— Что ты квакаешь, как гаишник на перекрестке? — устало спросил Захар Захарович Алексея, наряженного в неопределенный, годный для русского военного сразу трех веков — от конца восемнадцатого до начала двадцатого — мундир. — Не надо слушать тех, кто говорит, что Скалозуб — дурак. Он да Молчалин — самые умные люди грибоедовской комедии, умные, агрессивно беспринципные и залихватски-циничные. Он же дьявольски остроумен, твой полковник. Ведь какое придумал в ответ на мальчишеские эскапады Чацкого! «А князь Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам. Он в три шеренги вас построит, а пикните, так мигом успокоит». Он, насмотревшись и наслушавшись пустопорожних, без конца болтающих о прогрессе Репетиловых, принимает неврастенического, измотанного дальней дорогой Чацкого с его невоздержанными от усталости и холодного приема едкими речами за одного из этих Репетиловых.
— А как же насчет пуговичек и петличек? — со скрытым ехидством поинтересовался Леша.
Захар Захарович оценивающе посмотрел на него и начал вроде бы совсем о другом:
— Помню, лет тридцать с хвостиком тому назад видел я по телевизору, как Брежнев награждал орденом Ленина министра внешней торговли Патоличева. Обычный ритуал: Леонид Ильич достал из кармана бумажку и, гакая, начал читать: «Дорогой товарищ Патоличев…» и так далее. И вдруг человек с другой планеты — щегольски одетый, раскрепощенный Патоличев — на хорошем русском языке без бумажки — ужас какой, без бумажки! — произносит в ответ вполне человеческие слова. Но шок, как понимаю, испытал не я один. Прошло какое-то время, год-два, не помню, но я опять по телевизору смотрю выступление того же Патоличева на каком-то сборище. Не отрывая глаз от бумажки, он несет тривиальную совковую жеребятину на чистейшем суржике. Теперь он такой, как все. Скалозуб и Молчалин мимикрируют. Они легко могут быть такими, какими их хотят видеть. Что такое петлички Скалозуба и «собака дворника» Молчалина? Они свое притворство превратили даже в некую спортивную игру. Они как бы спрашивают Фамусовых: неужто вы не понимаете, что мы вас дурачим? — Захар Захарович чуть передохнул и устало завершил свой монолог: — Да и вы, дорогие мои ребятишки, мимикрируете. Что такое ваш молодежный сленг? Стремление быть подобными наиболее, как вам кажется, продвинутым и оригинальным ровесникам.
— Захар Захарович, а вот мне рассказывали, что Савельев когда-то в Малом играл Скалозуба фанатиком-фашистом, чуть ли не Гитлером… — возразил Алексей.
— Слишком ты, Леша, любознателен для актера, — Захар Захарович слегка потянулся, потом, разминаясь, присел два раза. Посмотрел в полумрак мастерской, где на гостевых местах сидел одинокий Сырцов, и разрешил:
— Можете забирать своего Скалозуба, Георгий.
— Мне бы и Лизаньку, — напомнил подошедший Сырцов.
— Ната, отдайся сыщику! — приказал Захар Захарович.
— Вот так прямо сразу? — наивно хлопая ресницами, спросила Наталья.
— Для приличия можешь сначала слегка пофлиртовать, — посоветовал Захар Захарович. — В общем, идите и не грешите. — И Сырцову: — В вашем распоряжении — час. Через час их кусок, они мне нужны.
Вышли из института втроем. Сырцов открыл дверцу своего мерседесовского джипа и, обернувшись к молодым, спросил:
— Где посидим?
— Поблизости, — решительно заявил Алексей. — Вы же слышали: у нас час.
— А что поблизости?
— Наш кабактерий.
Подъехали к их кабактерию-кафушке неподалеку от метро «Ботанический сад». Столики, стойка-самообслуга. Наташу и Алексея Сырцов усадил, а сам направился к стойке. Сделал три захода, чтобы перенести на столик приобретенное: бутылку хорошей водки, три бутылки «Хольстена», бутерброды с рыбкой и ветчиной.
— А шаурму халдейка сама поднесет, — сказал он.
— Нам водку нельзя! У нас еще репетиция! — ужаснулась Наталья.
— Ничего с вами не случится. Только раскрепощенней будете, — разливая, успокоил ее Сырцов. Разлил, Наталье — поменьше, поднял стакан, посмотрел в глаза Алексею, посмотрел в глаза Наташе. — Я хочу, чтобы вы помогли мне, ребята.
Чокнулись, выпили. Наталья, естественно, закашлялась. Сырцов заботливо поднес ей пивка, она хлебнула и отошла.
— А как мы можем вам помочь? — спросил Алексей.
— Исчерпывающими ответами на мои дурацкие вопросы. Какой он, Алексей?
— Димка-то? Чистый ваучер.
— Дурак, что ли? — слегка удивился Сырцов.
— Почему дурак? — пришлось удивляться Алексею. — Простая душа. Открытый, иногда по-провинциальному наивный, но неглупый, совсем не глупый. И волевой.
— Какой он, Наташа?
— Красивый, — брякнула Наталья и смущенно хихикнула — слегка поплыла от водочки. Тут же посерьезнела: — Вот Лешка сказал: простая душа. Не простая, Леша, а настоящая. Он, сам никогда не лукавя и не обманывая, считает, что и другие такие же, как он, и верит тому, что ему говорят. Когда же его обманут, пожалеет огорченно обманувшего и опять за свое. Из-за него у нас в мастерской ни интриг, ни открытой и злобной зависти, ни подхалимства — Димы стесняемся.
