Скульптурный юноша подхватил Ксюшку в шортах и лифчике под мышки и вознес к себе на пьедестал. Она обеими руками обняла его за шею.

— А я его старым хреном обозвала. Ужель он прав — и он гений?

Скульптура расстегивала на Ксюшке лифчик.

Пошел занавес. Занавес закрылся.

Ольга стояла в последних рядах партера в тени балкона и смотрела, как выходят на поклон артисты. Сияющий Захар Захарович. Занюханный интеллектуальный (в очках и бороде) графоман-автор. Ксюшка в халатике. Пожилая пара (он и она) театральных знаменитостей. И Димка в легких джинсах и свитерочке в обтяжку. Кланялись артисты. Радостно кланялись.

Ольга дождалась третьего выхода и в полном одиночестве медленно пошла к двустворчатым дверям. Вон из театра.

Опять мелкий теплый дождь орошал Москву. Ольга подняла лицо к небу, и капли потекли по ее щекам. Водяные брызги? Слезы? Она раскрыла зонтик и медленно побрела вверх по Петровскому бульвару.

…В мужскую гримерную, где в бездействии сидел у зеркала одинокий Дима, заглянула окончательно упакованная Ксюшка и сообщила Диминой спине. С подначкой и участием:

— Твоя подкрученная и вчера была на спектакле, и сегодня. Видел ее?

— Ну.

— Не нукай, а то Захар тебе башку отвинтит. Поссорились, что ли?

— Ну, — упрямо повторил Дима.

— Так помирись! Первым. Ты же мужик и должен прощать все наши бабские закидоны.

— Закидоны простил бы.

— А что не простил?

— Предательство, Ксюха.

— Может, это и не предательство вовсе, а просто новый закидон, в котором ты не разобрался. Вся наша жизнь — сплошные закидоны.

— Мать, ты что, свахой заделалась?

— Так ты действительно на ней жениться собираешься?

— Все, Ксения, прекрати. Я устал.

— За чем же дело стало? Давай расслабимся с устатку. Тем более повод есть: ты сегодня сыграл скульптуру в последний раз.

— Я хочу побыть один. Хоть это ты понимаешь?

— Ну и сиди здесь пень пнем! — слегка обиделась Ксюшка. — А я гордо удаляюсь.

Она ушла, но и он сидел пнем недолго: натянул куртку, состроил себе рожу в зеркале и покинул гримерную.

Теплый летний дождь орошал Москву. Он поднял голову, и капли потекли по его лицу. Водяные брызги? Слезы? Поднялся по Петровскому бульвару, свернул на Петровку направо и пошел знакомым путем. Садовое, Тверская-Ямская, кондоминиум, церковь, дырка-вход в подземный метродворец. Поднялся на эскалаторе и вышел к павильону станции «Белорусская-кольцевая». И вот он, родной до слез магазин, с которого все и началось. Он открыл дверь.

Вездесущая Ксюшка выскочила на середину зала и исполнила то, что когда-то, очень давно и совсем недавно исполняла Наталья:

— К нам приехал, к нам приехал, Дмитрий Дмитрич дорогой! — с цыганскими фиоритурами и задорной дрожью плечами.

— У Наташки лучше получается, — решил Дима и спохватился. — Ты откуда здесь?

— Откуда и ты, — резонно ответила Ксения. — А здесь — потому что надо было предупредить Леху с Натальей о твоем предстоящем визите.

— Психолог, — пробурчал Дима. Леха отвлек его внимание:

— Димон, алле! — и швырнул ему бутылку «Гжелки».

— Ап! — ловя одной рукой бутылку, ответствовал Дима.

— Молотки! — похвалила их Ксюшка. — Два брата акробата. Ну что ж, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Сдавай, Димон.

Отвинчивая пробку, Дима заметил:

— Бутылку шампузеи я бы одной рукой не поймал. Придется тебе водочки откушать. — Он уже разливал по пластмассовым стаканчикам, заботливо выставленным на витрину-прилавок Натальей. — За что пьем?

— За удачное завершение твоего театрального дебюта, — негромко предложила Наталья.

— Завершение… — повторил за ней Дима, болтая водочку в стакане. — Точно, завершение. Только вот удачное ли?

— Ты кончай нести свою хохлому, — пригрозил Алексей. — Дети в твою честь собрались на бутылочку наехать, а ты ноешь. Молчи, груздь, молчи! Все запупок! Нормальный ход поршня! Жизнь прекрасна и удивительна!

— Так за жизнь или за меня? — поинтересовался Дима.

— За твою жизнь, — пояснила Наталья.

Как-то незаметно появился в магазине хорошо одетый пожилой господин. Видимо, решил здесь дождь переждать. Заметили его перед самым приемом и выжидательно замерли со стаканами в руках. Первой опомнилась Наталья. Поставила свой стаканчик за кассу и переместилась поближе к господину.

— Слушаю вас. Что бы вы хотели?

Господин брезгливо равнодушным взглядом окинул стандартный ассортимент и перевел взор на компашку. Улыбнулся.

— Вы не отвлекайтесь, ребятки. Сказано — сделано. — И повторил за Лешей: — Нормальный ход поршня!

— А вы вполне конкретный папик! — восхитилась Ксюша. — Гляжу, подмокли слегка под дождем. Пятьдесят граммов антизнобина вместе с нами, чтобы не простудиться, а?

Господин весело глянул на бойкую девушку и согласился.

— Заметьте, я не напрашивался. Сдавайте. — И протянул Наталье сотню: — Бутылку «Гжелки», пожалуйста.

— Распивочно или навынос? — лукаво осведомилась Наталья.

— Это как у нас с вами карта ляжет.

Господин поставил непочатую рядом с початой и взял протянутый ему стаканчик.

