Дима очнулся. Две пары тяжелых башмаков упирались ему в грудь и живот. Он поднял глаза, чтобы сориентироваться. Увидел окна объемистого «лендровера» и услышал звук мотора. Он и башмаки ехали в автомобиле.

— Оклемался, алтух из Зажопинска? — живо поинтересовался сверху плебейский тенор. И уже не Диме: — Горбунок, пионер проснулся.

— В умат, — удовлетворенно заметил жлобский баритон. — Как раз к месту подъезжаем.

— Какое место? — удивился тенор. — До биржи еще километров сто!

— Я сначала сам с ним поговорю.

— Сам-то, говорят, не ты. Но как знаешь. Здесь твой верх.

«Лендровер» в сопровождении двух «жигулей» (один из них — переобутая Димина «копейка») свернули с узкого асфальта на грунт. Остановились на тихой полянке. Первым из «лендровера» выпрыгнул Горбунок, он же следователь по особо важным делам Конев, и, оглядев полянку, позвал сидевших в машинах:

— Вываливай, братки!

Братки вывалили. Четверо, не считая самого Горбунка. Разболтанно ловкий тенор из «лендровера» поинтересовался:

— И его?

— А как же, — подтвердил свои намерения Горбунок. — И пару дудок на всякий случай прихватите.

Двое из «десятки» извлекли пару укороченных «Калашниковых», а двое из «лендровера» вытащили Диму и бросили на траву лицом вниз.

— Поставить? — спросил тенор.

— Я сам, — глухо сказал Дима.

— А сможешь? — удивился Горбунок.

Дима ответил своим знаменитым:

— Я все могу, — и приступил к обещанному. Руки были закованы за спиной, поэтому он для начала уперся лбом в землю, подтянул ноги к животу, поднялся на колени и наконец тяжело встал. Его слегка пошатывало.

— Лажово тебе, детка? — позлорадствовал Горбунок.

— А тебе от этого кайфово, портяночник? — хмуро ответил Дима.

— Разговорчивый. Тогда быстренько: по чьим рельсам паровозиком с нашими вагонами бегаешь? — Горбунок распалялся: — Говори, сучонок, на кого позвонок гнешь?!

— Я бы тебе согнул, да руки заняты.

— Еще и веселуху гонишь, мерзлота?! Всю авторитетную братву под ментовские стволы подвел и лыбишься?!

— Не всех. Ты вот остался.

— Да я твою шкуру на ремни пущу, шняга!

— Горбунок, — предостерег тенор, но не был услышан. Пугающе обнажив зубы и неизвестно откуда достав нож, Горбунок, полуприсев, медленно пошел на Диму. То ли забыл, то ли не знал, что перед ним каратист. Стремительный взмах правой ноги и удар подъемом по подбородку и челюсти. С хрустом. Горбунка откинуло метра на три, и он отключился.

А потом — бепорядочная, жестокая и мерзкая мочиловка без предела.

Еще одного Дима успел уложить, но тенор спиной кинулся ему под ноги, кто-то прыгнул сзади, и он упал. Били ногами, пока не утомились. А утомившись, тенор вспомнил:

— Горбунок-то там как?

Братва дружно обернулась, Горбунок сидел на траве и обеими руками поддерживал деформированную и сильно увеличенную левую часть своего лица.

— Живой? — поинтересовался тенор. В ответ Горбунок скорбно и шепеляво сказал:

— Вяжите его. И в машину, — посмотрел за спины братвы и инстинктивно начал шарить правой рукой по траве — искал нож. Все обернулись. Но было поздно: уже стоявший на ногах Дима нанес свой сокрушающий удар тенору. В пах. Опять безобразная свалка. Дима поднимался и падал. Его били уже не просто с уголовной жестокостью, его били со звериной ненавистью. В последний раз Дима сумел только подняться на колени. И тогда ополоумевший от боли и ярости тенор стволом автомата с размахом, как топором, ударил его по голове. Дима упал лицом в траву.

Братва притихла, глядя на неподвижное тело.

— Знаешь, что ты сотворил, Чика? — спросил Горбунок.

— Может, живой? — тоскливо, без надежды пролепетал тенор Чика.

Водила «лендровера», здоровенный, слегка медлительный мужик, перевернул Дмитрия на спину, склонился над ним, приподнял веко и сообщил:

— Навсегда зажмурился фраерок.

Изуродованный Горбунок оглядел всех и задал еще один риторический вопрос:

— Что делать будем, гасилыцики хреновы?

— Закопать его, и дело с концом! — нервически выкрикнул Чика.

— Ну, закопали. А кто за жмура ответит?

— Ты у нас верх, ты и отвечаешь.

— И ты, Чика. Ты же его опустил. Все замазаны, всем и отвечать.

Горбунок опять оглядел всех:

— Как отмазаться, пацаны?

Здоровенный водила неспешно заговорил:

— Жбанить мозги нашим верхним — тухлое дело. Никакой наш загруз не пройдет. Обязательно проверят.

— Это мы знаем, Сундук, — перебил медлительного водилу Горбунок. — Давай в тему, если мыслишка имеется.

