Сидели в кабинете врача. Врач жаловался.

— Он молчит, неделю молчит. И я, если серьезно, не знаю, что с ним. В принципе он физически здоров. Да, ушибы, которые, кстати, заживают на нем, как на собаке. Да, сотрясение мозга. Но он молчит. Отчего? Шок? Повреждение части мозга, которая контролирует речь? Потеря памяти? У меня нет современной аппаратуры, позволяющей это определить. Область хочет его забрать, но пока в их специальной клинике нет свободных мест.

— Он может как-то передвигаться? — осторожно спросил Сырцов.

— Ха! — насмешливо выдохнул врач. — Он уже четвертый день с пунктуальностью и упорством робота делает с утра полуторачасовую интенсивную зарядку. Мы было попытались запретить, но куда там…

— Следовательно, практически здоров. — удовлетворенно произнес Сырцов.

— Кто он, Георгий Петрович?

— Мой приятель, доктор, — односложно ответил Сырцов.

…Майор ждал его в уютном кафе на Центральной площади. Когда Сырцов появился в дверях, крикнул буфетчику:

— Вот теперь действуй. — Дождался, пока Сырцов усядется, заботливо заметил: — Голодный небось.

— Как волк, — подтвердил Сырцов, и тут же перед ним на столе возникли салатик в четырехугольной высокой тарелочке, длинная металлическая посудина с шашлыком и кружка пива. Сырцов глянул на кружку, засомневался: — Не надо бы, а хочется.

— Да выпей, выпей! У меня в районе тебя гаишники не тронут, — успокоил майор и, глядя, как Сырцов сосет пиво, вскользь спросил: — Это он?

— Он, — со стуком поставив пустую кружку на стол, ответил Сырцов. — Как ты думаешь, где его документы?

— Скорее всего, у злодеев, — твердо ответил майор.

— Которые следят за мной, — дополнил Сырцов, доедая салат.

— Чтобы кончить тебя и его.

— Именно так, Андрюша.

— Тогда моя засада, а, Георгий?

— Здесь для них все на просвет. Затаятся и будут ждать. И дождутся.

— У тебя план?

— Угу, — Сырцов уже метал шашлык.

— Посвятишь?

— А тебе это надо?

— Как знаешь. Но я чем-то могу помочь?

— Безусловно. Мне нужен дубль-прикид на меня. Штанцы, курточка, маечка, кроссовки сорок пятого размера. Светиться, покупая это в ваших супермаркетах, — ненужный риск. Кто-нибудь из твоих ребят с меня вымахал? Я за все щедро заплачу.

— Антипенко, — решил майор. — Давай пару сотен баксов.

— Одежонку доставь в больницу. Не сам, конечно, и не твои ребятишки. Хорошо бы, если дамочка просто принесет передачу больному страдальцу или страдалице. К шести часам.

— Будет тебе дамочка с передачей. А чем до шести займешься?

— Осмотром окрестностей, Андрюша.

…Он действительно обозревал окрестности. Его джип кружил вокруг городка. Магистральное шоссе, асфальтовые дороги областного значения, грунтовые районные, самодельные тропы между деревнями и дачными поселками…

* * *

Без десяти шесть Сырцов подъехал к продовольственному магазину и закупил набор для тяжелобольного: сок в пакетах, связку бананов, апельсины, творожок, печенье с конфетами.

В шесть часов он с пакетом в руке вошел в приемную больницы. Симпатичная дамочка встретилась с ним взглядом и взглядом же указала на еще один пакет, неприметно стоявший сбоку от скамейки. И ушла. Сырцов присел на скамейку, подождал, пока на него обратит внимание дежурная, и сообщил ей:

— Мне к главврачу на шесть назначено.

— Так чего ждать? Идите, — недовольно сказала дежурная. С двумя пакетами он и направился к главврачу, который уже собирался домой: в цивильном костюмчике складывал бумаги в шкаф.

— Вы разрешите мне у него посидеть, док? — спросил Сырцов.

— А смысл?

— Может, разговорю.

— Вряд ли. Хотя попытка не пытка. Уж вы-то наговоритесь всласть.

— Все-таки попробую, — настоял на своем Сырцов.

…Сырцов оторвал от обоймы банан, очистил и без особого желания зажевал тропический фрукт. Без желания, но быстро. Кинул кожуру в корзину для мусора, вытер пальцы носовым платком, в него же высморкался и в усталой безнадеге согласился на не свои правила игры:

— Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Пусть вместо диалога будет монолог. Мой монолог, который постарайся выслушать внимательно. Еще раз повторяю: я по поручению Захара Захаровича и Ирины Игнатьевны должен отыскать и защитить тебя. Еще раз повторяю: на твой след я вышел благодаря твоему брату Федору. Это припев. Ты можешь мысленно исполнять его после каждого куплета песни, которую я тебе пропою. Здесь в городе сейчас находится уголовная команда, цель которой — кончить тебя и меня. За что тебя хотят убрать, я пока лишь догадываюсь, а меня — только за то, что я хочу помочь тебе сохранить жизнь. Их пятеро на двух машинах. Наш маленький козырь в том, что им неизвестно, в каком ты состоянии, и поэтому надо сделать все возможное, чтобы они поверили в твою полную нетранспортабельность. Пока они думают, что я тебя заберу с собой, и с радостью ждут момента, когда можно будет в удобном месте изрешетить мой джип из калашей. Но ты нетранспортабелен, и я, видимо, за подмогой кинусь в Москву. Меня, здорового и вооруженного, с кондачка не возьмешь. Следовательно, их основные силы на «лендровере» устремятся в погоню за мной. А уж на тебя, «хворого», нацелят пару беспечных исполнителей, которым и делать-то всего ничего: всадить бесшумную очередь в неподвижного инвалида. — Сырцов заглянул в пакет, который передала ему дама в приемной. — Здесь одежонка, которая тебе подойдет. — Он вынул из внутреннего кармана пистолет и положил на тумбочку. — А это «магнум», позаимствовал у одного мерзавца. Я затяну со своим отъездом до темноты, чтобы дать тебе время подготовиться. Проезжая мимо, я дам три протяжных гудка. И тебе, и мне придется действовать автономно, но другого выхода у нас нет. Ты должен справиться с оставшейся шпаной.