— Идеальный герой нашего времени, — понял Сырцов и разлил по второй. Чокнулись, выпили — Наталья пригубила. — Теперь о том, чему вы были свидетелями той ночью в магазине.
— Мы были свидетелями, как Димка скрутил этого мужика. Я потом побежал за ментом. Когда вернулся, мужик уже зажмурился. — Алексей замолчал.
— А я, как потом оказалась, одна видела этого, в желтом пальто, и машину вроде вашей, — добавила Наташа.
— Судя по тому, что вы о нем рассказали, Дима не наврал.
— Дима никогда зря греметь крышкой не станет, — солидно заявил Алексей.
— Надо полагать, ты сказал, что Дима не соврал, — перевел на русский Алексееву тираду Сырцов. — Ну а что он вам рассказывал?
— Дождешься от него! — почему-то обидевшись, ответила Наташа.
— Вот первый и, я думаю, не единственный недостаток нашего общего друга — скрытность.
— Да не скрытный он! Просто не любит обременять других своими неприятностями.
— Вы сказали, Наташа, неприятности. Значит, кое-что он вам все-таки рассказал. Напрягитесь, вспомните, мне каждая мелочь важна.
— В ментовке его сначала дежурный мусоргский трепал, а к утру полкан подъехал.
— Знаю. Лапин, — подтвердил Сырцов.
— Еще что?
— Леша почти дословно передал, что по этому делу сказал нам Дима. И больше о серьезном ни слова. Только веселые байки о том, как в козлятнике алкашам лекцию о вреде пьянства читал, — добавила Наташа.
— Вот еще что! — радостно вспомнил Алексей. — Он там, в обезьяннике, с забавной девчонкой познакомился. Она потом его дождалась, накормила, денег на такси дала — Димка на движение опаздывал. Хипповая вроде, из гринписовых. Никак все, Наталья?
— Ну, до капельки! — подтвердила Наталья и открыто глянула на свои часы.
— Разопьем остатки, — приказал Сырцов. — Успеете. Я вас подвезу.
Быстренько допили и вышли на воздух. Алексей завистливо смотрел на джип.
— Такие колеса, я думаю, за большие бабки куплены.
— Так и зарабатываю я немало, Леша.
— И за это дело вам хорошо заплатят, да? — невинно поинтересовалась Наташа.
— Если я его хорошо исполню.
— А кто и для чего вас нанял? — нахально, пользуясь женскими привилегиями, спросила Наталья.
Прежде чем ответить. Сырцов открыл дверцу джипа и пригласил:
— Прошу. — Проследил, как уселись на заднем сиденье молодые, сел сам. Глядя на них в зеркальце заднего вида, сказал: — Могу ответить только на вторую часть вопроса. Я должен найти Дмитрия Колосова и попытаться снять с него все обвинения. А кто… Частный детектив обязан считать своего клиента лицом неприкасаемым и секретным для всех. — И на их сленге: — Поймали тему, закадыки вы мои найсовые?
…Черная «Волга» полковника Лапина резко тормознула у самого входа в шикарный загородный ресторан. К дверям бежал расфуфыренный швейцар, на ходу крича:
— Здесь останавливаться запрещено! Здесь нельзя!
— Мне можно, — сказал полковник Лапин и, отодвинув швейцара, направился к дверям. Уже в дверях дорогу ему преградил не склонный к рассуждениям качок.
— Не пущу!
— Позови своего бригадира, кентавр, — брезгливо распорядился Лапин. Глянув на него, качок понял, что этот силу имеет, и скрылся за дверью. За ним проскользнул швейцар, который с металлическим стуком запер дверь на засов. Лапин терпеливо ждал. Наконец дверь открылась, и появился элегантный, не в пример качку, господин. Впрочем, тоже здоровенный.
— К сожалению, должен вас огорчить. Ресторан закрыт для посетителей.
— Ты что, не узнал меня, Индеец? — удивленно спросил Лапин.
— Как вас не узнать, Константин Георгиевич. Но поймите меня правильно: ресторан полностью арендован и на сегодня принадлежит снявшим его людям. — Индеец расцвел в улыбке. — А частная собственность, извините, неприкосновенна.
— Посмотри мне за спину, — посоветовал Лапин.
Индеец шагнул в сторону, чтобы увидеть, что там за спиной. Обернулся и Лапин.
Из двух микроавтобусов бесшумно выпрыгивали граждане в камуфляже и с автоматами наперевес.
— Рассмотрел? — Лапин соболезнующе оценивал слегка под— вядшего собеседника. — У меня к тебе предложение, Индеец.
— От которого я не смогу отказаться? — нашел-таки в себе силы пошутить Индеец.
— Именно. Сейчас ты соберешь своих горилл в пучок и вместе с ними тихо отойдешь в сторонку. Это будет любезностью с твоей стороны. А с моей — я закрою глаза на незаконное приобретение стрелкового оружия и владение им. Ведь если пальба начнется, при таком соотношении сил мы найдем пукалки как у живых, так и у мертвых. В общем, тебе не о чем беспокоиться. Пока, к сожалению, против твоих верхних ничего не имею. Я просто поговорю с ними.
— Слово? — спросил Индеец.
— Слово — с тебя. А у меня сказано — сделано. И выводи своих черным ходом. У меня от одного взгляда на их вывески настроение портится.