— Когда сюда ехали, я накнокал на повороте приличный обрывчик. В общем, вырвался он у нас полуживой, потому как сопротивлялся, и — с обрыва в реку. Хотели спасти, но не успели — утонул. Ну и пустили его по течению.

…Двое под руки вытащили из «лендровера» бескостное, ускользающее из рук тело.

Раскачали и швырнули с невысокого обрыва. Из темноты донесся всплеск.

— Поплыл служивый, — констатировал Сундук. И Горбунку: — А теперь нам куда, Горбунок?

— А теперь обратно в Ярославль. Проверим, не ищет ли его кто вместе с нами. Может, связника определим.

* * *

…Шустрый стюард в положенной ему белой кацавейке, играя подносом, явился к ним, как посланец волхвов. Дарами волхвов были тяжелые стаканы с разноцветным замысловатым пойлом. Не по правилам, конечно, но стюард предложил первый стакан не гостям, а хозяину. Иван Александрович со стаканом в руке умильно глянул на гостей. Что наметил, то и осуществил: все четверо были в белых портках и лихих фуражках. Четверка сильно пожилых капитанов.

— Сопьемся, Ванька! — беря стакан, укорил хозяина могучий старикан.

— Ты сопьешься, Санек, — возразил Захар Захарович. — Я вот-вот сойду, Жозя с присущей ему еврейской хитростью прикроется язвой желудка, и останешься наедине с постоянным стаканом один ты.

— А он? — старикан Санек кивнул на хозяина.

— Легенда МУРа! Первый сыскарь страны! — саркастически воскликнул прозорливый Захар. — Ты что, не понимаешь, почему именно ему первому предлагают поднос? Чтобы он стаканы не перепутал. Он же водичку хлебает и еще морщится, артист погорелого театра.

— Помолчи, Захар, — не возражая, попросил Иван Александрович. — Лучше смотри: красота-то какая! — он взял со стола переговорник и распорядился: — Кэп, если можно, вдоль города, туда и обратно. И после этого пристаем.

Противоестественная для Волги своей европейской щеголеватостью яхта, сбавив ход, медленно шла вдоль высокого берега, на котором раскинулся родной Димин город. Действительно, красота: зеленый обрыв, на который забрались стародавние домики, бело-желтые особнячки на набережной, а по самому верху — березовые рощи и церковные купола среди дерев.

— Действительно, красота! — согласился старикан Саня. — Переехать сюда, что ли, умирать в покое и благости, а, старички?

— Покой нам только снится. Нет мира под оливами, — двумя цитатами отозвался Жозя.

— Переезжай! — чуть ли не потребовал Иван Александрович. — Переезжай, пока не поздно!

— Пока не поздно… — проворчал Саня. — Пока не сдох, так тебя понимать?

— Не так! — азартно завелся Иван Александрович и, не объяснив, почему не так, выпростался из стильного палубного креслица и решительно прошел на нос корабля. Стоял неподвижно эдаким впередсмотрящим, пока яхта не развернулась и не направилась в обратный путь к частному причалу. За его спиной велся разговор.

— Царь Петр, — съехидничал Саня. — На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн.

— Если бы пустынных, — не согласился Захар. — Он скорее капитан Кук, первооткрыватель Австралии, перед первой встречей с аборигенами.

Царь Петр, он же капитан Кук, естественно, слышал эти речи, которые и произносились, чтобы он слышал. Обернулся к говорившим:

— Как говорил давно ушедший от нас друг Эдик, ты прав и ты прав.

— То есть ты и царь Петр, и капитан Кук одновременно? — потребовал уточнений Жозя.

— Именно я открыл этот край, как Кук, и построю здесь город, как Петр.

— Этот город уже построили до тебя. Лет пятьсот тому назад, — напомнил Захар.

— Помнишь старый анекдот про доктора, который говорит пациентке: «Этот ваш ребенок полное дерьмо. Раздевайтесь, раздевайтесь, будем делать другого». Будем делать другой город, российский Лас-Вегас…

— России только Лас-Вегаса и не хватало… — ворчливо перебил Саня.

— Стереотипы совкового пошляка! — рявкнул Иван Александрович. — Ах, гнездо разврата, ах, царство мафии, ах, капиталистическая обираловка! Хренотень все это. Лас-Вегас — праздник. Раскрепощение, свобода, радость и забытье, столь необходимые современному замороченному индивидууму. Музыка, спорт, игра и блеск талантов вокруг тебя, и ты талантлив, талантлив хотя бы несколько дней, живя в роскошных отелях, общаясь с прекрасными дамами, позволяя себе все, что хочешь. Здесь, на этом берегу, будет это! Каскадные гостиницы, ступенями этажей спускающиеся к Волге, вон на том холме концертный зал, там, вон там, в овраге — крытый сад с ресторанами и кафе…

— И это будет функционировать три месяца, — вставил Жозя. — Июнь, июль и август — и все, конец волжским красотам. Химера, Ваня.

— Что ты понимаешь! Золотая осень, а потом зима. По крутым обрывам слаломные лыжные трассы, трамплин на той стороне малой речки, неохватный каток на естественном волжском льду, санные тройки с бубенцами, тулупы, валенки, ушанки. — Иван сделал паузу, чтобы передохнуть, и эту паузу стихотворно заполнил Захар:

— Откуда это? — быстро спросил Иван.