Дима наконец оторвал взгляд от потолка, взял с тумбочки «магнум», выщелкнул обойму.

— Запасной у меня, к сожалению, нет, — повинился Сырцов. — Но, я думаю, обоймы на них хватит. Хоть что-нибудь скажи мне на прощание. Спой, светик, не стыдись! — В ответ Дима лишь неумело улыбнулся. — Ну и хрен с тобой! — решил Сырцов и двинулся к выходу. В дверях остановился, вспомнив нечто важное: — Да! Бананчиков пожуй, подкрепляют силы. Недаром их теннисисты трескают между геймами.

Сырцов ушел. Дима сел на кровати, загнал обойму, положил «магнум» на тумбочку. Потом встал, вытряхнул из пакета одежонку и стал, не торопясь, одеваться. Оделся и выглянул в коридор. Пусто. Он на всякий случай просунул ножку табурета в дверную ручку и приступил к делу: создавал из матраца болвана. Осмотрел дело рук своих. Болван лежал на кровати уютным полукалачиком, с головой накрывшись одеялом, и достоверно спал. Дима устроился на полу и по совету Сырцова стал жевать банан. Жевал и ждал.

…Бесповоротно стемнело. Дима по-прежнему сидел на полу и ждал. И вот он, сигнал: три глубоких и протяжных гудка дорогого автомобиля.

Скрипуче завизжал алмаз по окну. Послышался легкий хруп выдавливаемого стекла. И два щелчка: отодвигались оконные задвижки.

Из-за слегка приоткрытой двери сортира Дима видел, как легкая тень в тусклой полутьме удалялась по коридору.

У двери Диминого бокса человек постоял, прислушиваясь. Тихо. Тогда он правой рукой с пистолетом толкнул дверь, а левой, нащупав выключатель, зажег свет. Дима, накрывшись с головой, мирно спал.

Пук-пук-пук-пук, — сработал пистолет с глушителем. Попукал — и хватит. Человек еще не успел сообразить, почему даже на рефлекторном уровне не дернулся его клиент, как сообразилка отключилась напрочь.

Дима страшно ударил его за ухом рукоятью «магнума», прицельно и от всей души — за все ударил. Человек завалился набок, потом бескостно раскинулся на спине. Дима заглянул ему в лицо.

— Вот и поквитались, Чика, — впервые за неделю хрипло заговорил Дима.

* * *

…За городом Сырцов сбросил скорость до шестидесяти. Откуда-то сквозь тихое урчание мощного мотора прорезался писк. Не в моторе. Метрах в трехстах позади. Автомобиля не было видно, но уже обнаружилось слабое подвижное свечение от земли к небу — асфальтовое отражение ослепительных фар. С перерывами застрочила швейная машина — стреляли по нему, из калашей.

Сырцов нажал на газ. Стрелка спидометра подползла к двумстам. «Лендровер» отстал метров на пятьсот. Сырцов безжалостно тормознул и развернул свой джип на сто восемьдесят градусов. А теперь вперед, на них. Стрелки из «лендровера» заметили джип, мчавшийся на них с выключенными фарами, в самый последний момент, и расшатанные уголовные нервишки водилы не выдержали. Спасаясь, он вывернул руль, и дивный вездеход кинуло в кювет.

«Лендровер», дважды перевернувшись, подпрыгивая, катился по пологому склону к буколическим березкам.

Нет, не зря сегодня днем Сырцов обозревал окрестности. Он с трудом, двумя тормозами остановил джип и ступил на землю. Искореженный «лендровер», придержанный березами, валялся на боку. Водила, видимо, успел выключить мотор, и в тишине были слышны два голоса: один стонал, другой слабо и плачуще матерился.

— Адье, портяночники! — громко попрощался с пассажирами «лендровера» Сырцов, сел за баранку и дал скоростенку. Он возвращался в город.

…Когда Дима тайно подобрался к «десятке», водила панически спрашивал у мобильника:

— Сколько же вас живых осталось?… Ага, ага. У нас-то все в ажуре, сейчас Чика подкатит, и мы — к вам.

— И Чика не подкатит, и не все у вас в ажуре, — сказал голос совсем рядом. Водила поднял глаза и увидел Диму.

— Уходите сами, меня винтят! — провизжал водила в трубку.

Дима уловил движение правой лапы водилы за пазуху и без раздумья выстрелил из Чикиного ПМ.

— Скот! Все плечо раскурочил, — плачущим шепотом сообщил водила. Дима открыл дверцу и за шиворот выкинул его на землю. Тот взвыл и, пока Дима его обыскивал, извергал жалкие угрозы: — Не добили тебя, пидер гнойный. Но в другой раз промашки не будет. Еще заверещишь, от страха делая в портки, еще у меня в ногах поваляешься, рогатик!

«Стечкин» был за пазухой, ПМ за поясом. Дима кинул пистолеты на заднее сиденье «десятки», а сам сел на переднее. Открыл бардачок, пошарил в нем рукой. Вот они, его документы. Спрятал их в карман и сказал водиле, сидевшему на земле:

— Мобильник я тебе оставляю. Обменяйся опытом с теми, кого Сырцов достал.

«Десятка» рванула с места.