Лапин остановился у дверей в ресторанный зал, отделанный под средневековый замок. Говоривший благопристойный господин мгновенно обернулся (хорошую школу прошел). И замолк. Вслед за ним на дверь посмотрели и все присутствующие в зале.
Сколько их здесь, за роскошными столами? С полсотни, надо полагать. Чинные, с достойными лицами, в многотысячных пиджаках, в карманах которых документы, подтверждающие полную лояльность их владельцев законам. Он знал их, если не всех, то почти всех, эту криминальную мразь, на совести которых — а совести у них нету — убийства, наглые грабежи, вымогательства, рэкет, подлости, предательства, гнусная ложь. Банкет, видите ли, солидных деловых людей. Сходка, воровская сходка, на которой мерзавцы решают, как сподручней облапошить законопослушных лохов. Положить бы их всех на пол, сковать наручниками, обшмонать как следует…
И что найдешь? Ничего не найдешь — изворотливые. А потом крик: нарушение гражданских прав, беззаконие, беспредел распоясавшейся милиции…
Полковник Лапин от ненависти на мгновение прикрыл глаза. В средневековом замке стояла тишина. Отходя, Лапин поморгал, не то подмигивая, не то смущаясь, и нарушил тишину:
— К сожалению, дорогие господа, должен слегка подпортить ваш интимный суаре. В свое оправдание скажу лишь одно: припозднился для того, чтобы вы на своем собрании смогли спокойно и не торопясь обкашлять все проблемы, — говоря это, Лапин медленно приближался к главному столу. Как только он отошел от дверей, к выходу стал тайно пробираться некто в желтой кожаной куртке. Повернув голову, Лапин бросил в убегающую спину: — Решил сменить воду в аквариуме, Мосол?
Мосол уже исчез. Но всего лишь на несколько секунд: его возвратили в зал двое с автоматами и в камуфляже. Оглядев всех присутствующих, Лапин уже яростно спросил у сидевших за главным столом:
— А теперь позвольте мне, благопристойные граждане, спросить вас, как и почему оказался в вашем обществе находящийся во всероссийском розыске Мосолов Евгений Эдуардович, киллер, проходящий по делу о трех заказных убийствах?
— Не гони пургу, стервятник! Еще ничего не доказано! — в блатной истерике завопил Мосол, дергаясь в руках спецназовцев. Не обратил внимания на вопли полковник Лапин. Все свое внимание он сосредоточил на сидящих за столом.
— Я задал вопрос и жду ответа…
Малозаметный мужичок в среднестатистическом костюмчике мило улыбнулся симпатичному полковнику и исчерпывающе ответил:
— Вы глубоко заблуждаетесь, Константин Георгиевич. Данный гражданин и, как вы говорите, «киллер», к нам ни с какого боку. Обыкновенный посетитель. Покушать в ресторан зашел.
— Который вы арендовали со всеми потрохами. Не лепи горбатого, Егорыч.
— Ваше дело, верить или не верить. Я правду говорю.
— Ты — и правда. Я смеюсь и даже улыбаюсь.
— Что вы к нам имеете, Константин Георгиевич? — настаивал Егорыч. Лапин, посматривая на столик, за которым сидел интеллигент в седой бороде, вздохнул и ответил рассеянно:
— Да пока ничего. Слегка завелся без всяких оснований. Вот когда веские основания найдутся, заведусь с вами по— настоящему. — Он кивнул в сторону бородача и полюбопытствовал: — А Укроп Помидорович как изволили сюда затесаться?
— Этой мой гость, — солидно ответил Егорыч.
— Гость на сходняке? Что-то новенькое, — театрально удивился Лапин. — Кто такой, если не секрет?
— Просто мой гость, Константин Георгиевич.
— Значит, секрет. Насколько я понимаю, оружия на вас нет. Так что до скорого свидания, законопослушные господа.
— Надеюсь, не до скорого, — ощерился Егорыч.
— Пусть и не до скорого. Но запомните: рано или поздно свидание состоится. Мое свидание с каждым из вас.
Его ждали у микроавтобуса спецназовцы.
— Он пока у нас, товарищ полковник, — доложил командир. — Вы его с собой возьмете или мы довезем?
— Я пообщаться с ним хочу, пока он тепленький. А в «Волге» не совсем удобно. Пусть четверо твоих на моей машине поедут, а я с ним у вас пообщаюсь. Договорились?
— Понял вас, товарищ полковник, — сказал командир и приказал: — Четверо в «Волгу», двое с товарищем полковником в микрик. Кто куда — сами разберитесь. Тронулись!
Поехали. В микроавтобусе Лапин выразил свое неудовольствие двум спецназерам, сидевшим по бокам от задержанного:
— А почему он у вас сидит?
Закованного гражданина Мосолова Евгения Эдуардовича, задержанного, без разговоров кинули на пол. Полковник Лапин, скользя задом по железной скамейке, устроился поудобнее. Так, чтобы быть с лежащим киллером тет-а-тет. Склонился, приблизив свое лицо к лицу Мосолова, чтобы тому страшнее стало. Впроброс, как о неважном, спросил:
— Так о чем ты сходняку отстучал, Мосол?
— Сам, что ли, не знаешь? — пробурчал Мосол.
— Ты не спрашивай, ты отвечай.
— Да пошел ты!
