольга. — А мне — что в осадок выпадет.
— А ты знаешь, сколько в осадке?! Тысячи и тысячи!
— А тебе, значит, миллионы и миллионы. Что ты от меня хочешь? И без кавказских междометий, всплескиваний руками и вращения глазами.
— Шелковый путь накрылся. Остался мелкий узбекский базар банщиков. Мой бакинский канал теперь монополия. Но нужны сбытчики. Ты в последнее время трижды крупно заказывала. Ясное дело, заказчик — не ты. Ты проверенный и проверяющий посредник. Сведи меня со своим бугром, Оля. Хорошо получишь.
— Не сведу, Максик. Только через меня.
— Твои посреднические оплачиваю я.
— Вот это-то мне и не нравится.
— А как же расходиться будем?
— Я назначаю цену, и расходимся полюбовно.
— Ты же меня грабить будешь!
— И его.
— Он согласен на такие условия?
— Он согласен.
— Но все-таки сведи нас, Олечка.
— Что ж, один раз сведу. Только после того, как мы с тобой сойдемся в цене первой партии.
Они уже вернулись к «мерседесу». Открывая дверцу, Макс сказал:
— Не хотел бы я с такой волчицей в горах повстречаться!
— В Москве такая встреча еще опаснее — успокоила Ольга. — Да, вот еще что: на следующую нашу встречу Хачика не бери. Нервный очень. Да и личико говенное.
Большой огонь в большом камине. Он и летом хорош, не потому что греет, а потому что вольно и непредсказуемо существует в тепле и зелени, отрицая прикладное свое назначение и утверждая свою сакральную суть.
Трое уже не пили — непринужденно выпивали. Василий изящной кочергой поправил новое березовое поленце и сказал:
— Все равно тебе, Валя, придется отдохнуть где-нибудь на Сейшелах пару месяцев. Ты был самым приметным.
— Может, зря перестраховываешься? — возразил Игорь Сергеевич. — В этом Заволжье запомнится только справедливое возмездие. А тем, которым оставили жизнь, самое благоразумное — молчать.
— Я не перестраховываюсь, Игорь, я подстраховываюсь. При каждой нашей операции, как у цирковых акробатов, внизу должна быть предохраняющая сетка, способная защитить нас от мелких промашек, случайностей, вдруг возникших форс-мажорных обстоятельств.
— И столь скрупулезно собираемая тобой картотека именно для этого? — понял догадливый Игорь Сергеевич. — Если что — они тебя за горло, а ты в ответ мгновенно за мошонку?
— В принципе ты прав, — согласился Василий. — Но в данном случае Валентину необходимо просто встряхнуться, развеяться, отдохнуть.
— Отдохнуть, — повторил Валюн и хлебнул из стакана.
Вдруг громко прозвонила трубка, возвестившая о незваном визитере. Василий вывел звук на громкость и снял трубку.
— Добрый вечер, Василий Лосев слушает вас. С кем имею честь?
— Скорее недобрая ночь. Здравствуйте, Василий Андреевич. Константин Георгиевич Лапин. Мне необходимо переговорить с вами.
— Подождите минутку, я только открою ворота.
— Я без машины, Василий Андреевич.
— Опасаетесь чего-либо?
— Ментовская болезнь — мания преследования.
— Тогда я сам открою вам калитку, — Василий повесил трубку и сообщил всем известное: — Вот и полковник Лапин к нам пожаловал.
— Что ж, рано или поздно это должно было произойти, — философски заметил Игорь.
— Я приму его в кабинете, а вы здесь меня подождите.
…Лапин осмотрел громадный кабинет.
— Богато, богато живете, Василий Андреевич.
— К сожалению, Константин Георгиевич, вилла не моя. Она принадлежит нашему трансагентству. Резиденция для почетных гостей и дом приемов. Это до некоторой степени филиал конторы, а иногда даже гостиница для наших иногородних сослуживцев. Так сказать, многопрофильное здание. — Василий, поддерживая под ручку, подвел Лапина к круглому заседательскому столу, усадил, уселся сам. — Так я не понял: вы хотите поговорить или переговорить? Есть разница.
— Сначала поговорить, а потом переговорить, Василий Андреевич.
— Вот что, Костя, — резко сменил тональность разговора Василий. — Давай не будем друг перед другом ваньку валять. Не один месяц в Афгане бок о бок терлись, да и на первой Чечне все время где-то рядышком. Ты-то потом в чистую ментовку ударился и даже в чинах меня обошел.
— А ты куда ударился, Вася, если не секрет?
— Централизованные перевозки, — весело объявил Василий. — Фирма «Глобал-транс».
— Глобал, оно, конечно, глобал, но вот транс…
— Ты давно просчитал меня, Костя?
— По-настоящему только с Колосова. А догадывался давно.
— Но доказательств-то у тебя никаких.
— Никаких, — согласился Лапин. — Но в данном деле отсутствие доказательств меня не волнует. Меня бесит отсутствие доказательств в другом, где все ясно, открыто, нагло, бесчеловечно и — не подступишься.