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром? — лермонтовским вопросом потребовал тоста от господина образованный Леша.

— Почему же дяде не сказать? Дядя скажет, — согласился господин, поднял стаканчик, в подробностях рассмотрел окружавшие его молодые лица. — Вы собрались здесь, чтобы отметить какое-то событие. Приятное, малоприятное, совсем неприятное — не знаю. Но вы собрались, вы вместе, и это замечательно. Не заранее обдуманное и обстоятельно обставленное чинное торжество, а одномоментный душевный порыв, и вы рядом друг с другом, плечом к плечу. Мне выпала случайная удача с умильной старческой слезой видеть ваше молодое счастье. — Господин заглянул в Димины глаза: — Да, парень, счастье. Тебе, как я догадываюсь, сегодня скверно, но поверь мне, пройдет время, и ты будешь вспоминать эту ночь в магазинчике как счастье. Счастье быть среди друзей, счастье понимания, счастье неунывающего сочувствия, счастье неразрывной общности, которую, дай вам это Бог, должны сохранить на всю оставшуюся жизнь. За вас, мои молодые и прекрасные человеки!

Все молча выпили и закусили непонятными стружками бледно-серого цвета.

— Что это? — недовольно спросил надкусивший стружку господин.

— Кальмар, — испуганно призналась Наталья.

— Предупреждать надо! — отчитал ее господин. — Чуть любимую искусственную челюсть об этого морского гада не сломал.

— Как вас зовут? — спросил Дима.

— Олег Всеволодович, — ответил господин и отвлекся на стеклянную стену. — Гляди ты! Дождь кончился! Я пойду, ребятки. Всего вам самого лучшего. — И направился к выходу. Леша остановил его последним криком:

— Кто вы, Олег Всеволодович?

Стоя в раздвинувшихся уже дверях, Олег Всеволодович улыбнулся им в последний раз.

— Так и не догадались? Летний Дед Мороз!

* * *

Ольга шла к своей Остоженке арбатским переулком. Дождь утих, но в мокрых тротуарах отражался свет фонарей, слабый и размытый. Вдруг яркое полотнище света преградило ей дорогу. Ольга подняла голову. За сплошным стеклянным окном существовало уютное кафе. Несколько парочек за кабинными столиками, человек на высоком стульчике у стойки по-домашнему беседовал с барменом. Покой, отрешенность, бездумное времяпрепровождение. Ольга было взялась за ручку двери привлекательного заведения, но тут человек за стойкой, говоря что-то отошедшему бармену, слегка повернул голову, и Ольга увидела Сырцова. Она не вошла в кафе, она пошла дальше. Опять посыпал дождь.

* * *

Сырцов глянул на свои наручные часы и спросил Арсена:

— Почему в Дагестане пальмы не растут, Арсенчик?

— Почему не растут? — слегка обиделся Арсен. — Растут. В городском парке в Махачкале, а у некоторых — прямо перед домами.

— Да какие это пальмы? Одна видимость. Где, я спрашиваю, кокосы?

— Скучно вам, Георгий Петрович, да? — догадался Арсен.

— Есть самую малость, — признался Сырцов. — Сообрази мне еще твоего ноу-хау и в фужерчик приличного коньяку. До краев.

— Даму в перстнях сразу споить хотите?

— Много себе позволяешь, дорогой ты мой бармен.

— Виноват, — спохватился Арсен.

— Так загладь вину. И побыстрее.

Арсенчик отошел к столу и приступил к созиданию. Действительно, ему надо было торопиться: к Сырцову подсел кряжистый мужичок лет тридцати с хвостом. Устроился поудобнее, вздохнул и положил перед Сырцовым плотный конверт.

— В общем-то, по телефону тебе все изложил, но для порядка здесь подробный отчет, чтобы ты помнил, за что нам деньги платишь.

— Молодец! — похвалил его Сырцов. — Весьма элегантно ввинтил про мой должок, — и выложил на стойку свой конверт. — В расчете.

Обменялись конвертами и упрятали их по карманам. Тут вовремя подоспели напитки. Мужичок поднял фужер, полюбовался на просвет цветом коньяка.

— Помнишь мои слабости, Жора. Новостей хочешь?

— Ничего-то я не хочу, Руслан, — признался Сырцов. — Но послушаю.

— Вчера Лапин спецназом с киллерами разобрался. Как говорят, весь выводок под корень.

— Ишь ты! — завистливо восхитился Сырцов. — Ай да Костя! Всех, говоришь, повязал?

— Он их зажмурил, Жора. Огневое сопротивление при задержании.

— Откуда знаешь?

— Да вся ментовка гудит. Ничего такого не высказывают, но хмыком и улыбочками намекают.

— На что, по-твоему?

— На то, что Лапин это сопротивление сам устроил.

— Может, зря на Костю грешат?

— Мое дело — сообщить, твое — думать. Думай. — Руслан по-простецки выхлебал половину фужера.

— Выводок, — вспомнил вслух слова Руслана Сырцов. — И много в том выводке?

— Двенадцать, Жора, двенадцать. — Руслан вторым заходом опустошил фужер и со стуком поставил его на стойку. Сырцов предложил:

— Продолжишь?

— Нет. Сегодня хочу быть веселым, а не поддатым. Лапин снайперски вышел на их всеобщую стрелку.

— Не вышел, вывели, — поправил Сырцов. — Агент, глубокий крот.

— Я ж и говорю: тебе думать. — Руслан с удовольствием закурил и решил: — Докурю и к ребяткам пойду. Ждут.

В зеркале на стене бара Сырцов увидел, как на освещенный тротуар под окном кафе правыми колесами взобралась «альфа-ромео» и остановилась. Хлопнула дверца, и дама в перстнях направилась к входу.