Но не успел обменяться опытом водила. Он только еще пытался левой рукой набрать нужный номер, когда его ослепили два немыслимо ярких глаза. Сырцов выскочил из джипа, поинтересовался буднично:

— Давно Дмитрий уехал?

— Да пошел ты! — огрызнулся водила. И напрасно: за это Сырцов легонько пнул его в простреленное плечо. Тот страстно взвыл.

— Тебя по-хорошему спрашивают, — пригрозил Сырцов.

— Да только что! — простонал понятливый водила. — По плечу-то зачем?

— Дай-ка телефон, — Сырцов вырвал из левой руки водилы мобильник и по памяти набрал номер. — Андрюха? Сырцов. У тебя сегодня урожайный вечерок: клиентов навалом. Поднимай своих ребят. Один, оставшийся без колес, у больницы, а второй, надо полагать, в боксе вместо Колосова отдыхает. И еще трое на грунтовке после тридцать третьего километра попали в автомобильную катастрофу… А я откуда знаю? Такие вот они неосторожные… Ну, будя, будя! Еще и медаль заработаешь: по моей прикидке, большинство, если не все, во всероссийском розыске… Спасибо, и не кашляй… Как куда? Куда зовет меня мой жалкий жребий.

…«Десятка», конечно, хорошая машина, но все-таки не американский джип. Минут через пятнадцать Сырцов заметил впереди светлую машину. Догоняя ее, джип три раза мигнул фарами и дал три продолжительных гудка. «Десятка», сбросив скорость, послушно прибилась к обочине. Вплотную к ней затормозил джип.

Они одновременно хлопнули дверцами и встали друг против друга, рассматривая визави будто впервые. Молчание прервал Сырцов:

— Может, теперь что-нибудь скажешь?

— Спасибо, — сказал Дима и протянул руку. За эту руку Сырцов притянул его к себе, обнял за плечи.

— И тебе спасибо. Но делу время, а потехе час. Полезай в джип. Дальше поедем на моей.

— Ее же до утра растащат на запчасти. — Дима с жалостью посмотрел на «десятку».

— Не успеют. Ее скоро менты заберут.

— На заднем сиденье целый арсенал, Георгий. — Дима впервые назвал Сырцова по имени.

— Тогда я их потороплю, — решил Сырцов и на этот раз номер набрал по своему мобильнику. — Андрюха, как дела?… Понимаю, что запарка. Но тут вот какое дело: на сто девятнадцатом километре магистрали их брошенная «десятка» с набором братоубийственных механизмов… Как кто бросил? Твои злодеи, Андрюша… И не ори, зря время теряешь. Привет семье. — Он положил трубку в карман. — Поехали?

В Ярославль въезжали в предрассветных сумерках.

— Тебя куда? — спросил Сырцов.

— Домой, наверное, — нерешительно сказал Дима. — Только маму не хочется беспокоить.

— Тогда к Люське, — бодро предложил Сырцов. — Она к тебе неровно дышит и с восторгом раскроет теплые объятия. Представляешь, Димон?

— Уж ты скажешь… — засмущался Дима.

— Хотя велика вероятность, что твое место на ложе любви в данный момент занимает обоссанный мажор, — избавляя себя от усталости, развлекался Сырцов.

— Какой еще мажор?

— Тот, чей «магнум» у тебя в кармане. Дима, простая ты душа, неужели ты не мог понять, что Люська никакая не проститутка?

— Откуда же мне понять, если я до этого никогда с проститутками дела не имел? — обиженно ответил Дима. Сырцов заржал, как сытый конь.

— Так что же делать будем?

— Жора, позвони домой ты, а? Если мама подойдет, попроси Федора, ну а если Федор…

— Передам трубку тебе, — закончил за него Сырцов.

Звонил Сырцов уже от подъезда. Долго слушал гудки, потом сказал:

— Федор? Это Сырцов. Выходи встречать братца. — Теперь не надо было передавать трубку. Глядя на дверь подъезда, Сырцов давал советы: — Дома можешь денек побыть без опаски. Но только денек. И на «хонде» — в Москву, ко мне. Там и попытаемся во всем разобраться. — На ступени крыльца выскочил Федор в одной маечке. — Иди к брательнику.

Открывая дверцу, Дима поинтересовался:

— А ты?

— А я к себе домой черепашьим ходом.

Братья обнялись. Сырцов не долго наблюдал трогательную сцену. Джип свирепо развернулся и исчез в конце улицы.

* * *

Сергей Владиленович обаятельно улыбнулся секретарше Наде, которая попыталась радостно догадаться:

— Опять испаряетесь, Сергей Владиленович?

— На этот раз улетучиваюсь, Наденька.

— Когда ждать?

— Часика через полтора. Обшнусь с нужным свидетелем — и сюда.

…Дослушав Горбунка, который вместе с водилой Сундуком сидел на скамейке у стены занюханного подвала, Сергей Владиленович осторожно погладил редкие свои волосенки, снял очки и положил их на обшарпанный конторский стол.

— Ты понимаешь, что наделал, Горбунок?

— Понимаю, — ответил Горбунок.

— Понимаешь, что я имею право за фуфель тебя по уши в землю вбить и в ноздрю цветочек вставить?

— Имеешь право, раз тебе Чабан доверил, — тяжело согласился Горбунок. — Кто же знал, что он не зажмурился и на твердых ногах?

— Сколько вас в живых осталось?

— Вот мы с Сундуком успели по звонку ноги сделать…

— У ментов, у ментов я имею в виду, — перебил Сергей Владиленович.

— Скорее всего, Чика, Барсук и Конюх. У него только нога сломана.

— Как ты думаешь, когда они там заговорят?

— Они не заговорят.