— И настал отвратительнейший момент в твоей государственной милицейской жизни: единственный выход — обратиться к нам. Так?
— Так, Вася, так, — признался Лапин и прикрыл ладонью глаза.
— Излагай.
— Зверски, я бы даже сказал, садистски убит известный певец Витольд. Они не просто убили, они испоганили память о нем.
— Витольд был твой агент?
— Да.
— Что ж, с агентами такое случается нередко.
— Он был моим другом.
— Трогательно, но пока недостаточно. Кому он так понадобился?
— Слыхал про такого — Чебакова Алексея Егорыча? Кликуха — Чабан.
— А кто про него не слыхал?
— Теперь слушай меня внимательно, Вася, очень внимательно. За последние два месяца Чабан выиграл дважды, по-крупному, переиграв сначала тебя, а потом и меня.
— Как у Галича: давай подробности.
— Организация киллеров, которую он не без сногсшибательной выгоды включал по заказам в работу в течение двух лет, в последнее время стала для него угрожающей обузой, и он, подставив ее нам, ликвидировал всю свою свору гасильщиков. Автономная команда наемных убийц полностью уничтожена, а вместе с ней уничтожены и ее связи с ним. Кроме того, в его руках шелковый путь через Урал…
— Нету уже этого пути, Костя.
— Да знаю я. Нет ниточки — появится веревочка. Поставщики со всего Востока обязательно подтянутся к нему, ощущая его неуязвимость, его разветвленную сеть и связи. — Лапин замолчал, неотрывно глядя в глаза Василию. — Я в сыщицком кураже и азарте потерял лучшего друга. Выводи, немедленно выводи из марафетной акции Ольгу.
— Ты хороший мент, Костя, — признал Василий. Он пальцем рисовал на слегка запыленной лаковой поверхности стола скрипичный ключ. — Ее не надо выводить. Она уже сама вышла. А если точнее — ушла. — Ключ был нарисован даже с неким изяществом. Василий ладонью решительно стер его. Широкая блестящая полоса — только и всего. — Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы Чабана не было на этом свете.
Сырцов открыл глаза, оттого что померк тусклый предутренний свет балконной стеклянной двери. Ирина, уже одетая, опершись руками о створки (к нему спиной), смотрела неизвестно куда.
— Это ты куда же собралась? — с сонным недовольством спросил он. Ирина резко обернулась, улыбнулась (в полумраке лишь зубы сверкнули) и, сделав два шага, присела на угол тахты. Прикрыла простыней его голые ноги и ответила:
— Домой.
— Когда ты говоришь: «домой», меня одолевает тоска, — признался он. — Мой дом, твой дом, ваш дом. И никогда — наш дом, Ира.
— Его, наверное, и не будет никогда, — горько сказала она. — Ничего не надо ждать, потому что в нашем положении придется ждать только одного: смерти моей, твоей, его…
— Я не хочу ничьей смерти, — твердо сказал он.
— И я. — Ирина потянулась к нему, слегка прилегла на него, поцеловала в подбородок. — Я пойду, Жора.
— Не уходи, тебе же сегодня некуда спешить.
— Я боюсь дневного света, при котором ты увидишь морщинки у моих глаз, подвядшие титьки, жилистые пальцы, жировую чересполосицу на животе…
— По кускам тела изучают патологоанатомы, а человек, который любит, видит тебя всю. Какая ты была, какая ты есть, какой ты останешься со мной навсегда.
— Опять навсегда. Не будет навсегда. Я твоя вечерняя звезда, которая скоро растворится в ночном небе. И вот это — навсегда. Ты еще молодой по сравнению со мной, очень молодой. Жди своей утренней звезды.
— Ты дура! — заорал он и скинул ноги с кровати. — Отвернись, я штаны надену.
Она поцеловала его, уже сидящего, в щеку и направилась к двери.
— До свиданья, милый. — И ушла.
— Ты дура! — крикнул еще раз ей вслед Сырцов и от нечего делать снова улегся.
Джип влетел под арку, как сорвавшийся с цепи бультерьер, но при виде дворничихи смирился и дисциплинированно встал на положенное место.
— Рановато сегодня, Георгий Петрович! — отметила дворничиха.
— Не спится, няня. Здесь так душно, — пробурчал Сырцов, захлопывая дверцу. Про няню дворничиха не поняла, но ей было, что сообщить.
— А вас уже ждут! — и, эдак так, с намеком, потому что у дверей конторы терпеливо стояла хорошенькая дамочка, Ольга Горелова-Спасская.
— Утренняя звезда, — бормотнул на ходу Сырцов, а подойдя поближе, осклабился в вежливой и малость фальшивой улыбке: — Здравствуйте, Оля. Вы по делу или как интервьюер знаменитого печатного органа?
— По делу, Георгий Петрович, — без улыбки ответила Оля.