— Кузьмин, Ваня, Кузьмин. А еще говорил, что любишь Серебряный век.

— Это четверостишье будет зимой встречать всех приезжающих сюда!

— Ты, конечно, богатый, Иван, но не до такой же степени, — попытался охладить его Саня.

— Я не только богатый. Я еще и умный.

— Западные инвестиции? — догадался Жозя. — Считаешь, придут?

— А куда им деваться? Через пять-шесть лет этот город будет самым модным в Европе.

— Сколько тебе лет, Ваня? — невинно поинтересовался Захар.

— Не знаю. Не считал, — злобно огрызнулся Иван Александрович. Настроение испортилось, и он отошел к борту смотреть, как причаливает его яхта.

Настроение улучшилось, только когда они вчетвером шли по главной улице города — набережной. Иваном Александровичем опять овладел азарт созидания. Он останавливался у запущенных особняков, прикидывал, что с ними можно сделать, восхищался булыжными каменками, задирал голову, махал руками, рассказывая, что здесь будет в ближайшие пять лет.

Выпили по кружке пива под тентом и с чувством исполненного долга отправились в обратный путь.

Они не торопясь шли мимо актерского пансионата, когда с верхней площадки лестницы, на которой совсем недавно таился Мосол, донесся хорошо поставленный актерский голос:

— Захарушка!

Наверху стояла ухоженная старческая пара: он — высокий, худой, с орлиным профилем, видимо, из трагиков, она — круглая лицом и телом, скорее всего, на пенсии и поэтому в настоящее время без амплуа.

— Бахметьевы! Родные мои! — с теми же театральными интонациями отозвался Захар. Он живчиком взлетел по лестнице, расцеловался с Бахметьевой и Бахметьевым, обернулся к оставшейся внизу троице и сообщил: — Старые друзья. Вы, братцы, идите. Я через часок к вам присоединюсь.

Троица двинулась дальше. Миновали спасательную станцию. Потом городской пляж, по которому бегали и орали еще редкие пацаны. По дороге навстречу троице приближалась еще одна пара: она — юная, загорелая, стройная, с сильными руками и ногами — амазонка в маечке и шортах, он — высокий, широкоплечий, с могучей шеей, решительным подбородком, безукоризненным пробором. Когда они были метрах в двадцати, Иван Александрович радостно оценил:

— Хороши. Вот таких надо уговаривать, чтобы размножались для пользы России.

Поравнялись. Супермен с безукоризненным пробором встретился взглядом с Саней. Разошлись. Саня сказал Ивану и Жозе:

— Вы идите. Я вас догоню.

Они и пошли, изредка оглядываясь. А роскошная пара дождалась Саню.

— Знакомьтесь, Александр Иванович. Это Аня. Она мне очень помогла, — сказал Сырцов. Саня, он же Александр Иванович, склонил голову и улыбнулся:

— А Иван уже вас поженил.

Аня слегка смутилась от его старческой непосредственности. Сырцов ее успокоил:

— Все нормалек, Анюта. Это патриархи так шутят.

— Что, здесь концы? — без преамбул спросил Александр Иванович.

— Он отсюда родом и был здесь пять дней назад при весьма странных обстоятельствах. Мы с Анютой только что осмотрели одно место, где его встретили с двух сторон. Головоломка.

— Поподробнее нельзя? — потребовал Александр Иванович.

— Я же говорю — головоломка. И нам с вами в Москве придется сильно шевелить извилинами, чтобы ее разгадать. А сейчас некогда, Александр Иванович. Прямо отсюда — на колеса и в Ярославль. Боюсь опоздать. Ох, боюсь опоздать!

— Тогда до скорого, — Александр Иванович мило раскланялся.

— Кто такой? — спросил Иван Александрович, когда Саня догнал их.

— Детектив, мой ученик, который ищет Дмитрия Колосова.

— Сырцов, кажется? Так какого худенького он с девицами прохлаждается?

— Здесь концы, Ваня.

— Ишь ты! Интересно! Дай-ка я с ним поговорю. — Иван Александрович кинулся было догонять, но был остановлен твердой рукой Александра Ивановича.

— Прости, Ваня, но разве ты с ним договаривался?

— Ирина, я — какая разница? Нет, я с ним все-таки поговорю! — он опять рванулся и опять был остановлен. Теперь дружескими объятиями.

— А он тебя пошлет далеко-далеко.

— И не испугается? — удивился Иван Александрович.

— Он меня не боится, а уж тебя…

— Много о себе понимаешь. — Иван малость поостыл. — Ну, пошли тогда.

* * *

Встретились не на дискотеке, как в прошлый раз, а в симпатичной кофейне, что рядом с метро «Парк культуры». Сегодня ждал чернявый молодой человек. Оттопыря мизинец, хлебал кофе из маленькой чашечки. Ольга уселась на стул и сразу, без приветствий, потребовала:

— Ну? У меня все на клюшке.

— Сразу по полной программе. Отдохни, кофейку попей.

— Некогда, Карик. Мы же подписались. Я жду. Бобы за товар рядом. Кило подогрева, и они твои.