— Что ж, иди, порадуй корефанов, — поспешно согласился Сырцов.

Ирина Игнатьевна от двери глянула на спины сидящих за стойкой и, на ходу стягивая перчатки и обнажая столь любезные Арсену перстни, прошла к кабине, к той самой. Благо столик там был свободен. Положила сумочку и присела выжидательно. Двое у стойки прощально поручкались. Руслан ушел, а Сырцов, сказав что-то Арсену, неспешно и без улыбки направился к Ирине. Подошел, сел, поздоровался:

— Здравствуй.

— Здравствуй. Я тебе весь вечер звонила. Домой, в офис. И по мобильнику, но ты его, наверное, отключил.

— Отключил, — согласился он.

— Почему не спросишь, зачем я звонила?

— Зачем ты звонила?

— Хотелось, — ответила она и улыбнулась в первый раз. Улыбнулся и он. Вяло. Подошел Арсен, молча поставил на стол два стакана, мисочку с орешками.

— Виски? — полюбопытствовала она.

— Виски, — подтвердил он. Слегка поболтал в стакане вышеназванный напиток и спросил. Не у нее, не у себя, у всех: — Почему я один?

— Как это — один? Только что с приятелем попрощался, вот и я пришла.

Продолжая вертеть жидкость в стакане и глядя в него, он задал второй вопрос:

— Завтра Иван Александрович приезжает, да?

— Приплывает, — уточнила она. — Да, завтра приплывает Иван Александрович.

— Почему я один? — повторил свой вопрос Сырцов.

— Тебе удобнее одному, Георгий.

— А если я скажу: давай будем вдвоем, Ирина?

— Безопасное для тебя предложение. Ты заранее знаешь ответ. Мы не будем вдвоем.

— По причине?

— Я люблю Ивана.

— А меня?

— И тебя. Но совсем по-другому.

— То есть по Пушкину, — зло догадался Сырцов. — Благочестивая жена душою мужу предана, а грешной плотию — архимандриту Фотию.

— Ты не архимандрит, ты просто безжалостный ублюдок.

— А кого мне жалеть остается кроме себя?

— Господи, что мы говорим, что мы говорим?! — отчаянно спохватилась Ирина и тихо заплакала. Он прикрыл ладонью ее нервное запястье и сказал виновато и опять-таки гаерски:

— Не плачь, девчонка, пройдут дожди.

— Ты без цитат можешь? — сквозь слезы попросила она.

— Прости, — повинился он и поднял стакан. — Давай выпьем за наше беззлобное последнее прощание.

— Не буду, — твердо возразила она.

— Гаишников опасаешься? — изволил пошутить он.

— Не будет последнего прощания. Вот и все.

— А что будет?

— Не знаю. Но что-то будет.

— Хочешь, скажу, что?

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Распутная дамочка в удобное для нее время станет прибегать к одинокому, глубоко несчастному и достойному лучшей участи Георгию Петровичу для удовлетворения своих низменных страстей, растравляя его душевные раны. А он этого не хочет.

— Еще как хочу, — тихо признался он.

* * *

Ранним утром яхта пришвартовалась к частному причалу в Химках, где ее прямо у воды ждал солидный «мерседес». И водитель ждал, стоя по стойке «смирно» у распахнутой дверцы салона. Первым на пристань сошел энергичный Иван Александрович. Остановился, огляделся. Заорал во всю глотку:

— Изя, долго я тебя ждать буду?!

Изя, на ходу складывая мобильник, сбежал по ступенькам и сразу объяснил:

— Звонил Храмцов. Там, в Заволжье, ЧП, Ваня.

— Почему не мне, а тебе? — встревоженно и ревниво поинтересовался Иван Александрович. Изя подошел к нему, участливо обнял за плечи.

— Не хотел тебя огорчать и для амортизации выбрал меня.

— Что там произошло, Изя?

— Ты порекомендовал фермерам не платить Калмыку ни копейки. Они прислушались к твоему совету. Так вот, неизвестные безжалостно вырезали всю семью фермера Топильского, хутор которого самый отдаленный от райцентра.

— Мерзавцы… — только и мог сказать Иван Александрович.

— А ты только сейчас об этом догадался, — недобро заметил Изя. — Я предупреждал тебя, предупреждал! Калмык же сказал тебе, что он на своей территории.

— Теперь он на моей территории! — в ярости произнес Иван Александрович. — И скоро, очень скоро он перестанет поганить ее!

— Успокойся, Иван, — холодно потребовал Изя. И из Ивана тотчас вышел пар: он обмяк, постарел лицом и признался в отчаянии:

— Что же я наделал, Изька!

— Не надрывай себя, Ваня, — уже ласково попросил Изя и, тихонько подталкивая того в спину, напомнил: — Надо ехать.

— Уже доехали, — понял Иван Александрович и полез в лимузин.

* * *

Этим же утром (позднее) скромный «фольксваген» остановился у солидного, капитально отремонтированного замоскворецкого особняка, рядом с роскошной дверью которого висела неброская и богатая бронзовая таблица с надписью строгими буквами: «Транспортное агентство „Глобал-транс“» и буквами помельче: «Грузовые перевозки по Европе и Азии». Достойный и нетолстый охранник открыл дверцу «фольксвагена» и без подхалимства поздоровался:

— Доброе утро, Василий Андреевич.

— Доброе, доброе… — рассеянно откликнулся Василий и вошел в агентство. Контора как контора: роскошная приемная, обширные офисы с новейшей аппаратурой, оживление, координированная суета клерков. Одна особенность, не так уж и бросавшаяся в глаза — почти полное отсутствие женского персонала. Только в предбаннике перед кабинетом молодая сдержанная секретарша, которая, увидев вошедшего Василия, сообщила:

— Я предупредила всех. Вызывать, Василий Андреевич?