— Сами не заговорят, так их разговорят. Со временем. Ты не только портач и тупой беспределыцик, Горбунок, ты — покойник.

— Я терплю, Рупор, — тихо напомнил Горбунок.

— И не такое еще вытерпишь. Захочу — дерьмо жрать будешь.

— Ты пока плаваешь сверху, — с угрозой сказал Горбунок. — Но я тебя в Иваны не выбирал. Ты — назначенный. Я могу уйти. По закону.

— Куда ты уйдешь? Куда? — с презрением спросил Сергей Владиленович.

Наконец-то подал голос и Сундук.

— Мы достанем их обоих. И студента, и сыскаря.

— Это каким же образом?

— Наше дело, — сказал Горбунок.

— Ваше дело вы уже исполнили. Так, что нам харкать кровью приходится.

— Дай нам срок, Рупор, — попросил Сундук.

— Срок дают в суде. А вам положено по вашим статьям без срока. Пожизненно.

— Три дня, Рупор, — потребовал Горбунок. Сергей Владиленович посмотрел на одного, другого, решительно надел очки и вынес резюме:

— Что ж, подумаем. Но сутки вы здесь, безвылазно. Понятно?

— Куда понятнее, — догадался Горбунок. — Ты ведь нас под замок, да?

— А ты как думал?

Сергей Владиленович вышел из старомодного кирпичного гаража, прикрыл ржавые двери и действительно повесил на них внушительный замок.

* * *

Это недешевое тихое кафе было любимым вечерним пристанищем холостяка Сырцова. Он сидел за стойкой с бокалом замысловатого пойла и мирно беседовал с живым, как макака, чернявым барменом Арсеном, который, обслужив дальнего, вернулся к наболевшему.

— Вы русский, Георгий Петрович, а я — аварец. Вы — блондин, я — брюнет. Вот и вся разница. Небольшая, правда?

— Небольшая, небольшая, — подтвердил Сырцов и глянул на свои наручные часы.

— Но почему, когда что-нибудь случается в нашем кафе, в ментовку волокут не блондина, а брюнета?

— Если ты по национальному вопросу, то тебе лучше обратиться к трудам Иосифа Виссарионовича Сталина. Я не специалист.

— Э-э-э! — Арсен темпераментно вскинул руки. — Вы во всем специалист!

Ирина Игнатьевна присела на высокий стульчик по соседству, стянула тончайшие перчатки (сверкнули перстни) и поинтересовалась у Сырцова:

— Что вы пьете, Георгий?

— Какое-то фирменное изобретение Арсена. На вкус довольно противное.

— Тогда и мне то же самое, — Ирина Игнатьевна улыбнулась Арсену, и тот ринулся к станку. Она обернулась к Сырцову: — Почему вы не захотели заехать ко мне?

— В последний раз я получал жалованье в окошке кассы лет семь-восемь тому назад. Теперь же гонорар мне доставляют. Обычно чеком через банк.

— Вы грубы. Отчего? Внезапно проснулась классовая ненависть?

— Откуда ей взяться у прислужника капитала?

— Вот-вот. Плохо скрываемая тайная классовая ненависть. — Она вдруг взмолилась: — Я здесь как курица на насесте. Пригласите меня к столику.

— Прошу. — Сырцов слез со стульчика и протянул ей руку. Она, живописно опираясь на его ладонь, спрыгнула. — Арсенчик, пойло в мою кабину.

В кабине Ирина Игнатьевна щелкнула сумочкой и достала пачку сигарет.

— А я думал, вы за конвертом с моим гонораром. Оказывается — за сигаретами, — насмешливо высказался Сырцов. Она щелкнула зажигалкой, закурила и пустила струю дыма ему в лицо. — Некультурно!

— Это вы мне говорите о культуре? — вполне правдоподобно удивилась Ирина Игнатьевна.

— Считаете, что я при слове «культура» хватаюсь за пистолет?

— Ну, вы не Геббельс.

— Хуже? Лучше?

Подошедший Арсен своим появлением прервал перебрех. Поставил перед Ириной полный стакан и вопросительно посмотрел на Сырцова.

— Мне покрепче, Арсенчик. И зажевать. Орешков, что ли.

Арсен отошел. Ирина невинно вспомнила:

— Помнится, кто-то вещал о завязке, о физической форме. Я ничего не напутала?

— Как говорится, кончил дело — гуляй смело.

— Что ж, заслужили. Есть что отметить.

— Вы действительно считаете, что я кончил дело?

— Все, Георгий, все! — взмолилась Ирина. — Прекращаем перебрех. Так недолго и поссориться по-настоящему. Теперь я буду говорить абсолютно серьезно Я, мы все глубоко благодарны вам за блестяще проведенную работу…

— Вот сейчас должен появиться долгожданный конверт! — восторженно перебил Сырцов.

Ирина вскинулась от возмущения, но сдержалась, сказала только:

— Как вам угодно.

Вдруг посерьезнел и Сырцов.

— Мне угодно знать, почему вы решили не продолжать это дело.

— Но ведь дело-то в принципе закончено! Зачем понапрасну еще и еще раз нервировать мальчика?

— Мальчик — это ваш муж Иван Александрович?

— Ну, этого мальчика нервировать могу только я. Я говорю о Диме. Он уже поговорил с Захаром Захаровичем по телефону, он счастлив, он готов с завтрашнего дня приступить к репетициям. Герольд заверил, что все обвинения против него, в сущности, сняты…

— Единственная свидетельница, понятное дело, отказалась от своих показаний, — предположил вслух Сырцов. Наконец вернулся Арсен со стаканом и тарелкой.

Ирина глянула на стакан и полюбопытствовала:

— Это у вас виски? — Арсен подтверждающе склонил голову: — Тогда и мне.