— Товара со мной нет, Леля, — признался Карик.

— Очко, что ли, заиграло? Зря. Не надо тебе бояться. Пока.

— Да не боюсь я! Просто не успел.

— У тебя времени было выше головы.

— Понимаешь, мой основной поставщик накрылся зонтиком. Я думал поначалу, что он слегка динамит, но потом всерьез побеседовал с его стояками. И те в недоумении. Говорят, как отбыл в Ебург к началу своей цепочки, так и стерся без концов. Сейчас по малым сусекам мету.

— Не пойдет, Карик. Полову от гнилых шанопалов не приму. Это не товар, это шелуха. Прямой постав от поставщика, и не иначе.

— Я же сказал: стерся поставщик, стерся!

— Ищи другого. В крайнем случае к конкурентам обратись.

— Когда-то еще я к ним подход найду.

— Через пять дней, — твердо решила Ольга. — За пять дней ты должен в любом случае обернуться.

— Нереально.

— Что ж, тогда возникает другая реальность. — Ольга резко встала, отошла к стойке, дождалась чашечки кофе, вернулась с ней, села, сделала первый глоток.

— Не врубился насчет реальности, — признался Карик.

— Кисло тебе станет, Карик.

— Не пугай. Я не из пугливых.

Ольга допила кофе, грустно посмотрела на него, тихо призналась:

— А я из пугливых. Потому что знаю, чего бояться. Под мое слово сделка с оговоренными сроками. Если что — абзац не только тебе, но и мне.

— На кого ты арбайтишь, Леля?

— Лучше не скажу.

— Кому лучше?

— И тебе, и мне. Расстарайся, Карик, а? У нас с тобой только пять дней.

* * *

В дверях ухоженного гаража возник Федор и спросил у Сыр— цова, возившегося с красавицей «хондой»:

— Насмотрелся на красотку?

— Занятная девушка, занятная, — Сырцов прощально похлопал мотоцикл по сиденью, как девушку по заду. — Освободился?

— Отпросился, — поправил Федор.

— Тогда поехали.

Ехали по ярославским улицам на джипе Сырцова.

— Что мне с ней делать, Жора? — задал мучивший его вопрос Федор. — Хозяйке отогнать?

— Подождем немного, Федя.

— Ты думаешь, с Димой худое случилось?

— Ничего я не думаю, потому что ничего не знаю.

— Но ты о чем-то догадываешься. Догадываешься!

— Рано дергаешься, Федя. Теперь куда?

— Второй поворот направо. Улица Жданова. Не знаю, как она теперь называется.

— Как когда-то называлась, — поправил Сырцов.

Джип подъехал к весьма приличному новострою и остановился на противоположной стороне улицы. Как раз напротив нужного подъезда.

— Иди и поговори с ней по домофону, если она дома, — распорядился Сырцов.

— О чем? — спросил Федор.

— И этому тебя учить. Ну, забыл Дима у нее какую-то вещь…

— Какую?

— Подштанники, едрена вошь! Записную книжку. Иди, иди.

— А если ее дома нет?

— Тогда совсем хорошо.

Федор набрал номер квартиры и долго слушал гудки. Никто не отзывался. Вернулся, доложил:

— Никого там нету.

— Понял, Федя. Извини, отвезти тебя обратно не могу. Мне бы ее не пропустить.

— Да что уж! Отсюда до работы десять минут пешком. — Федя повернулся уходить, но вдруг остановился. — Я на тебя надеюсь, Жора.

Груженная пластиковыми пакетами, Люся подъехала на леваке. Долго копалась в сумочке, ища ключи, нашла, открыла дверь и, подхватив пакеты, исчезла в подъезде.

Сырцов ждал. К подъезду подошел солидный господин и, не доставая ключей, набрал код. Дверь отворилась. Еще подождав, Сырцов направился к подъезду. Уверенно повторил набор и проник в помещение. По лестнице поднялся на второй этаж. Постоял у нужной двери, прислушался. Тишина. Он осмотрел замки — типовые. Достал из кармана куртки связку отмычек, без колебаний выбрал нужную. Недолго повозился, и вот он, щелчок. Тронул дверь, и она открылась.

* * *

Из ванной комнаты доносился дождевой звук душа. Сырцов бесшумно обследовал квартиру. Заглянул на кухню. На столе стояли пакеты. В одном — обильный набор хорошей пищи, в другом — бутылка виски, бутылка коньяка «Эннеси», разнообразная водичка. Прошел в столовую-кабинет. Ничего интересного. И устроился на прикроватном пуфике в спальне. Точно знал, что после ванны девица Люся проследует к зеркалу шкафа-купе во всю стену. В ожидании занялся делом: изучал содержимое сумочки, прихваченной из кухни. Веселый дамский кавардак. А вот в портмоне, в особом отделении, фотография, с которой на Сырцова глянул Дмитрий Колосов. Уложил все как было, зашвырнул сумочку на кровать.