— Сначала Игоря. — Поправился: — Игоря Сергеевича.

— Минуточку, — она нажала на кнопку: — Игорь Сергеевич, вас ждет Василий Андреевич.

Игорь Сергеевич попытался догадаться:

— Насчет Сырцова, Вася?

— Сырцов подождет.

— Он, к сожалению, не желает ждать.

— Тогда мы подождем, — решил Василий. — У нас форс— мажор, Игорек. Тебе предстоит экспедиция.

— Когда и куда?

— Об этом узнаешь через пять часов. А пока готовь свою команду.

— Но именно для подготовки мне необходимо знать: когда и куда.

— Через пять часов, когда вы будете уже в пути. Я боюсь утечек, Игорь.

— Ты уже и мне не доверяешь?

— Я не доверяю обстоятельствам, при которых придется проводить операцию. Впервые в нашей акции мы обнаружим себя как реальная сила.

— А нам это надо?

— Делу надо, Игорек. Это не должно быть незаметной ликвидацией. Это должно быть понятным и прочувствованным всеми громким актом возмездия.

— Мудрено, но я понял главное: мы засветимся.

— Рано или поздно это все равно произойдет. — Василий глянул на Игоря и добавил раздумчиво: — Момент истины. Настало время проверки нашей организации на прочность.

— В общем, я получил ответ на оба своих вопроса, — без энтузиазма понял Игорь. — Через пять часов. Это когда. А как — тоже понятно: дерзкая демонстрация.

* * *

От храма Христа Спасителя прошлись пешком. Во двор тщательно охраняемого жилого дома-новостроя вошли беспрепятственно. Охранники при виде них вытягивались в струну. Пересекли двор, идя к нужному подъезду.

— Хорошо ты их вымуштровал, — заметил Егорыч.

— Я им хорошо плачу. В этом комплексе живут те, присмотр за которыми может в любой момент дать поразительные результаты.

— Не жалеешь ты моих денег, Глебушка.

— На таких волков не жалко, Алексей Егорыч. Они без тылов. Я их легализовал, и им ничего не остается, как только выполнять наши приказы.

— Твои приказы, — поправил Егорыч.

Они вошли в подъезд. Еще один охранник вскочил из-за конторки и вытянулся. Из лифта выбрались на последнем пятом этаже. Егорыч позвонил в нужную дверь. Открыл молодой человек в спортивном костюме.

— Мы к Витольду, — сообщил Глеб.

— Виталий Евгеньевич, к вам пришли! — крикнул в глубь квартиры молодой человек.

И вот он, сладкая мечта девиц-тинейджеров: легкий, обаятельно-неотразимый знаменитый сингер Витольд. В алой рубашке и безукоризненных голубых брюках. Увидел сладкую парочку, не удивился, но и не особо обрадовался.

— Алексей Егорович! Глеб Станиславович! Чем могу служить?

— На вечерний кофеек к тебе завернули, — сказал Егорыч. — Сообразишь нам кофеек, Витя?

— Прошу, — Витольд вытянул руку, указывая, куда идти гостям. Ласково и настойчиво глядя в глаза молодому человеку, распорядился: — Ваня, и в службу, и в дружбу, приготовь кофе и — к нам в гостиную. Обслужи нас по первому разряду, будь так добр.

В гостиной Егорыч и Глеб устроились на полуциркульном низком кожаном диване, через журнальный стол от них уселся в кресло Витольд. И сразу в беседу, как в омут:

— Кофеек кофейком — это само собой. Но зачем-то вы пришли?

— Не зачем, а почему, — тяжело сказал Егорыч. — Потому что ментура уложила двенадцать лучших наших исполнителей.

— Искренние мои соболезнования. Но не вижу связи этого, так сказать, драматического события с вашим визитом ко мне.

— А я вижу, очень хорошо вижу, — не согласился Егорыч. — Тебя Лапин давно завербовал?

— Не понимаю, о чем вы?

— На наркоте прихватил? — продолжал задавать вопросы Егорыч. И тут прикатил тележку с кофейником и чашками молодой человек Ваня. Витольд пристально посмотрел на него и обернулся к гостям:

— Вы не будете возражать, если мой телохранитель поприсутствует при нашей беседе?

— Не будем, — милостиво согласился Егорыч.

— Присаживайся, Ваня, — приказал Витольд, переставляя кофейник и чашки на журнальный столик. Ваня скромно присел на краешек полукруглого дивана.

— Он не Ваня. Он Ванилин, — сказал молчавший до этого Глеб. — Кстати, откуда у тебя такое необычное кондитерское погоняло?

— Не Ванилин, а Ванялин, — улыбаясь, ответствовал Ваня-Ванялин. — От имени и фамилии. Моя фамилия Линьков. Вот и получается Ванялин.

— Ты уже до конца жизни не Линьков. И советую тебе помнить только последнюю свою фамилию. — Глеб перевел взгляд на Витольда. — Он не ваш телохранитель, Витольд, он мой человек. — И Егорычу: — Так на чем мы остановились?

— Кого ты еще сдал Лапину? — спросил Егорыч.

Витольд помолчал, поглядел поочередно на всех троих. Трое убийц перед ним.

— Зачем спрашивать? Посчитай, сколько твоей мрази за решеткой, и не ошибешься. — И Ванялину: — Ты, что ли, наперсник мой задушевный, мочить меня должен?

— А это уж какой расклад выйдет, — весело ответил Ваня-Ванялин.

— Жалко, что до тебя не успел добраться, вурдалак. — Это Егорычу. И Глебу: — И до тебя, интеллектуальная вонючка. Вы не должны жить среди людей.