За эту реплику Мосол получил свое: каблуком ботинка Лапин ударил его по печени. Знал, куда бить, парня скрутило на полу. И повторил вопрос:
— Так о чем ты им доложил?
Сначала Мосол мычал, приходя в себя. Потом заныл:
— Закованного, да?
— Ты беззащитных людей убивал, поганка гнилая.
— А ты не душегуб? — Мосол разошелся: — Ты же сам на беспредел вышел. По закону с нами справиться не можешь и валишь всех подряд без понятий. Думаешь, мы не угадали, что твой актер-студак специально нас в тот овраг подвел под пушки ваши янычарские? Только поздно угадали. Какая братва заскучала! Все до одного. Я по случайности живой остался.
— Вот об этом ты паханам и проквакал?
Но Мосол не отвечал на вопросы, он бурлил, как тетерев на току:
— Считай, начальник, что твой подсадной уже в сосновом тулупе. А я живой и жить буду, пока вас всех не достану!
— Тебе пожизняк обеспечен, Мосол. И будешь ты до смерти жить в суровой зоне.
— Зубами лаз пророю и уйду, чтобы тебя, мусоряга, опустить!
— Какой храбрый! — восхитился Лапин. — Такого и отпустить не грех. — И спецназовцам: — Ребятки, попросите, чтобы машину остановили.
Водитель услышал его слова без посредников и остановился на обочине.
— Будьте добры, откройте дверь, — обратился Лапин к одному из спецназовцев, а другому приказал: — Расстегните наручники.
Открыли дверцу и отстегнули наручники. Теперь Мосол сидел на полу и смотрел на светлеющую в темном лесу дорогу.
— Зачем же зубы портить. Вот он, лаз. Беги, — предложил Лапин.
Мосол обернулся, обреченно отметил взглядом автоматы в руках у спецназовцев.
— Под ваши пули? Кончить меня при попытке к бегству, валяла? — И спецназовцу, который поигрывал наручниками, протянул обе руки. — Цепляй свои браслеты, служивый.
— Ну, как хочешь, бесстрашный уркаган. Поехали, братцы.
…У входа в институт, где преобразовывали нынешних отвязанных оболтусов в респектабельных представителей будущей творческой элиты, остановился скромный «пежо», за рулем которого был бородатый интеллигент Глеб, он же, по терминологии полковника Лапина, Укроп Помидорыч. Сидевший на заднем сиденье малозаметный мужичок в среднестатическом костюме Егорыч тронул за плечо соседа Глеба — вполне приличного гражданина достойных лет — и благословил:
— Двигай, Горбунок, с богом!
— Только забудь на полчаса, что ты Горбунок, — посоветовал Глеб, наблюдая, как Горбунок выкарабкивается из небольшого экипажа. Горбунок никак не отреагировал на полезный совет и двинулся к массивным дверям. Глеб развернулся к Егорычу: — Вроде без каких-либо физических дефектов, а погоняло с намеком — Горбунок. Как понимать, Алексей Егорович?
— Все по фамилии, Глебушка. Он Конев. Сначала Конек-Горбунок за шустрость, а потом для краткости — просто Горбунок.
— Не нашустрил бы там наш Конек-Горбунок!
Шустрый Конек-Горбунок в архивном закутке отдела кадров института положил на стол малой начальницы алую книжицу, в которой под гербами и печатями значилось: «Следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры Конев Всеволод Родионович». Разглядывая его фотографию в алой книжечке, суровая дама спросила:
— И что же вы хотите?
— Личное дело студента третьего курса Дмитрия Колосова.
— Мы личных дел наших студентов никому не даем.
— Я все понимаю, дорогая, все понимаю. Но посмотреть его здесь, при вас, разве нельзя?
— Во-первых, я вам не дорогая, а во-вторых, садитесь за свободный стол. — Дама, не поднимаясь, с первого захода вытащила из открытого шкафчика нужную папочку и протянула ее следователю по особо важным делам Коневу. Уголовник Горбунок, усевшись и вынув из кармана записную книжку, приступил к делу.
В «пежо» ждали за разговором.
— Ты действительно веришь, что Колосов — фишка Лапина? — спросил Глеб.
— Мне верно сообщили, Глебушка.
— Сообщили, а не доказали.
— Вот поэтому и нужен нам этот студент. Чтобы во всем окончательно разобраться.
— Ну-ну, — неопределенно промычал Глеб.
Оживленный следователь-уголовник тут же и объявился.
Устроился на сиденье рядом с Глебом и протянул через плечо Егорычу раскрытую записную книжку. Тот, напевая мычанием «Увезу тебя я в тундру», бегло просмотрел только что записанное и сделал вывод:
— Скорее всего, в Ярославль. К родным и близким. Но думаю, к мамочке не кинется, будет общаться на расстоянии. Через местного пахана будем действовать. Пусть неводом по городу пройдется.
— Кому поручить? — осведомился Горбунок.
— Тебе и Чике, — лениво сообщил Егорыч. — Троих возьмите на двух тарантасах. Я думаю, достаточно.
Неброский солидный «мерседес», миновав убедительные ворота, которые сами раскрылись перед ним, и проехав недолго молодой аллеей, подкатил к размашистому подъезду загородной виллы. На ступенях уже почтительно ждал гостя Иван Александрович. Гость, Захар Захарович, выбрался из «мерседеса», и тогда Иван Александрович непочтительно, вместо приветствия, заметил, расплывшись в ехидной улыбке:
— А Ирки-то нету!