Сырцов молча указал на стакан и поднял два пальца. Ему, значит, и второй. Арсен все понял и ушел. Сырцов сказал задумчиво:

— Иногда вы кажетесь умной женщиной, иногда — полной дурой. Какая вы?

— Вы опять хотите, чтобы я обиделась?

— Да нет, хочу понять. Или все просто, как у Фицджеральда: богатые — не такие, как мы с вами? Даже когда они нисходят в наш мир и опускаются ниже нас, они все равно думают, что они лучше нас?

— Вы, как я вижу, хорошо знакомы с его творчеством.

— С творчеством! — хмыкнул Сырцов. — Нет, я хорошо знаком с богатыми, на которых мне приходится работать.

— Ради чего?

— Ради денег. Мне надо существовать.

— И поэтому вам не терпится продолжить дело, за которое уже заплачено? — она вновь щелкнула сумкой и извлекла пухлый конверт. Сырцов взял конверт и вытянул из него радужную бумажку — пятьсот евро.

— Теперь считается престижным расплачиваться евро? — он вернул ассигнацию в конверт, а конверт протянул Ирине. — Я не могу дать гарантий, что не буду нарушать ваш покой, покой богатых. Я доведу дело до конца. Тогда вы со мной и расплатитесь.

— Ирина, — непонятно сказала она.

— Что — Ирина? — удивился он.

— Вы за все это время ни разу не обратились ко мне по имени, Георгий.

Опять вовремя возвратился Арсен. Она взяла стакан, и тогда Сырцов, подняв свой, предложил:

— Давайте выпьем за вас, Ирина.

* * *

Яхта проплывала Самару. На этот раз не сидели вольно, трое в белых портках стояли у борта и смотрели на приближавшийся город. Иван Александрович приобнял Александра Ивановича за плечи и обольщающе заныл:

— Санек, может, все-таки до Астрахани? А там под браконьерскую икорку. Знаешь, как она пойдет?

— Извини, дела, — огорченно (представил стопку и рядом бутерброд с обильной икоркой) ответил Александр Иванович. Иван Александрович укоризненно глянул на него.

— Ну какие у старого хрена-пенсионера могут быть дела?

— Такие же, как у старого хрена-миллионера.

— Не скажи. Я создаю новое, а ты ковыряешься в старом.

— Тебе виднее, — миролюбиво сказал Александр Иванович, помолчал и вдруг: — Что тебе надо в этой жизни, Иван?

— Еще двадцать лет без маразма, — тут же ответил Иван Александрович. — Хочу успеть.

— Ты будто на поезд опаздываешь. Успеть!

— Санечка, дружочек мой, мы все опоздали на наш поезд. Лет на двадцать, которые я сейчас прошу у судьбы. Чтобы сделать то, что я могу, и чтобы с удовлетворением посмотреть на сделанное.

— Другие, у которых в запасе эти двадцать лет, сделают все без нас.

— Другие, а не я, — грустно сказал Иван Александрович и посмотрел на берег. Посмотрел и Александр Иванович. Обеспокоился (проплывали пристань):

— Где же мы швартоваться будем? Мне же сходить!

— А мы не будем швартоваться.

— Ты что — сдурел, купчишка сраный?! — взревел Александр Иванович.

— Успокойся, Саня, — подал голос молчавший до этого Изя.

— Вон, смотри, за тобой персональный кораблик идет.

И точно: к яхте стремительно приближался щегольской катерок. Александр Иванович глянул на катерок, глянул на Ивана Александровича.

— Нарочно дотянул, чтобы я запаниковал? — догадался Александр Иванович, глядя на расплывшегося в довольной улыбке приятеля: — Ну что ж, пойду за вещичками.

— Не ходи, — посоветовал Изя. — Твои вещички уже у трапа.

Действительно, у трапа, к которому причаливал катерок, стоял стюард, уважительно придерживая чемодан на колесиках.

— Раз так, тогда бывайте, — Александр Иванович обнял Изю, ткнул кулаком в брюхо Ивана Александровича. — А портки поменять?

— Я тебе их дарю. До Москвы побудешь морским волком.

— Тогда и фуражку прихвачу. Спасибо за любовь и ласку, но пора и честь знать.

— Кстати, о делах, — прервал благодарственную тираду Иван Александрович. — Звонила Ирина, сказала, что с Колосовым все в полном порядке. Цел, невредим, готов к выполнению любого театрального задания. Все обвинения против него сняты. Тут уж Геральд расстарался. Дело закончено, Саня.

— Ты так считаешь?

— А ты?

— А я не знаю, Ваня.

Еще раз обнялись, и Александр Иванович, раскорячась, сполз по трапу в катерок. Катерок тронулся. Двое на яхте прощально махали ручками, а третий на катере, стоя навытяжку, строго брал под козырек.

— Как был безобразником, так безобразником и остался, — ностальгически констатировал Изя. Иван Александрович приобнял его и сказал твердо:

— Все, Изенька, побезобразничали — и хватит. Какие вести из Заволжья?

— Всякие, Иван.

— Что-то новенькое, — слегка удивился Иван Александрович. — Как прикажешь понимать — всякие?

— Всякие — это все вперемешку, каша, которую нам с тобой придется расхлебывать.

— Что ж, доплывем и расхлебаем.

* * *

В роскошном ресторанном кабинете дообедывали. С пищей покончили, развлекались замечательным коньячком. Егорыч, он же Чебаков, он же Чабан, умильно улыбался, согласно кивая.

Дослушал, высказался:

— Голова, ничего не скажешь, голова! Все как есть по полочкам разложил. Ну а что ты предлагаешь?