— Красиво говорит! — поделился с Глебом Егорыч.

— Артист, — согласился тот. — Можешь продолжить свой монолог. У нас еще есть время, с удовольствием тебя послушаем.

— Грязные и подлые подонки. Сволота. Нелюди, — только и сказал Витольд.

— Засохни, фраер! — не выдержал Ванялин.

Вот этого Витольд выдержать не мог. Пружинисто вскочил, за грудки рванул Ванялина на себя, попытался ударить в челюсть с левой. Но не успел. Телохранитель профессионально ткнул его жесткой ладонью в солнечное сплетение. Витольд потерял дыхание, согнулся крючком. Ванялин прицелился, чтобы врезать своему работодателю по-настоящему, но был остановлен Егорычем.

— Не прессуй! Он должен быть без синяков.

Ванялин брезгливо кинул Витольда на диван. Вернулось наконец дыхание. Витольд разогнулся, поднял голову и увидел еще четверых, стоявших у подвижной двери-стены гостиной. Увидел и сказал им всем:

— Я вас не боюсь. И не буду стоять на коленях, молить о пощаде. Убивайте меня, скоты!

Егорыч, покряхтывая, встал из-за журнального столика.

— А зачем нам тебя убивать? Ты сам себя убьешь. Пошли отсюда, Глебушка.

* * *

Вдвоем они вышли со двора миллионерского дома и стали по Обыденскому пешком подниматься к Остоженке. Еле-еле, на самой малой скорости плелся за ними здоровенный «паккард».

Молчали. Вдруг Егорыч оживился:

— А не поужинать ли нам, Глеб? Здесь, на Остоженке, у грузин вполне прилично кормят.

— Выпить желаешь после трудов праведных, Чабан? — спросил Глеб.

— Да нет, просто проголодался.

И в «Генацвале» им был предоставлен отдельный кабинет. Егорыч с удовлетворением осмотрел первый стол с закусками и решил:

— Для начала — ледяной водочки! — Разлил по стопарям. Поднял свою рюмку. Глеб спросил:

— А зачем все-таки нам с тобой надо было туда приходить?

— Как зачем? Проконтролировать и удостовериться.

— Да нет. Помимо театральных эффектов, которые вы, блатные, обожаете, мы с тобой хотели ощутить себя властителями чужих жизней и судеб. Мы ведь наслаждались своим всемогуществом, да, Чабан?

— Давай лучше насладимся хорошей водкой. Рано что-то ты начал философствовать. Обычно вы, интеллигенты, после третьей рассуждать начинаете.

— Давай, — согласился Глеб. Выпили, закусили острой закусочкой. Глеб осторожно промокнул рот салфеткой и приступил к серьезному разговору. — После окончательной ликвидации фирмы «Спи спокойно» я, по сути, оказался вне каких-либо дел. Чабан. Что ты по этому поводу скажешь?

— Скажу, что все правильно, Глебушка. Так и должно быть. Кончил дело — гуляй смело. Ты хорошо поработал, теперь отдыхай. И вообще нам на некоторое время придется лечь на дно. Я вот думаю, а не поехать ли мне на месяцок на Мальдивы?

— Не дури мне голову. Чабан. Почему ты не выводишь меня на шелковый путь? Не доверяешь?

— Шелковый путь — дорожка отмороженных, которым терять нечего. А тебе есть что терять. Я тут прикинул: у тебя от наших щедрот лимона три за бугром. Это во-первых. А во-вторых, тебя на том сходняке сратый полкаш Лапин просек, и ты с тех пор у него на прицеле. Давай-ка по второй! — Егорыч опять разлил по стопарям. Поднял.

— Ладно, выпьем. — Выпили. Поморщившись, Глеб опять завел о своем: — С того сходняка столько времени прошло, Чабан. А в отставку ты меня отправляешь сейчас. Объясни, почему?

— Я рисковал, Глебушка. Но без тебя мне бы не разобраться до конца с этой убойной фирмой, — откровенно признался Егорыч.

— Как говорится, поматросил и бросил, — понял Глеб.

— Мы тебя щедро матросили. А теперь ты вольная птаха. Взмахни крылышками, и по странам и континентам. Неужели не хочется?

— Не хочется.

— А чего хочется? Властвовать?

— Жить полной и рискованной жизнью.

— Так живи, кто тебе мешает? Только сначала передай всю систему безопасности Глухарю. — Егорыч, твердо глядя Глебу в глаза, попаузил. — Завтра. Глухарь в курсе.

* * *

Полковник Лапин прибыл на место происшествия, когда тело еще осматривал врач. В спальне на широкой кровати, раскинув руки, лежал спокойно умиротворенный и мертвый Витольд. Лапин присел на прикроватный пуфик, положил ладонь на холодную руку Витольда и замер надолго. Молча прощался с агентом и другом.

— Вы его знали, Константин Георгиевич? — осторожно спросил врач.

Лапин резко поднялся и подтвердил:

— Да. — И, не расшифровывая свое «да», потребовал: — Ваше заключение, доктор.

— До заключения еще далеко. Оно последует только после вскрытия. — Врач уже складывал медицинские вещички в свой походный чемоданчик. — Но взгляните на вену его левой руки и эти вон цацки.

Врач кивком указал на тумбочку с противоположной от Лапина стороны кровати, на которой валялись два шприца и с пяток опорожненных ампул.

— Взглянул. Ну и что?

— Скорее всего, наркотическая передозировка. По моим сведениям, наш любимец тинейджеров — наркоман со стажем.

— Он три года тому назад окончательно слез с иглы.

— Наркоманы непредсказуемы, Константин Георгиевич. Извините, но мы должны забрать тело.