В небрежно наброшенном на голые плечи халатике, на ходу вытирая махровым полотенцем голову, Люся, не глядя, автоматом проследовала к зеркалу. Стащила с головы полотенце и увидела в зеркале странную пару: себя и раскрепощенно сидящего на пуфике незнакомца. В зеркале же встретилась со взглядом злодея и смогла вымолвить только:

— Я… я, — и стала оседать на ковер. Сырцов встал с пуфика, подошел к ней, помог подняться. Сказал:

— Запахнись. Не искушай меня без нужды. А главное — не ори.

Она почему-то прикрылась полотенцем и, естественно, заплакала, сморщив личико.

— Успокойся, и поговорим.

— Все забирайте, все-все! Только не бейте меня!

Он отбросил полотенце, запахнул на ней халатик, перевязал пояском. Она в ужасе, неотрывно глядя в его непонятные глаза, дрожала.

— Да не дрожи ты! Бить я тебя не собираюсь. — Он слегка толкнул ее ладонью в плечо, и она утрюхалась на край кровати. — Не рыпайся и отвечай на мои вопросы.

— Какие вопросы, какие вопросы? — растерянно лепетала Люся.

— Прямые. Которые я тебе задам. Вопрос первый: кто тебе велел приручить Дмитрия Колосова? Кормилец?

— Не знаю никакого Дмитрия Колосова! — запричитала она.

— Я сказал, не ори, — поморщился Сырцов. — Дима Колосов — это тот, чья фотка хранится у тебя в сумочке.

Люся постепенно приходила в себя. Тихонько высморкалась в полу халатика, поморгала глазками и как бы обрадованно вспомнила:

— Ах, Димочка! Ну, конечно, Димочка! Совсем спятила со страху. Никто меня не заставлял. Я сама сняла его на плешке.

— А ты что, проститутка? — поинтересовался Сырцов.

— Я телефонная Барби. А Дима мне понравился, вот и сняла мальчика.

— И ты ему, видно, понравилась, раз фотографию подарил.

— Ага. Подарил и сказал, что мечтает со мной встретиться еще.

Сырцов открыл сумочку, достал карточку, демонстративно осмотрел ее со всех сторон.

— А где дарственная надпись? «Люби меня, как я тебя, и будем вечные друзья». А?

— Нету. Ну и что? Он мне без надписи подарил.

Сырцов с некоторым даже восхищением смотрел на нее.

— Быстро же ты оклемалась, и сразу мульку гнать…

— Я не вру, я, ей-богу, не вру!

— Ей-богу. Постыдилась бы имя Божье трепать. Так вот, моя Люсенька, только простодушный Дмитрий, которому при его фигуре и фейсе любая девица счастлива дать с первого раза, мог принять тебя за раскладушку с бульвара, при такой-то квартире. Теперь я не спрашиваю, кто тебе велел с ним познакомиться, теперь я задам вопрос попроще: кто тебя содержит?

— Никто меня не содержит! Я сама себя содержу. Я работаю. На заводе работаю. Могу пропуск показать! — чтобы показать пропуск, она схватила сумочку, лежащую на кровати. Порылась недолго и вдруг, швырнув сумочку Сырцову в лицо, рванулась к двери, заорав пронзительно:

— Помогите!

И не такое видывал Георгий Сырцов. Широко шагнув, он носком ботинка легко ударил по взлетевшей в беге пятке. Люся, споткнувшись о свою же ногу, рухнула на паркет.

— Я же предупреждал: не ори и не рыпайся, — сказал Сырцов, помогая ей встать.

Она поднялась и горестно сообщила:

— Коленку ушибла. Теперь синяк будет.

— Который оскорбит тонкие эстетические чувства твоего бобра. — Они вернулись в спальню, и он усадил ее на кровать. — Так кто же он?

— Ну, кто-кто! Мужик! — Люся энергично растирала свое пострадавшее колено.

— Старый?

— Пожилой. Сорок два ему.

— Чем занимается?

— Онанизмом! — огрызнулась Люся.

— Это когда ты ему по какой-то уважительной причине не даешь. Ну а в свободное от онанизма время чем увлечен? Бизнес, уголовщина?

— Все ярославские рынки его.

— И криминал, и бизнес, — понял Сырцов. — Из блатных?

— Откуда мне знать?

— По наколкам, Люся. Татушки у него где?

— На плечах. Вроде как погоны.

— Ого! Симпатичный клиент, с ним можно поговорить по-простому. Когда сегодня объявится?

— Он сегодня не придет.

— Опять пурга, — огорченно заметил Сырцов. — Поедуху с подливой, что ты приволокла, одной тебе не съесть и не выпить. Так когда?

— После двенадцати. Не раньше, — покорно ответила присмиревшая Люся. Сырцов глянул на свои наручные и констатировал с тоской:

— Почти три часа ждать.

— Тебя как звать, хулиган? — неожиданно спросила она.

— Георгием, — откликнулся Сырцов. Он опять сидел на пуфике, для удобства привалившись к стене.

— Георгий, Жорж, — забыв про ушибленную коленку, она бабочкой вспорхнула (полы халата разлетелись крыльями) и, развернувшись, показала все свои прелести. — Как проведем время, Жорж?

— Если ты считаешь, что мне надо тебя трахнуть, то трахну с удовольствием, — лениво сказал Сырцов. — Но учти, после трудов праведных я не задремлю, не отключусь и даже не расслаблюсь. Так что зря на это не надейся.