От легкого огорчения Захар тоже забыл поздороваться:
— Но мы договорились!
— Сам виноват. Ты же поручил ей поискать подходящих актеров по малым театрам. Вот она и мечется со спектакля на спектакль.
— Когда обещала быть? — бесцеремонно поинтересовался Захар.
— Недавно звонила, сказала, что через час. Но это по бабским часам. Считай, часа через полтора-два объявится. А мы пока с тобой посидим, потреплемся, выпьем.
— Ты же непьющий.
— Мало пьющий, — уточнил Иван Александрович. — Но люблю, когда мои гости изрядно выпивают. Я — как Сталин.
— Но я-то не Булганин, который это дело страстно любил.
— Тогда будь как Маленков. Выпей с отвращением.
Сидели в знакомой беседке над водой за знакомым столиком. Захар выпил, Иван Александрович пригубил. Вторая пошла, поэтому поймавший кайф Захар раскинулся в кресле и, описав рукой полукруг, спросил:
— Зачем тебе все это, Ванька?
— Что — это? — не совсем понял Иван Александрович.
— Крепостные ворота, охрана, парк, хоромы до небес, — пояснил Захар.
— Это-то? — малость удивился Иван Александрович. — Афишка, определяющая мой статус, не более. Подтверждение того, что я богат, уверен в себе и всесилен. Такие вот штуки — необходимейший аксессуар.
— Аксессуар — чего, к чему?
— Моей нынешней жизни, Захар. Полнокровной, деятельной, с замахом на будущее, которое я создаю уже сейчас.
— Какое будущее, Ваня? Мы старики. — Захар фыркнул: — С замахом на будущее! С замахом! С замахом не мы. С замахом та, костлявая с косой, которая уже на нашем пороге.
— Ты подлец, Захар! — всерьез разозлился Иван. — И мерзости говоришь! Прошу тебя запомнить: в моем присутствии — ни слова о смерти. — И тут же поостыл: — Вообще-то я бессмертен.
— Даже так. Уже и не Моисей, а сам Господь Бог?
— Не поминай имя Божие всуе.
— Ты что, уже и верующий?
— К сожалению, нет. Но Его опасаюсь.
— Ты говорил о бессмертии. В чем оно, твое бессмертие, Ваня?
— Ответ тривиален, Захар. В моих делах. Крестьяне пяти областей молятся на меня. Я дал им работу, достаток, строю дома. Люди, работающие на двенадцати моих заводах, уже не вспоминают рабскую справедливость совка, они не ждут милостыни, одинаковой для всех подачки, они добывают хлеб свой в поте лица. Каждый — свой, отдельный хороший кусок хлеба с хорошим своим куском масла. Я создал заводы и фермы, которые, видоизменяясь и перерождаясь, будут жить вечно. Я буду вечно жить в душах людей, которые, работая у меня, обрели свободу и человеческое достоинство. Пусть они даже и не знают меня по имени.
После этого монолога Иван Александрович разлил по рюмкам. Захар поднял свою и, чокнувшись, но не выпив, произнес насмешливо:
— Я создал, я дал… А они разве не создавали? Те, что на заводах и полях.
— Они создавали только потому, что пришел я. А не пришел бы, так бы и остались разрушенными заводы и невспаханными полями.
— Пришел бы кто-то другой.
— Возможно. Но это — сослагательное наклонение. Пришел я. — Он в забывчивости опорожнил свою рюмку и, поморщась, продолжил: — А ты? Ты что, занятый с головой в театре, пошел в институт преподавать за копейки исключительно в благотворительных целях? Нет, голубок, ты пришел к молодым, чтобы самому помолодеть и остаться в них навечно частичкой своего таланта, уменья и опыта. Выпьем за твое бессмертие, Захар. — Он посмотрел на свою пустую рюмку. — Ах да, мы уже выпили.
— Не беспокойся, я еще налью, — успокоил его Захар и разлил по рюмкам.
— Что ж, тогда выпьем за то, чтобы не было тех, кто мешает нам стать бессмертными.
Выпили. Захар похрустел соленой фисташкой и спросил:
— А кто тебе мешает?
— Всё, — с легкостью ответил Иван Александрович. — Нелепые законы, мздоимливая бюрократия, криминал. Самое непреодолимое — криминал.
— Вот уж не думал! Почему?
— Нелепые законы можно обойти, бюрократа купить за приемлемую сумму, а с уголовщиной ничего поделать нельзя. Где-то я читал, что жизнь человеческая в определенной степени повторяет историю человечества. Так, младенчество — это первобытное состояние, где главное быть сытым, жить в тепле и безопасности. От трех до семи-восьми — античность с ее незамутненной радостью познания мира и гармонией духовных и физических сил. С семи до одиннадцати — тупик, подобный тому, что привел к развалу Римской империи, то есть ощущение бессмысленности существования и постылый автоматизм как полезных, так и отвратительных действий. А с двенадцати до пятнадцати — варварство, когда необъятные возможности и всесокрушающая мощь свежей крови направлены только на механическое движение и уничтожение всего, что стоит на пути. Потом пограничные годы между отрочеством и юностью, самое трагичное время в жизни человека, — это Средневековье, с его мраком и фатализмом. Ну и так далее. Так вот, уголовники — это люди, остановившиеся в своем развитии в четырнадцатилетием возрасте. Их невозможно купить, деньги-то они, конечно, возьмут, но будут продолжать подвиг саранчи. Их тем более нельзя убедить или уговорить.