— Тело, — повторил за врачом Лапин и склонился над Витольдом. Осмотрел многочисленные следы уколов на левой руке. — Прощай и прости, Витя.

Вошли санитары с носилками, а Лапин стремительно удалился.

В кабинете майор Гриша и капитан Юра трепали телохранителя.

— Что говорит? — спросил Лапин.

— Говорит, что у Витольда окончательно башню сорвало. Три последних дня подогревался, мол, беспрерывно, — ответил Гриша.

— Кто ему наркоту поставлял? — это уже спросил у Ванилина.

— Ну, я. А что мне делать, если он требовал?

— Замечательно. Значит, можем тебя как пушера задержать. Документы проверили?

— На первый взгляд, полный фильдеперс. И паспорт не туфтовый, и лицензия на охранную деятельность в ажуре, — сообщил Юра.

— Смотри, какой безупречный! — восхитился Лапин. — Эксперты пальчики откатали?

— Нет еще, — признался Гриша.

— Так пусть откатают!

— Не имеете права, — гордо заявил Ванилин.

— Я сейчас на все имею право, — тихо сказал Лапин и, левой подняв Ванилина со стула, правой нанес страшный удар в челюсть. Ушедший ненадолго в небытие Ванилин проехал на спине по паркету метра три.

— Костя, уймись, — попросил майор Гриша. Но Лапин только отмахнулся и, подойдя к Ванилину, за шиворот поднял его на ноги. Доблестный телохранитель покачивался, как на ветру, мало что соображая. Лапин два раза хлестнул его ладонью по щекам, и глазки страдальца малость прояснились.

— Как же вы руки перепутали, твари подколодные? Ты что, по запарке забыл, змееныш, что Витя — левша?

Ванилин увидел беспощадные глаза Лапина и залепетал:

— Какая рука, о чем вы говорите?

Лапин ударил еще разок. На этот раз придерживая Ванилина за грудки. Тот оплыл.

— Только челюсть ему не сломай, — предупредил Гриша. — Ему ведь теперь много говорить придется.

* * *

Дима вошел в Сырцовский офис с претензиями:

— Я тебя, Жора, со вчерашнего вечера поймать не могу. Ни один телефон не отвечает.

— Так то телефон, а не я, — бодро возразил Сырцов. — А я вот он, — перед тобой. Следовательно, все в порядке.

— Все в непорядке, — возразил Дима.

— Тогда излагай.

— Ты меня за лоха держишь, а я по ниточке на Игоря Сергеевича в желтом пальто вышел-таки, — с тихой гордостью объявил Дима.

— Ясное дело, — без удивления сказал Сырцов. — Зря, что ли, я тебе радиомаячок презентовал? Значит, Ольга Горелова, Василий Андреевич Лосев, трансагентство «Глобал-транс» и дорогой Игорь Сергеевич при нем.

— Выходит, ты все знаешь, — пораженно огорчился Дима. — Откуда?

— От верблюда. То есть от тебя. Верблюд по ниточке побежал, а я — за ним.

— Так какого худенького мы сидим, сложа руки?

— Ждем. Голубок ты мой, что мы им можем предъявить? Убийство в магазине? Твое купание в Волге? Я кое-что уже знаю и о Лосеве, и об Игоре Сергеевиче Мостовом. Побеседуют с нами на улыбке и потом пошлют к какой-нибудь маме. А мы засветимся окончательно. Ждать надо, Дима.

— Чего?

— Их действия, акции, когда их можно прихватить на деле.

— Дождались, Жора, — язвительно заметил Дима. — Они уже действуют.

— То есть? — грозно спросил Сырцов.

— Вчера в восемь вечера от трансагентства «Глобал-транс» отъехал микроавтобус «мерседес», в котором было десять человек с аккуратными спортивными баулами во главе с Игорем Сергеевичем. Судя по баулам, отправились в дальний путь. Я среди них Валюна узнал и еще одного с катера.

— Так какого хрена ты сообщаешь мне об этом только сегодня? — заорал Сырцов.

— Я ж тебе говорил — не мог дозвониться! — Дима разозлился и был готов вступить в словесную перепалку. Но из Сырцова пар уже вышел. Он посмотрел на Диму собачьими глазами и признался:

— Обосрался я, Димон. С ног до головы. — Но вдруг раздражение опять вскипело в нем. — Зажравшиеся ленивые козлы! За что я им деньги плачу?!

— Какие козлы? — поинтересовался Дима. Сырцов опять остыл.

— Неважно. Считай, что главный козел — я, Сырцов Георгий Петрович.

— Что делать будем, Жора?

— А что делать? Частый бредень в руки и — по мелководью. Авось повезет.

— А конкретнее?

— Пойду коллегам в погонах в ножки кланяться, чтобы информацией поделились.

* * *

В диспетчерской молодой человек перед экраном внимательно следил за красной точкой, которая медленно-медленно приближалась к тонкой голубой ленточке — Волге. Раздался строгий селекторный голос, голос Василия Андреевича.

— Как у них дела?

— Идут по графику. К двадцати трем часам будут у Волги, — сообщил молодой человек.

— Никаких непредвиденных остановок?

— Никаких. Только у запланированных заправок.

— Я не хочу связываться с ними по телефону. Вся информация — от тебя. Сообщишь, когда они переберутся на ту сторону. Ну и, естественно, если что — форс-мажорное. Понял?

— Так точно. — Селектор умолк, и молодой человек вновь вернулся к экрану.