Сев в гостевое кресло, она, видя пепельницу на подлокотнике, свободно закурила и, твердо глядя Сырцову в глаза, призналась:
— Не знаю, с чего начать.
— С того, что сегодня главное, — дал он совет. — Кое-что я знаю, кое о чем догадываюсь, на кое-какие ваши сведения рассчитываю. А для начала хочу повиниться перед вами. Это я обнаружил под сиденьем «хонды» радиомаяк. И совершил по крайней необходимости, в общем-то, недостойную провокацию, не сказав Диме, что про это устройство вам ничего не известно. Теперь решайте, хотите вы иметь со мной дело или нет.
Ольга воткнула недокуренную сигарету в пепельницу и холодно полюбопытствовала:
— А что, частному детективу обязательно быть провокатором?
— Не всегда, конечно, но иногда приходится.
— И это был тот случай?
— Да, — просто ответил Сырцов.
— Оскорбленный Димка, разъяренная Ольга Горелова, а далее Василий Лосев — и по всей цепочке со всеми остановками. Так?
— Приблизительно.
— Зачем это вам? Вам жалко закоренелых убийц, вам жалко обезьян, которые, чтобы ухватить свой банан, готовы отравить род человеческий, вам жалко тех, кто командует и убийцами, и обезьянами и ощущает себя властителями мира? Вы их хотите спасти и защитить? От кого? Для чего?
— Я не столько хочу, сколько не хочу, Оля. Я не хочу большой крови.
— Чьей большой крови? Виноватых или невиноватых?
— Виноватые мы все. Перед Богом, перед прекрасным миром, перед хорошими и доверчивыми людьми. Виновный — вот наш злейший враг, виновный в определенном преступлении, за что и должен предстать в такой своей мерзости, чтобы люди ужаснулись. А любой убитый — просто жертва, которую еще и пожалеть можно.
— Значит — не убий?
— Убий того, кто уже сейчас, сию минуту, сие мгновение убьет безвинного.
— Что же теперь делать мне? — Ольга опять закурила. — Как сделать, чтобы сейчас, сию минуту, сие мгновение не начали с моей помощью медленно убивать безвинных?
— На вас как на посредницу вышли новые оптовые поставщики подогрева? — догадался Сырцов.
— Я хочу, чтобы вы занялись этим делом, Георгий.
— Два обязательных условия. Все удержать не по моим плечам. Условие первое: я привлекаю милицию на локал.
— Только не полковника Лапина, — полусогласилась Ольга.
— Условие второе: за вашу личную безопасность будет отвечать Дмитрий Колосов.
— Он не захочет, — тихо сказала она и вдруг заплакала. Сырцов вылез из-за стола, неумело погладил по головке, пообещал, как маленькой:
— Захочет, еще как захочет.
По извилистым тропкам английского парка они пестрыми ручейками утомленно тянулись к обширной автостоянке. Автостоянка стала озером, в которое втекли ручейки. Все гости собрались уезжать. Стоявший на правах хозяина посреди некоего малого магического круга Алексей Егорович Чебаков предупредительно поднял руку.
— Заметьте, не мои дела (я бы их сию же минуту отложил), не ревность моих многочисленных жен, — Егорыч, как ему показалось, сострил и хихикнул, — не усталость поваров и виночерпиев — только вы, только ваши капризы заставили меня этот наш праздник так рано завершить. Кончен, кончен день забав, стреляй, мой маленький зуав! — И Егорыч сделал вид, что заплакал. Ему дружно зааплодировали. Поаплодировали и стали рассаживаться по автомобилям. Четыре девицы, толпясь у шестидверного «линкольна», настырно допрашивали хозяина авточуда, милейшего Алексея Егорыча.
— Алексей Егорыч, а почему у вас посреди салона сундук? — спросила блондинка.
— Это не сундук, лапочка, это ложе, на котором я отдыхаю в пути.
— Зачем же тогда крышка? — потребовала ответа брюнетка.
— Чтобы меня не беспокоили, золотце мое. А то ведь в богатых людей иногда постреливают.
— Значит, сундук бронированный?! Ой, как интересно!
Услышав такое, любопытная Люська, стоявшая неподалеку, без сожаления покинула своего ярославского бобра и, ворвавшись в пеструю стайку, восхитилась:
— Все-то у вас продумано, Алексей Егорыч!
— Можно, мы с вами? — попросила блондинка. — Вы будете мирно подремывать, а мы вам сказки рассказывать.
— А ведь неплохо придумано! — сказал Егорыч. — Ну что ж, залезайте!
Люська первой впорхнула в роскошное чрево «линкольна».
Кавалькада машин, медленно миновав ворота парка, уже набирала и набирала скорость на приватном шоссе.
Сидевший за пультом внимательно наблюдал, как по экрану неспешно ползла красная точка. Голос из репродуктора сообщил:
— На отрезке с двенадцатого по двадцать девятый никаких посторонних объектов нет.
— Понял, — ответил тот, что за пультом.