Они беда для всех: для власти, для предпринимателя, для честно и добросовестно работающего человека. Так что же с ними делать?
— По-твоему выходит — уничтожать, — понял Захар. — Не знаю, не знаю.
Беседу не дала закончить молоденькая и милая горничная, которая влетела в беседку с восторженным криком:
— Иван Александрович, Ирина Игнатьевна приехала!
— Бабушка приехала! — вспомнил знаменитую реплику из «Августа сорок четвертого» Иван Александрович. Горничная недоуменно глянула на него и с тихим возмущением сказала:
— Какая бабушка? Не бабушка, а Ирина Игнатьевна.
— Но к кому-то бабушка наверняка приехала? — спросил у нее хозяин.
— Вы, Иван Александрович, всегда уж такое скажете. — Девушка смутилась и убежала.
— Ты иди к ней, Захар, а я здесь посижу. Когда еще выпадет свободный вечерок.
— Никогда, — твердо сказал Захар. — Ты нам нужен. Еще о многом договориться с тобой надо. Мне нужны твои гарантии.
— Да, даст, даст тебе Ирка гарантии.
— Ее гарантии для меня недостаточны. Ну ладно, у тебя двадцать минут для сидения. А мы с Ириной пока займемся мелочами.
Захар ушел. Иван Александрович, поднявшись, облокотился о балюстраду и увидел безбрежную воду. Где-то вдали в черной полосе угадывался лес, мелькали по-вечернему крикливые чайки, доносились отчетливо слышные по воде далекие жизнерадостные голоса. Вывернув из канала, шел на большую воду белый теплоход, и «Машина времени» с его борта известила об этом: «Вот — новый поворот, и мотор ревет!» Но вовсе не мотор, а истошные голоса группы заглушали естественные мирные звуки. Теплоход уходил, вместо «Машины» завелся кто-то другой, но уже, слава богу, потише и совсем невнятно, так, что не разобрать.
Иван Александрович взглядом проводил теплоход и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз и чуть направо. Там, у новоотстроенного причала, стояла красавица яхта. Он вернулся к столу, налил себе рюмочку и устроился в кресле — тихо посидеть оставшиеся пятнадцать минут.
…Он вошел в кабинет Ирины, сияя загадочной улыбкой, и сразу объявил:
— Перерыв!
— Для чего? — недовольно поинтересовался Захар, а Ирина Игнатьевна без экивоков выразила свое неудовольствие:
— Иван, тебе бы с нами делом заняться, а ты со своими штучками.
— Откуда ты знаешь, что со штучками? А может, я что-то стоящее скажу.
— Тогда говори, — разрешил Захар.
— Сидел я в беседке, смотрел на белый теплоход, слушал плеск волн, далекие мальчишеские голоса, и покой, и тихая радость, и тихая грусть нежданно-негаданно посетили меня.
— Можно без лирических вступлений и отступлений? — перебил Захар.
— Дурачок! В них самая соль. Растерял я за последние годы почти всех друзей-приятелей беспробудной нашей молодости. Только трое и остались: ты, Захар, Жозя Маркевич и Санька Смирнов. Так вот, я через два дня собираюсь совершить великое плавание на своем кораблике: Москва — Астрахань — Москва. Теперь представь, Захар: мы вчетвером на палубе в белых портках и капитанских фуражках, а перед нами бесконечно надвигающаяся на нас Волга, становой хребет России. А? Жозе я прикажу, Саньку запросто уговорю, он бездельничает в отставке, дело за тобой.
Захар прикрыл глаза, как бы сонно улыбнулся — помечтал. А ответил сухо:
— Рад бы, Ваня. Но сам знаешь: театр, институт, наша затея.
— Хоть недельку отдохни, а потом я тебя, откуда хочешь, самолетом. Ну, Захар?
— Дней на пяток, наверное, смогу, — сдался Захар.
Иван Александрович подхватил его под мышки, вытащил из кресла и расцеловал в обе щеки.
— Вот за то тебя люблю я, вот за то тебя хвалю я! — Опустил Захара, сам сел в кресло, перевил немыслимым образом ногу за ногу. — А теперь излагайте, что там у вас.
— Вроде все у нас ладком, но есть одна закавыка, которую нам без тебя не преодолеть, — с трудом начал Захар.
— Преодолевать надо советом или деньгами?
— Сам решай. Я нашел помещение для будущего театра. То, что нужно: клуб фабрики игрушек, которой уже нет. Почти центр, метро рядом, требуется, конечно, ремонт, основательный ремонт, но не капиталка. Ирина сегодня разговаривала с нынешними владельцами клуба и вместе с ними разработала два проекта возможного договора.
— То есть аренда или продажа, — догадался Иван Александрович. — Дай-ка, Ирочка, мне бумажки.
— Это в какой-то степени черновые варианты, Ваня, — страхуясь, предупредила Ирина.
— Давай, давай, — Иван Александрович взял бумаги. Мелькали страницы. — Он читал почти фотографически. Прочитал, небрежно швырнул бумаги на Иринин стол, посмотрел на нового Станиславского, посмотрел на нового Немировича-Данченко в юбке. — У меня к вам один вопрос: вы действительно затеялись всерьез? Не дамский ли это каприз, не очередной режиссерский эксперимент, к которому вы охладеете через год?
— Как ты так можешь, Иван? — обиделась Ирина.