* * *

Полуприсев на корточки и длинно вытянув искривленную шею, телохранитель Ванилин висел на самодельной веревке, прикрепленной одним концом к прутьям решетки камеры. А другой конец был петлей, которая и лишила жизни так необходимого Лапину свидетеля. Составляли протокол дознаватели, громко перечисляя все предметы по часовой стрелке, снимал отпечатки эксперт, рассматривал, осторожно прикасаясь, мертвое тело тюремный врач. Лапин равнодушно стоял в стороне рядом с красномордым битюгом надзирателем, который коряво объяснял:

— Я, как положено по распорядку, через каждые пятнадцать минут. Уходил — он на койке лежал, на очередной обход пошел, а он уже висит. — И постарался заглянуть Лапину в глаза. — Когда он успел из рубашки веревку свить, ну никак не пойму!

— Вот и я не пойму, — солидаризовался с ним Лапин и, зайдя в камеру, поднял с пола рвань — остатки рубашки, из которой была сделана роковая петля.

— Юра, — позвал Лапин. Юра подошел к нему. — Ты не помнишь, в какой рубашке он был, когда мы его брали?

— Да вроде в этой, — сказал Юра и добавил, честно признаваясь: — Хотя не помню.

— Именно «вроде», — согласился с ним Лапин и вернулся к надзирателю с лоскутом в руках: — Ты его видел в этой рубашке?

— Так точно. У нас жарковато, и он сразу снял пиджак. И в этой рубашке остался.

— Может, он у вас переоделся?

— Никак нет, товарищ полковник. Переодеваться у нас запрещено.

— По-моему, мы привезли его в рубашке со светло-голубыми полосками. — Лапин поднес к глазам надзирателя лоскут. — Здесь какие?

— Зеленые, — определил цвет надзиратель. — А, может, вам показалось, товарищ полковник?

— Я тебе не товарищ, — тихо сказал Лапин. — За пятнадцать минут и переодеться успел, и крепкую веревку из тряпочек соорудить… За сколько тебя затарили, вертухай?

Не дожидаясь ответа, Лапин развернулся и пошел к выходу. Уже в коридоре его догнал сильно сочувствующий Юра.

— Константин Георгиевич, вы куда?

— Думать, Юра, — не поворачивая головы, ответил Лапин.

— О чем? — беспокойно поинтересовался Юра.

— Обо всем. О том, что у нас теперь нет главного свидетеля. О том, что у нас никогда не будет убийцы. О том, что два убийства чудесным образом на наших глазах превращаются в два самоубийства. О том, что мы, лишенные каких-либо доказательств, должны послушно с этим согласиться.

* * *

У себя в кабинете подполковник Геннадий Васильевич Казаков как бы в недоумении широко распахнул глаза и сказал укоризненно:

— Ты, Жора, как будто никогда по земле не топал, все забыл. Ну какие в рядовом отделении могут быть всероссийские сводки? Хорошо, что пока хоть московскую присылают. Тебе, как сталинскому соколу, надо все выше и выше!

— А тебе, как горьковскому буревестнику, не кажется, что меня там ожидает буря?

— Вполне возможная вещь. Верхнее начальство не любит вашего брата.

— Если бы только брата. Ну посоветуй что-нибудь, Гена.

— Это пожалуйста, потому как родом из Страны Советов. Что-что, а насоветовать могу по всем вопросам такого…

— Ты давай по моему вопросу.

Подполковник Казаков сморщился, лицом изображая думу. Потом спросил:

— Какие у тебя отношения с Костей Лапиным?

— Всякие, — мутно ответил Сырцов.

— То-то и оно. Вы все время с ним цепляетесь не по делу. Но все-таки попытайся раздобыть сводки у него. Он нынче в замечательном настроении: какую организацию киллеров ликвидировал! Может, и снизойдет до тебя по причине временного добродушия.

— Ты его когда-нибудь добродушным видел? — ехидно полюбопытствовал Сырцов.

— Видел. Однажды. Когда он тебя с теми ювелирами умыл.

— Считаешь, что можно ему личико подставить, чтобы он еще раз умыл?

— Тебе эти сводки обязательно нужны?

— Обязательно. И чем быстрее, тем лучше.

— Тогда подставляй.

* * *

Они сидели в кабинете Лапина. Тихо сидели, то есть молча. Лапин на своем месте, привалившись грудью к краю письменного стола, и Юра на стульчике в углу. В дверь деликатно постучали. Лапин поднял голову и спросил у Юры:

— Кого еще там черт несет?

— Не знаю, — закономерно ответил Юра.

— Входите! — крикнул Лапин, и на пороге вмиг оказался Сырцов.

— Привет, — дружелюбно сказал незваный гость.

— Тебя кто сюда пустил? — недобро поинтересовался Лапин.

— Я при входе в вашу контору Гришу встретил. Он меня и впустил. И рассказал кое-что.

— Трепло несчастное.

— Он, Костя, подо мной в МУРе два года ходил. Вот и поделился по старой памяти с бывшим начальством. — Сырцов без спроса подошел к письменному столу и уселся на стул при гостевом аппендиксе. — Решил поначалу не беспокоить тебя своими делами, а потом подумал, что смываться при таком раскладе непристойно.

— А ты, как всегда, чистюля. Пристойно, непристойно.

— Певец этот, Витольд, был твоим агентом, Костя?

— Витольд был моим другом. — Лапин вдруг резко встал, в три шага добрался до сейфа, со звоном открыл и извлек оттуда ноль семь «Черноголовки». — Юра, иди к столу. И стаканы прихвати. Витьку помянем.

Закусон был походный: треугольники порции плавленого сыра «Виола» в круглой коробочке, а разлив — капитанский: каждому по полному стакану. За красные хвостики раздели мягкие сырки, подняли емкости. Глядя только на стакан, Лапин произнес:

— Я виноват перед тобой, Витя. Не смог уберечь. Прости.