Бородач Глеб, рассматривая бокал на просвет, ответил впроброс:

— Полную ликвидацию фирмы «Спи спокойно».

— Ты всерьез или прикалываешься? — недобро поинтересовался Егорыч.

— Куда уж серьезнее.

— Ты понимаешь, что лепишь? Это же наш основной приварок. Заказы со всех концов необъятной!

— А кто эти заказы будет выполнять?

— Как кто? Фирма, которую ты хочешь прикрыть.

— Не прикрыть, а ликвидировать, — поправил Глеб. — Хотя, по сути, и ликвидировать нечего. Ты знаешь, сколько настоящих исполнителей у нас осталось?

— Не знаю и знать не хочу. Твоя епархия, ты и считай.

— А считать-то уже нечего. Истинных профессиональных гасилыциков самих погасили. Остались отморозки, шпана, сявки, которые становятся опасными и для нас с тобой. Мы совершили ошибку, согласясь на уничтожение этого мальчишки. Кто-то — я не знаю, кто, и знать не хочу, — нарочито передразнил Егорыча Глеб, — спустил тебе дезу, и лучших ребят, как телят на веревочке, потащили на убой.

Ничего не ответил на упрек Егорыч, его заинтересовало другое.

— Чем для нас опасны отморозки?

— Неуправляемостью, Чабан. Они зациклились на отмщении, а зацикленных поймать — плевое дело. Поймают и расколют этих истериков наверняка. Я-то для них — капитан Немо, а про тебя Горбунок, Серега и Чика многое знают. Ох, и наломали мы дров!

— По-твоему, охотились на подставленного?

— Во всяком случае, не на того, на кого надо.

— Считаешь, самого Лапина надо было убирать? Нет, Глеб, пусть он и беспределыцик, но я на беспредел пойти не могу. И не потому, что я такой уж законник, а потому, что он мент. Завалим, и такое начнется, что его беспредел детской веселухой покажется.

— Ты считаешь, что нынешний беспредел — Лапинский?

— А ты не помнишь, что он тогда на стрелке пообещал?

— Не знаю, не знаю. Думаю, что битва при Калке — не по его весьма ограниченным возможностям. Но об этом попозже. А сейчас надо решать с фирмой «Спи спокойно». Прямая ниточка к нам.

— К тебе, Глебушка, к тебе.

— А от меня к тебе.

— Ликвидировать — это, по-твоему, как?

— Так, чтобы никого из фирмы в живых не осталось.

— Мягкий интеллигент, а никого не жалеешь.

— Я себя жалею. И тебя.

— А закадыку своего, адвокатишку этого, Серегу?

— Он в растерянности, Чабан. И поэтому не под контролем.

— Значит, сдаешь другана. Тогда все на мазу.

— Что-нибудь уже надумал?

— Чесать репу — это твое занятие. А я прикину.

— Надо спешить, Чабан.

— Поспешишь — людей насмешишь, Глеб Станиславович, — со значением, после «Чабана», обозначил имя, отчество собеседника Егорыч.

— Извини, Алексей Егорыч. Я полагал, что с погонялой уважительнее.

— С погонялой! И что вас, интеллигентов, к месту и ни к месту на феню тянет?

— Игра, Алексей Егорыч. Так как же?

— Ты ведь и своего приварка лишишься.

— Приварок, лавандер, подъем — будто нищие, доходы считаем, обираем сердобольных и наивных и считаем по копейке. Заунывно и без куража.

— Твой кураж-то в чем?

— Игра, Алексей Егорыч. Игра с людьми, игра людьми. Выигрывает самый умный и самый изобретательный.

— Как ты.

— Как я. Иначе бы и не играл. И хватит о лавэ. Нечего прибедняться. Худо-бедно на наркотическом толкуне мы монополисты. Главное: фирма «Спи спокойно» должна заснуть вечным сном. Пока мы тут порожняк гоняли, ты, как я понимаю, все прикинул. Что решил?

— Есть у меня один планчик, Глебушка.

* * *

Видимо, полюбилось это местечко Карику и Ольге. Они мирно сидели за столиком, чинно прихлебывали кофеек и о чем— то разговаривали. Кофейня эта — на просвет, сугубо стеклянная, и Василий, стоя у одноместных будочек платного сортира (как бы в очереди), мог спокойно наблюдать за этой беседой.

А там допили кофеек, мило улыбнулись друг другу, и Карик, попрощавшись, покинул заведение. Василий увидел, как он исчез в дверях метрополитена, и перевел взгляд на кофейню, на Ольгу. Та не собиралась уходить: подошла к стойке, снабдилась еще одной чашечкой и пристроилась к столику— стояку. Василий в легком раздражении машинально хлопнул ладонью по железной стенке бундесрата.

— Гражданин, если так невтерпеж, проходите без очереди, вон кабина освободилась, — смилостивилась сортирная ключница.

Василий развернулся и направился в кофейню. Сзади захихикали две девицы, стоявшие в очереди. Но входить в кофейню уже не надо было: на высокой приступочке его встречала Ольга.

— Заждался, Василек? — спросила она участливо.

— Ужимки и прыжки! Ужимки и прыжки! Без этого нельзя?

— Не поняла. О чем это ты?

Не до словесной перестрелки было Василию.

— Ладно. Проехали. И нечего тут светиться. Пошли.

Они устьем Комсомольского проспекта шли мимо строя магазинчиков.

— Тебе это сразу передать? — Ольга на ходу снимала с плеч рюкзачок.

— В машине. А сейчас давай подробности.

— Он в полном кобзоне. Кофемолит, что на лягушку с икрой вышел и теперь ему любой наш заказ — с полпинка.

— Остынь, Оля. И посмотри внимательнее: это я, Вася, а не шенопал Карик. Со мной можно по-русски.