— Тогда в подкидного дурака сыграем, — она по кровати доползла до тумбочки, извлекла из ящика трепаную колоду карт и, по-турецки усевшись на ложе, быстренько сдала. Взяла свои и обрадовалась:

— У меня шестерка. Я хожу. — И бросила первую карту. Сырцов вдумчиво изучил свои картишки и стал отбиваться. Отбился, добрал из колоды и пошел. Теперь азартно отбивалась Люся. Не отбилась, пришлось принять.

— Дурында ты, дурында, — пожалел ее Сырцов.

— Еще не вечер. Ты тоже успеешь накушаться.

— Да я не о том, Люська. Что ж ты, когда Димку захомутала, фотку-то не порвала?

Она серьезно взглянула на него и серьезно ответила:

— Он мне очень понравился, Жора.

* * *

Сырцов стоял у окна и смотрел на ночную улицу. Редко мелькали негромкие автомобили и совсем редко — тихие прохожие, в основном молодые, парами. Наконец-то! К подъезду подкатил шестисотый «мерседес», из него не торопясь выпростался упитанный господин и, сказав что-то водиле, направился к дверям с уже приготовленными ключами. «Мерседес» уехал.

Сырцов, отойдя от окна, включил свет и сообщил Люсе, прикованной одними наручниками за две руки к отопительной батарее:

— Приехал. Пойду встречу.

Она гневно промычала залепленным ртом. Он, на всякий случай навертев на пистолет глушитель, направился к входной двери. Щелкнул замок, и дверь отворилась, слегка задев стоявшего у стены Сырцова. Упитанный господин с порога фальшиво и ласково осведомился:

— Небось уже спишь, моя мармеладка?

Вместо ответа его кинули в глубь коридора, приставили к затылку что-то устрашающе-холодное и только после этого ответили сзади, из-за спины:

— Она не спит. А ты можешь заснуть надолго, если попытаешься взбрыкнуть. Не оборачивайся и иди в спальню.

Господин слышал, как за его спиной захлопнулась дверь, но не обернулся и пошел в спальню. Вошел, увидел на полу безмолвную Люсю и остановился, опять же не оборачиваясь.

— Повернись, — приказал могучий мэн с пистолетом в одной руке и наручниками в другой. — Пожалею, спереди застегну. Руки. — Господин покорно протянул обе. Мэн с артистической ловкостью одной рукой защелкнул браслеты на обеих руках господина.

— Цветной? — подал голос господин.

— Разноцветный, — поправил его Сырцов. — Стреножить бы тебя не мешало, да уж поздно. Ну что, посушим фиксы, митрофан?

— Смотря о чем.

— О том, куда и кому ты Дмитрия Колосова сбыл.

— Не поймал тему. О чем это ты?

Коротко замахнувшись, Сырцов левой врезал в печень. Господина скрутило. Сырцов заботливо усадил его на кровать и подсказал:

— А теперь поймал. Да? — затем подошел к Люсе и резко сорвал пластырь с ее лица. — Скажи нам что-нибудь про Диму, Люсенька.

— Ой-ой-ой! — поблажила Люся. Отблажив, мрачно сказала почти басом: — Оба вы — козлы и говнюки. А Дима, как и я, дурачок, который вам, злодеям, в руки попал.

Заметив, что господин слегка отогрелся, Сырцов сказал:

— Тебе, как я понимаю, Колосов этот по желтому барабану. Но кому-то вплотную понадобился. Кому?

— Московские попросили охомутать фраерка.

— Попросили или придавили?

— А тебе-то какая разница? Ну, придавили.

— Что ты должен был для них начертить?

— И начертил. Отсмотрел и сдал, как подписывались.

— Кому и где?

— Мои пацаны его «копейку» верст за тридцать до Перееловки их команде передали.

— Для чего?

— Мне лучше не знать. Я и не знаю.

— Встань, — приказал Сырцов. Господин встал. Сырцов подвел его к батарее, надавив на плечи, усадил рядом с Люсей, отстегнул один наручник, перекинул его через трубу и снова застегнул. Господин был покорен: печень еще побаливала. Дошла очередь до Люси. Сырцов отцепил ее от батареи, помог подняться. Но вместо благодарности получил удар ногой. Люся метила по его нижним гландам, но он увернулся.

— Верткий, кобель, — огорчилась она, растирая затекшую поясницу.

— Переоденься. Поедешь со мной, — приказал Сырцов.

— Это куда еще?

— По дороге скажу.

— А я возьму и не поеду. Что тогда?

— Тогда я врежу тебе по башке и отнесу в свой джип.

Люся фыркнула и отодвинула зеркальную стену шкафа — выбрать, во что переодеться. Сырцов присел перед господином, похлопал его по карманам, извлек пистолет и мобильный телефон. Бросив пистолет в угол комнаты, спросил:

— От кого бережешься?

— От таких, как ты.

— Выходит, не уберегся, — Сырцов положил мобильник на пол, поднялся. С большим удовольствием раздавил каблуком изящную разговорную штучку.

— Ты что делаешь-то? — огорчился господин. — Он же денег строит.