И в три глотка опорожнил стакан. Молча — а что говорить? — приняли свои дозы и Сырцов с Юрой. Уничтожая сивушный дух, не то жевали, не то сосали податливые сырки. После паузы первым вступил в разговор утешитель Юра:

— Вы ни в чем не виноваты, Константин Георгиевич. Просто так сложилось…

— Ничего не складывается просто так, Юра, — горько сказал Лапин. — Я спокойно смотрел, как он ходит по лезвию бритвы, и спокойно получал от него информацию, добытую за гранью риска. Я же знал, с кем он имеет дело, а теперь точно знаю, кто его убил. — Лапин в первый раз взглянул на Сырцова: — Я все знаю, Жора, но ничего не могу доказать. Даже то, что Витю убили.

— Еще не было серьезной медицинской экспертизы, Костя, — напомнил Сырцов.

— А что она даст? У них все сойдется, уж поверь мне. А два их кикса — с левой рукой и рубашкой — ни один суд не признает за улики.

— Не о том мы говорим, Костя, — Сырцов смял двумя пальцами серебряную бумажку и щелчком кинул ее в угол. — Ты все про то, что у них. А что у тебя?

— А что у меня? — с угрозой спросил Лапин.

— У тебя — провал. Вот об этом и надо думать.

— Провал, — повторил Лапин. — И только ты один понял это.

— Ты можешь не заводиться, Костя? — всерьез спросил Сырцов.

— Дальше. — Лапин прикрыл глаза, вздохнул. — Трудно, но я постараюсь.

— А если подстава? — осторожно начал Сырцов. — Точно просчитав твою мгновенную реакцию, тебе через агента отдали конченых отморозков. От которых они хотели отрубиться.

— Эти отморозки — убийцы. Каждый их день на земле — смерть для людей, которых я, мент, должен защищать.

— Ты не сделал нужной паузы, и они быстренько просчитали твоего агента.

— Выходит, я погубил Витю?

— Я не об этом.

— А я об этом. Сырцов, только об этом!

— Все, замолкли. А то серьезно поругаемся.

— Замолкнешь ты, чистюля. — Лапин встал, тяжело выбрался из-за стола и вышел на середину кабинета. — А я скажу речь, которую давно уже сочинил. Только случая, чтобы ее произнести, не было. Слава богу, ты явился: добрый, проницательный, готовый прийти на помощь попавшему в беду. Правда, такому, который может заплатить частному детективу Сырцову хорошие бабки. А я мент, которому наше бедное государство платит столько, сколько может заплатить. Ты улыбчив, предупредителен, ты все понимаешь, ты спасаешь. А я груб, туп и несообразителен, и поэтому меня не любят. Нас, ментов, вообще никто не любит. Да и за что? За то, что нам приходится каждый день рыться в чужом грязном белье? Нюхать смрадную пасть нашырянного под завязку подонка с пистолетом в руках? Бить по ребрам гада, который только случайно не зарезал моего опера? Все, что мы ни делаем, все не так. Если мы получаем признание, значит, мы его выбили. И продажный адвокатик, вооруженный аргументами такого ловкача, как ты, скалит зубы, издеваясь над нашими недоработками, и, одержимый купленным гражданским гневом, обзывает нас гестаповцами. И, победив на процессе, гордо уходит, обняв за плечи так помогшего ему частного сыщика. Тебя, б…, Сырцов.

Достал его Лапин. Сырцов поднялся. Стояли друг против друга, раздувая ноздри. Как успел Юра перехватить правую Лапина, нацеленную в челюсть Сырцова, — непонятно. Но успел. Обхватив начальника обеими руками, он попросил жалобно:

— Дядя Костя, не надо!

Пяткой по яйцам, левым локтем в поддых, правой назад наотмашь — и Юру откинуло к стене. Сделав это, Лапин застыл в торчковом непонимании. Застыл и Сырцов. Сказал только:

— Мы дураки, Костя.

Лапин, потерянно посмотрел на него — кто это? — обернулся, увидел Юру, который, стараясь не показать, как ему больно, медленно вставал, испуганно спросил:

— Я тебя ударил, Юра?

— Меня никто не бил, Константин Георгиевич, — заверил Юра, подошел к столу и неуверенной рукой разлил «Черноголовку» по стаканам. До конца. Посмотрел на двух остывших уже мужиков, улыбнулся через силу и предложил: — Давайте выпьем, а?

Правильно предложил: уселись по своим местам. Чокнулись, молча выпили. Жевали сырки, не глядя друг на друга. Молчать уже было некуда, и Лапин спросил:

— Тебе ведь что-то надо было, Жора? Зачем пришел?

— Мне нужны всероссийские сводки за последние три дня. Если можно.

— Можно. Теперь все можно. — Лапин посмотрел на Юру. — Уважь Георгия Петровича, Юрик, — бросил ключи от сейфа на стол. — А я пойду.

И ушел. Сырцов ласково потребовал:

— Давай бумажки, Юра.

…Лапин вышел на Большой Каменный мост. Остановился, посмотрел на Кремль, плюнул через парапет в Москву-реку. Волхонка, Пушкинский музей, боевой Фридрих Энгельс. Он сел на длинную скамейку. Пустынно. Смотрел на идущих от метро «Кропоткинская». Немного их было. Снова светофор.

Оля Горелова шла от метро. Он крикнул:

— Горелова!

Она увидела его и злобно спросила:

— Что тебе, полкаш?

— Ничего, — сказал он.

Надо бы и разойтись после такого. Но они — молча и не любя — смотрели друг другу в глаза, интуитивно ощущая непонятную и тоскливую общность. Знать бы ей о его позорном и необратимом проигрыше. Знать бы ему о ее безвозвратной потере. Но не дано ни ей, ни ему все знать.

Она ушла. А он остался сидеть под Фридрихом Энгельсом.