— Шенопал — это по-русски? — невинно поинтересовалась Оля.

— Ты ему заказ сделала?

— Он сам предложил. На сто тысяч с их серьезной скидкой.

— Ого! Скорее всего, это выход на коренного.

— Соглашаться? Я взяла сутки на размышление. Завтра я опять с ним встречаюсь.

— Скажешь, что товар анализ не прошел. И проси еще сутки.

Они подошли к торговому центру с удивительным названием «Азбука вкуса», где была автомобильная стоянка, на которой их ждал неприметный «фольксваген». Уселись на переднем сиденье, и она, сняв с плеч рюкзак, передала ему сверток. Он небрежно кинул его в бардачок и, возвращая руку на баранку, попутно погладил ее коленку. Сказал, включая мотор:

— Ты давно меня не навещала, Оля, — просяще сказал.

— Ты давно меня не приглашал, Вася, — насмешливо ответила она.

— Ко мне, да? — обрадовался он.

— Сегодня не получится. Жду гостей.

— Может, гостя?

— Да ты ревнивый!

— Я не ревнивый, я информированный. Сегодня днем на твоей «хонде» прибыл Дмитрий Колосов. Он твой гость?

— Дима подгонит «хонду» к половине двенадцатого.

— В двадцать три тридцать, — поправил ее Василий. Глянул на часы: — Так поздно для того, чтобы сразу от «хонды» — в койку?

— По-моему, ты пошляк, Вася.

— Извини. Поехали? Я тебя прямо к «хонде» доставлю.

Она открыла дверцу, нацепила рюкзачок на спину.

— Я лучше на метро.

— Почему же это лучше?

— Не хочу, чтобы ты наделал глупостей.

Он ухватил ее за лямки рюкзачка, чтобы не ушла, чтобы успеть высказаться:

— У меня, кроме тебя, в жизни никого нет. Что мне сделать, чтобы вновь завоевать тебя?

— Не завоевывать, — она бегло поцеловала его в щеку и выпрыгнула на асфальт. Склонилась, чтобы увидеть его глаза, улыбнулась: — Завоеватели не пользуются любовью у завоеванных. Будь здоров, Василий.

* * *

Дима, полуприсев сбоку на сиденье «хонды», смотрел, как, свернув в переулок из-за угла, на полурыси приближалась к подъезду Ольга. Дима был в стороне, в тени от козырька соседнего крыльца. Со стороны и смотрел. Ольга дорысила до своей двери, растерянно огляделась. Глаз-алмаз сразу же просек тусклое сиянье «хонды».

— Ты чего спрятался? — спросила она недовольно.

— Тебя боюсь, — непонятно даже для себя ответил Дима. Но она поняла. По-своему:

— Агрегат, что ли, покорежил?

— Держи свой агрегат! — предложил он и ловко толкнул мотоцикл, который покатил прямо на нее. Она еле успела увернуться и перехватить «хонду» за рога. Дима оказался рядом почти одновременно с агрегатом и деловито поцеловал Ольгу в щеку.

— Байк подкинул, чтобы я не сопротивлялась? — осведомилась она.

— А ты хотела сопротивляться?

— Да надо вроде для проформы. — Она притянула рукой его за ухо и поцеловала. Тоже в щеку. — Могу в гости пригласить, но предупреждаю: олды в дупле.

— И разговаривать надо будет?!

— Еще как! Они профессиональные собеседники.

— Тогда расстанемся друзьями. Давай я машину в подъезд загоню.

— Слушай, покатай меня! — вдруг осенило Ольгу. — Или я тебя. По открытой скорости соскучилась.

— Я, — твердо решил Дима. — Ты без шлемака.

— Поехали, — приказала Ольга и влезла на заднее сиденье.

— Куда?

— Куда глаза глядят.

— А куда глядят твои глаза?

— Стоп, — грустно сказала она. — Этот разговор я уже проходила.

Уселись, и «хонда» тронулась. Пользуясь малой пока еще скоростью, он смог спросить, не оборачиваясь:

— Так все же куда, девушка без адреса?

— Все же ко мне в гости, — сказала ему в ухо.

— Не врубинштейн.

— Фазер-мазер — с дачи, мы — на дачу.

— Гости съезжались на дачу! — заблажил Дима и дал настоящую скорость.

От Остоженки через Пречистенку и Гагаринский к Сивцеву Вражку, поворот — и свободным уже Садовым. Когда по ее указанию на Сухаревке сделали разворот на сто восемьдесят градусов, он крикнул:

— Опять Ярославское! Далеко?!

— Чуть ближе Ярославля.

— Тогда держись!

Промелькнул Крестовский мост, потом мост над железной дорогой у Северянина, миновали МКАД. За Королевым на путепроводе она подсказала:

— Сразу направо.

Первый городок, второй городок, шлагбаум, Клязьма, и пошли старинные дачные места. На пятачке у Новых горок «хонда» замерла. Освещенная тремя фонарями площадь была началом зеленых улочек, расходившихся во все стороны.

— Теперь пешком метров триста, — распорядилась Ольга.

— Почему пешком-то?

— Чтобы соседи не заметили. Они мою нравственность блюдут. Чуть что — сразу родителям по телефону: мол, дочка-то ваша, а?

Ольга открыла калитку, и они бесшумно вкатили «хонду» на участок. Советских времен еще, но вполне ухоженная деревянная дача. Ольга открыла дверь. Вошли. Тьма.

— Электричество тоже включать не будем? — почему-то шепотом спросил Дима.