— Не обеднеешь. — Сырцов подобрал пистолет, сунул в карман. — Машинку «Магнум» свою ты мне подарил.

В джипе Люська виском привалилась к Сырцовскому плечу, сладко зевнула и без особого интереса спросила:

— Так куда едем-то?

— Едем мы, друзья, в дальние края. Станем новоселами и ты, и я! — спел беззаботно Сырцов, и вдруг его заинтересовало в зеркальце нечто, видимое только ему: — Личка твоего бобра всю ночь у подъезда пасется?

— Телохранители, что ли? Так у него один Петька. Да и то только днем.

— Интересное кино. Придется по городу покататься.

В зеркале заднего обзора маячила белая «десятка». Джип резко затормозил и приткнулся к тротуару. «Десятка» проскочила мимо и резко свернула направо в ближайший переулок.

Началась бешеная гонка по ночным ярославским улицам. Джип на недозволенной скорости непредсказуемо метался по городу, дерзко срезая углы на неожиданных поворотах. Он вроде бы ушел от «десятки», но в зеркале появился «лендровер». Оторвался от «лендровера», и вновь возникла «десятка».

— На связи, — догадался Сырцов и повернулся к Люсе, которая от страха всем телом прижималась к его боку. — Путешествие отменяется, Люся. Думал, поймаю часа четыре форы, но этой форы не дают мне. — Джип уже спокойно и по правилам остановился.

— Сейчас тебя домой отвезу, и в гостиницу — полежу на спине минут триста. Держи ключи, отстегнешь своего Ромео от теплотрассы.

— А можно мне с тобой в гостиницу? — спросила Люся, подбрасывая на ладони маленькие ключики. Он с изумлением глянул на нее. Она поняла его выразительный взгляд и успокоила: — Да не трахаться, не бойся. Переждать часочка два-три, чтобы этот козел безрогий штаны намочил. Он пивосос, через каждые полчаса в туалет бегает. Вот я и посмотрю на него, обоссанного.

— Садистка, что ли?

— Да нет. Пусть свои пальцы веером в кулачок соберет. А то сопли пузырем. Я такой, я сякой!

Сырцов глянул на часы.

— По твоем раскладу он уже уперся струей в стенку. Поехали.

У подъезда она выскочила из джипа, обежала радиатор и открыла дверцу Сырцова.

— Наклонись, я тебя поцеловать хочу, Жорик.

— За что? — удивился Сырцов.

— Авансом. На счастье. Чтобы тебе повезло.

— Спасибо, — серьезно сказал Сырцов и подставил щеку. Она ее и поцеловала.

— Спаси Диму, Жора, очень тебя прошу.

— Спасу, — заверил Сырцов, помолчал и добавил: — Если не опоздал.

* * *

Милашка Витольд в темных очках, в каскетке, тень от гнутого козырька которой закрывала пол-лица, с видимым удовольствием уничтожал половину курицы-гриль у палатки между выходом из метро и входом на безграничный рынок Теплого Стана. Неизвестно откуда возник полковник Лапин (в штатском) и брезгливо пожелал:

— Приятного аппетита.

— Мерси, — откликнулся Витольд, вытирая руки бумажной салфеткой. — А вот от тебя спасибо никогда не дождешься.

— Не за что тебя благодарить, Витя. Какого хрена ты здесь назначил?

— Ну не могу я в твоей конуре общаться! С души воротит!

— А я не могу на виду, где тебя все узнают, а меня блатари просекают.

— Здесь рыночная суета, Костя. Не до певцов людям, они пищу приобретают. Меня ни разу никто не узнал.

— Давай-ка лучше пойдем в овощные ряды. Там одни пенсионеры.

Они шли мимо ранних овощей и фруктов.

— Сегодня я с Чубаровым завтракал, — начал Витольд и многозначительно умолк.

— Он не Чубаров, Витя, он Чабан, а если без погоняла, то Егорыч. Что ж он тебя не накормил как следует? Курочку ты хавал со страшной силой.

— Он не успел. Только за стол уселись, как к нему фиганутый дружбан в бороде подбежал. Пошептались они, и Чубаров, извинившись, вместе с бородачом смылся.

— И только-то?

— А тебе этого мало?

— Недостаточно. Хотя бородач — это уже интересно. — Лапин быстро даванул косяка на Витольда. Тот загадочно улыбался. — Улыбаешься. Есть что-то еще?

— Не еще. В дополнение. Отчетливо слышал в их шепоте два слова: название и фамилию. Ярославль и Сырцов. Тебе это что-нибудь говорит?

Лапин подошел к прилавку, взял яблоко и с удовольствием понюхал.

— Значит, Жора вышел на Колосова, — подкинул яблоко, поймал и попросил у чернявого продавца подтверждения: — Не так ли, мой азербайджанский друг?

* * *

Трое в белых портках и лихих фуражках сидели так, будто и не трогались с места. Правда, Захар Захарович исчез куда-то. На одного пожилого капитана стало меньше. Иван Александрович оседлал любимого конька:

— Криминал страшен не только тем, что отбирает чужое, злорадно уничтожая полезные начинания, не только тем, что убивает и запугивает людей. Самое страшное — он развращает, показывая и доказывая привлекательность роскошной жизни без труда и честных человеческих отношений. Не надо думать, не надо напрягаться, не надо изобретать, не надо работать — просто укради, просто напугай, просто убей, но так, чтобы не попасться, и ты в полном порядке. Мир сегодня страшен из-за криминала.