— Ты, наверное, уже и не помнишь, что говорил полчаса назад о бессмертии, — напомнил Захар.
— Что ж, тогда покупка. На аренде вы уже на третьем году, безусловно, разоритесь.
— Я не осилю покупку, Иван. У меня в реальности только половина суммы, — сказала Ирина.
Иван Александрович рассмеялся:
— Тяжела ты, шапка герцога Саксен-Мейнингенского. Ирина, готовь окончательный договор на покупку. Перед подписанием дашь мне его посмотреть. А ты, Захар, туману напускал: гарантии, о многом надо договориться! Ограбили имеющего к вам слабость человека — всего и делов-то!
— На то ты и миллионер, чтобы тебя грабили, — изрек Захар.
— Миллионера хрен ограбишь, — не согласился Иван Александрович и, расслабившись, спросил: — С актерами как дела? Труппа-то хоть кое-как вырисовывается?
— Кое-как вырисовывается, — эхом откликнулся Захар, а Ирина оживленно вспомнила:
— Я сегодня, Иван, такую девочку нашла! Темпераментная, легко возбудимая, не боящаяся быть смешной, а как двигается!
— Девочку нашли, а мальчика потеряли, — пробормотал Иван Александрович. — Отыскался ваш Буридан?
— Ищем, — помрачнев, сказала Ирина Игнатьевна.
Сырцов уверенно зашел в отделение милиции и по переговорнику спросил у скучавшего дежурного за стеклянной перегородкой:
— Геннадий Васильевич Казаков у себя?
— Подполковник Казаков у себя. А вы кто такой?
— Скажите ему, что Георгий Сырцов просит принять.
Матерый мужик, подполковник Казаков, с удовольствием поднялся из-за стола, встречая частного детектива Сырцова. Размашисто поручкались.
— Соскучился, Жорик? К нам на работу наниматься пришел? Что ж, старшим опером я тебя пристрою, — шутил Казаков, разглядывая Сырцова и его прикид. — Но, судя по упаковке, ты не согласишься. Каковы колеса! Какой клифт! К такому клифту только генеральские погоны, — Казаков выплеснулся до конца и буднично спросил: — Ну, зачем я тебе понадобился?
— Сразу — понадобился. А может, просто так, навестить, старое вспомнить.
— Угу. Если только ты в гостях у тещиной свояченицы с соломенной крыши упал.
— Считаешь, что можно обойтись без задушевной беседы?
— Мы с тобой уже славно побеседовали. Давай спрашивай.
— Не чуткий ты, Гена, и даже грубый. Но как писал Блок: «Простим угрюмство — разве это сокрытый двигатель его?» В двух словах: не ты ли, на мою удачу, вел одиннадцать дней тому назад предварительный допрос подозреваемого в непреднамеренном убийстве Дмитрия Колосова?
— Не я, Жора. Капитан Трофимов. А потом дело передали в управление по ЦАО.
— Жаль, — огорчился Сырцов. — Непруха.
— А что тебя интересует? Я присутствовал при повторном разминочном допросе, который у меня в кабинете проводил Лапин из ЦАО.
— Гора с плеч! Значит, ты орлиным сыщицким оком кое— что узрел. Как он тебе показался, парень этот?
— Следовательно, тебя наняли, чтобы отмыть мальчишку?
— Сначала найти, а потом уж отмыть. Он пропал, Гена. Но я задал вопрос.
— Ты можешь заниматься этой работой с чистой совестью. Хороший паренек, уверен. Как я слышал, на него еще одно дельце Лапин катит. По-моему, идет крупная и хитрая подстава.
— Чья, Гена?
— Если бы я таким сообразительным был, то давно бы в Сандунах банщиком работал. Не знаю, Жора, но чую.
— Говорят, вместе с ним в отстойнике некая девица грустила и будто бы потом дождалась его, покормила и денег на дорогу дала. Случаем не знаешь, кто такая?
— А как же! Как изволил образно выразиться полковник Лапин, головная боль Центрального административного округа Ольга Горелова. Хоть она не наша, а сто восьмого, но кое— что мне о ней известно. Постоянная посетительница неслабых дискотек, отчаянная рокерша, активистка «Гринпис» и, между прочим, ведущая журналистка самого модного дамского журнала, что она, кстати, тщательно скрывает.
— Рокерша, — зацепился за важное Сырцов. — И что, у нее свой аппарат есть?
— Еще какой! «Хонда» двухтысячного года.
«Хонда» двухтысячного года мчалась по вполне приличному шоссе. Лес, лес, мелькнул верстовой столб с цифрой 17 и за ним, уже в безлесье, возникла полудеревня-полупригород, где кормятся с приусадебных участков и на работу до Ярославля добираются автобусом.
«Хонда», сбавив скорость, доехала до конца поселка, круто развернулась и совсем медленно покатила обратно. Человек в седле поднял забрало рыцарско-космонавтского шлема и оказался Димой Колосовым. Он на ходу внимательно разглядывал дома, выходящие фасадом на улицу.
У одного — кирпично-добротного, с большим гаражом и ухоженным палисадником — «хонда» притормозила и остановилась. Дима подождал, пока хозяин дома загонит свою «десятку» в гараж.
— Хозяин, можно вас на минутку?
— А что ж, на минутку можно, — здоровенный, слегка пузатый сорокалетний хозяин обернулся, увидел — нет, не Диму — «хонду» и восхищенно попытался угадать марку мотоцикла:
— «Харлей Дэвидсон»? «Субару»?