Из черного коридора — в серый каминный зальчик. Здесь еле светились окна. Ольга задернула занавески, на ощупь добралась до каминной полки и чиркнула спичкой. На полке стоял канделябр с пятью свечами. Спички не хватило, пришлось зажигать еще одну. Поочередно маленькими огоньками загорались свечи. Ольга поставила канделябр на пол и принялась разжигать камин, в котором складным маленьким колодцем уже были уложены березовые полешки.

— Зачем камин? Тепло же! — удивился Дима.

— Эх ты, практичный провинциал! — осудила его Ольга и вытянула задвижку.

Камин потихоньку разгорался. Она поставила канделябр на журнальный стол. Колеблющееся полыхание костерка, желтое пятиголовое пламя свечей — мир иной, мир четвертого измерения.

— Красиво, — признал Дима.

— Подожди, пойду на кухню, выпить что-нибудь поищу. У отца всегда есть.

— Пьющий, что ли? — бестактно поинтересовался Дима.

— У пьющих как раз ничего нет.

За журнальным столиком пили стаканами нечто черно-красное из фигурной бутылки с этикеткой «Черри-бренди».

— Отец не заругается? Напиток-то дорогой, — обеспокоился Дима.

— Тоже мне дегустант! — презрела его Ольга. — Напиток этот — самопальная вишневая наливка из ягод нашего сада, гордость предков.

— Вкусно, — одобрил он.

— Расскажи, что с тобой было, Дима, — попросила Ольга.

— Нет.

— Почему?

— Потому что противно станет и тебе, и мне.

— Так худо было?

— Противно. Я сказал: противно. — Он поднялся из-за столика, подошел к камину, присел на корточки посмотреть, как перескакивают на черно-багровых полешках сине-желтые проворные огненные язычки. Она подобралась сзади, положила ладони ему на плечи. Он склонил голову и щекой потерся об ее руку. — А сейчас мне хорошо!

— Давай потанцуем, — предложила она.

— А музыка? — он обернулся, улыбнулся, встал.

— В запыленной пачке старых писем мне случайно встретилось одно… — тихо напела она. Он целомудренно приобнял ее за талию, и они, сонно переступая, вошли в танго. — Где строка, похожая на бисер, расплылась в лиловое пятно…

— Что же мы тогда не поделили, разорвав любви живую нить? — продолжил он.

— Вспомнил наш первый вечер, да? — еле слышно спросила Ольга. Видимо, музыка где-то там звучала для них, и они продолжали танцевать без пения.

— Я его не забывал никогда, — столь же тихо ответил он.

В танце она осторожно расстегнула на нем рубашку до пупа и виском, щекой, пульсирующей шеей прижалась к его груди. Поплыла, бабенка, поплыла. Он потерся подбородком о ее макушку и глухо сказал:

— В Ярославле я от полной безнадеги с проституткой переспал.

Она отшатнулась от него и, глядя бешеными глазами, спросила шипяще:

— Ты зачем об этом сказал? Зачем?

— Ну, мало ли что… — обреченно промямлил он.

Она кулачком колотила по каминной полке и кричала, не боясь соседей:

— Дурак! Дурак! Дурак!

Он отошел к журнальному столику, налил себе полный стакан, не отрываясь, выпил до дна и, глядя в стену, твердо довел до сведения:

— Я не имел права не сказать об этом, — покосился на нее. Ольга уже сидела в кресле и тихо плакала. — Пойду я, Оля, а?

Она высморкалась в неизвестно откуда появившийся платочек, им же промокнула глаза и сухо спросила:

— Куда это?

— Куда глаза глядят, — ответил ее словами Дима и чуть улыбнулся. Тоскливо. И она, шмыгнув носом и глубоко вздохнув, улыбнулась, встала и подошла к нему.

— Господи, ну почему ты такой балда? Боишься меня СПИДом заразить? Так знай, проститутки — самый берегущийся от этого дела и предусмотрительный народ. — Она обняла его за шею и бесповоротно прижалась к нему. — Уж скорее я тебя заражу.

— Заражай, — счастливо согласился он и как следует поцеловал ее. В губы, в десны, в зубы, в рот. Замерли. Потом она задохнулась, оторвалась на мгновение, чтобы радостно сообщить:

— Уже один разок заразила. Ты что, забыл?

* * *

Александр Иванович в сопровождении безукоризненного клерка, который вез его чемодан на колесиках, шел по суперперрону Казанского вокзала.

— Минуточку, — попросил он клерка. — Я на ходу по телефону разговаривать не умею. — И остановился. Остановился и клерк. Александр Иванович набрал, неумело тыча пальцем в мини-кнопки, номер на мобильнике. — Жорик? Здоров, это я… Да нет, не надо, меня встретили, Ванька все предусмотрел. А ты куда едешь-то?… В свою конуру? И когда будешь? Ну и я через пятнадцать минут там буду… Не так чтобы очень срочно, но есть о чем поговорить именно сейчас.

Представительский «мерседес», миновав магазин «Руслан» и кинотеатр «Стрела», остановился у арки дореволюционного жилого дома. Александр Иванович, кряхтя, выпростался из чудо-машины. Рядом оказался услужливый клерк, который поспешно извлек чемодан.

— Я вам помогу, Александр Иванович.

— Да езжай, езжай. Здесь я уже и сам как-нибудь управлюсь.

Александр Иванович, проводив взглядом «мерседес», направился к арке, волоча за собой чемодан. В арке его пропустили трое элегантных молодых людей. Они вежливо подождали, когда он прокатит мимо свой чемодан.

В глухом дворе находилась пристройка, в прошлом, скорее всего, дворницкая, у двери которой висела табличка «Сырцов Г.П. Консультант по правовым вопросам». Дверь была приоткрыта. Александр Иванович миновал предбанник и, подойдя собственно к офису, увидел на полу перед дверью распростертое тело. Тело консультанта по правовым вопросам Сырцова Г.П.