— Мир страшен! — передразнил его Саня, Александр Иванович, разглядывая вишенку в опустевшем стакане. — Мир сегодня страшен! Голубок ты мой сизокрылый, мир такой, каким он был и десять, и пятнадцать, и сто лет назад. Страшным для обывателя сделали его вы — богатеи-паникеры и принадлежащие вам телевидение и пресса. Я мысленно сравниваю сегодняшние ежедневные сводки преступлений со сводками пятидесятилетней давности по Москве. Правда, в те далекие времена сводки такого рода были под тремя крестами секретности. Так вот в той, в три-четыре раза меньшей, чем нынешняя, Москве, ежедневно совершалось приблизительно столько же убийств, сколько и сейчас. Количество гоп-стопов на порядок меньше: кому сейчас продашь поношенное пальто и старенькие часы?

— Оставим людей в блаженном неведении, и все будет хорошо. Так? — ехидно заметил Жозя.

— Не так. Американцы ничего не скрывали от своего народа о событиях 11 сентября. Но вы видели на экранах хоть одно изуродованное тело? А у нас кровоточащий кусок человеческого мяса с Котляковского кладбища демонстрировался всеми каналами с идиотической регулярностью на протяжении не то что многих дней, многих лет! Одно преступление смакуется у нас всеми каналами в натуралистических подробностях несколько раз на дню. Вы обезоруживаете людей, вгоняете их в безнадегу. Вы запугиваете сами себя и от страха сами же бессознательно плодите преступность.

— Не понял, Саня, — холодно сказал Иван Александрович. — Это каким же образом?

— Вы окружили себя, свои конторы, свои предприятия телохранителями, секьюрити, охранниками. Вам кажется, что вы в безопасности, когда вас сопровождают мордатые качки с толстыми ляжками. Но был хоть один случай, чтобы они спасли хозяина от киллерской пули? Вы создали армию бездельников, Ваня. Их сейчас, по моим подсчетам, где-то около миллиона. Рано или поздно тысячи лоботрясов лишаются этой малины. Но они привыкли каждодневно хорошо выпивать, сладко жрать и ни хрена не делать. А далее как ты сам рассказывал.

— Направо пойдешь — ни черта не найдешь, налево пойдешь — башки не сносишь…

Глухой звонок мобильного не дал Жозе закончить тираду. Иван требовательно спросил:

— У кого?

— У меня, Ваня. — Александр Иванович извлек из брючного кармана мобильник и откликнулся: — Да. Да… Я поговорил с Сергиевским. Содействие будет оказано по всему твоему маршруту, обращайся к ним без всякого стеснения, им приказано, и они помогут… Ни пуха ни пера.

— У нас на борту некий тайный штаб, Жозя, — пожаловался на Саню Иван Александрович. И Сане: — Когда же ты успел всех обзвонить?

— Когда ты еще спал, миллионер.

* * *

Еще не старый, веселый милицейский майор, словесно отстрелявшись, теперь безмолвно разглядывал Сырцова. Майор был начальником районного отделения. Окна его кабинета выходили на пыльную площадь старинного городка. Сырцов, закончив изучать взглядом уютную площадь, вздохнул и попросил:

— Подробности, Андрей Витальевич.

— Ну, какие там подробности… Обнаружили его на берегу мальчишки — на утреннюю рыбалку шли. Он от воды из последних сил полз. Увидел их и разом потерял сознание. А дальше — скорая, больница…

Сырцов вдруг невпопад спросил:

— Вон там, у магазина, крутой «лендровер» стоит. Местный?

И кивком указал на окно. Майор Андрей Витальевич глянул на чудо зарубежного автостроения и, угрожающе растягивая слова, ответил:

— Таких не держим. Не наш.

— Значит, мой. — понял Сырцов.

— А может, просто туристы?

— Может, и туристы. По мою душу.

— Если не секрет, Георгий Петрович, почему управление этим случаем заинтересовалось?

— Не управление, а я. И по своим каналам попросил, чтобы управление мне в помощь подпустило официального туману.

— А эти что? — теперь майор кивнул на «лендровер».

— А эти хотят понять, что я в твоем городке делаю.

— Поймут — тогда что?

— Тогда меня кончать будут.

Будто услышав их разговор, «лендровер» взревел мотором и рванул с места.

— Зачем тебе эта заваруха, Жора? — интимно поинтересовался майор.

— Паренька хочу спасти, Андрей, — честно признался Сырцов.

…Сырцов и молодой врач в щегольском, круто накрахмаленном халате молча шли длинным коридором. В самом торце врач остановился и сказал:

— Он здесь.

Сырцов беззвучно приоткрыл дверь. В боксе на кровати лежал Дмитрий Колосов и неотрывно смотрел в потолок. Сырцов так же осторожно прикрыл дверь и, повернувшись, посмотрел в глаза доктору.