— «Хонда», — поправил его Дима. — Вот о ней и речь.
— Продаешь? — спросил хозяин, любуясь завлекательной сверкающей игрушкой, и огорчился: — Не подниму.
— Я и не продаю. Мне нужно, чтобы она у вас в гараже пару деньков постояла.
— Ворованная?
— Зачем же так? У меня есть на нее все документы.
— Покажи.
— Так разрешите мотоцикл поставить?
— Документы покажи, — сурово потребовал хозяин.
Дима достал бумажник, показал нужные бумажки.
— Не беспокойся, шеф, все в ажуре.
— Значит, по доверенности катаешься. А хозяйка кто такая?
— Любимая девушка. Я эту «хонду» ей подарил, — соврал Дима.
— Богатый, выходит.
— Поэтому и заплачу как следует. Пятьсот хватит?
— Четыреста сразу и триста, когда забирать будешь, — тотчас и решительно назвал свою цену хозяин. Из того же бумажника Дима извлек купюры и фотографию.
— Если я почему-то не смогу, то коляску заберет мой брат, — Дима дал хозяину посмотреть карточку. — Или сама хозяйка мотоцикла.
— А фотографии любимой девушки-то и нет! — уязвил хозяин.
— Я ее образ в сердце ношу. Ну, пришла беда, открывай ворота!
Вдвоем закатили «хонду» в гараж, аккуратно поставили к стенке, полюбовались. Дима — с грустью, хозяин — с плохо скрытой завистью.
— Царская тачанка! — не сдержался хозяин. Дима (актер все-таки) глянул на него устрашающе тухлым взглядом и пообещал:
— Не дай бог что случится, хозяин, запалю я твою хату с четырех концов!
…Дима с трудом влез в битком набитый автобус. Стоял, еле дотягиваясь до верхнего поручня через головы очумелых баб. Качало, при торможении кидало, но он улыбался: даже толчея была приятна после многочасового сидения в седле.
…В аппаратной перед огромным экраном с подробнейшей картой Центральной России, на которой неподвижно светилась маленькая красная точка, молодой человек откинулся в кресле, закрыл глаза, побыл недолго в неподвижности и, наконец, решительно нажал клавишу переговорника.
— Что-нибудь серьезное? — спросил голос из репродуктора.
— Точка неподвижна уже в течение полутора часов.
— Что, по-твоему, произошло?
— Считаю, что он решил не пользоваться мотоциклом и оставил его в пятнадцати километрах от Ярославля. Думаю, в дальнейшем он попытается передвигаться на других транспортных средствах.
— Что ж, вольному воля, спасенному рай. Теперь дальнейшее — его забота, — решил голос. — Отключайся и вплотную займись Москвой.
Когда Дима, солидно перекусив, вышел из кафе в центре Ярославля, уже отчетливо вечерело. Разболтанной походкой человека, которому нечего делать или некуда деваться, он дошел до уютного скверика. Уселся на свободную скамейку в глубокой тени (скамейки под лучами заходящего солнца были заняты теплолюбивыми пенсионерами), раскинул руки по спинке и уставился в одну точку.
Томная дева в короткой юбчонке и туфлях со средневековыми носами прошла мимо, помахивая сумочкой из псевдозмеиной кожи. Дима встрепенулся, вдогонку оценив весьма привлекательно раскачивающийся ядреный антифейс. Дева удалилась, и Дима снова принял позу распятого святого Себастьяна. В этого святого, как известно, пуляли стрелами. И стрела прилетела и вонзилась в Диму острым мгновенным взглядом вновь возникшей томной девы.
— Скучаешь, казачок? — спросила она, и в последнем луче заходящего солнца сверкнула ее золотая фикса. Раньше он рассмотрел ее ниже пояса, теперь увидел всю. Лет двадцати, хорошенькая даже под усиленным макияжем. Он кивнул.
— Можешь развлечь? Тогда садись.
— Развлекаю обычно лежа. Удобнее. И мои развлечения денег стоят.
— Догадался. Сама по себе или под котом?
— Я что тебе, рогожка трепаная? У меня собственный флэт.
— Ответственная квартиросъемщица, выходит. Телефон есть?
— Ты что, по телефону будешь жене рассказывать, чем мы занимаемся?
— Я холост. Хочешь, прямо сейчас на тебе женюсь?
Дева демонстративно глянула на свои причудливые часики.
— Загс уже закрыт.
— Настоящие браки свершаются на небесах. По-моему, наш там уже свершился. Наступает пора первой брачной ночи.
Подошли к весьма приличному новострою. Дева открыла дверь подъезда магнитным ключом. Миновав лифт, ухоженной лестницей поднялись на второй этаж. Она достала ключи, щелкнула замком, и тут его осенило:
— Слушай, а как тебя зовут, жена?
— Люся, — ответила она уже в прихожей.
— Люся, — повторил он. — Людмила, значит.
— А тебя?
— Дмитрий.
— Дмитрий, — повторила она. — Дима, значит.
Посмеялись. Она посмотрела на его ноги. Приказала:
— Кроссовки снимай. Носки-то не дырявые?
— А если дырявые?
— Тогда босиком.
Он разулся и в носках двинулся по коридорчику. Удивился:
— Гляди ты! Да у тебя двухкомнатная!
— В спальню иди, — распорядилась Люся, и он пошел в спальню. Действительно, цех ночной смены: в небольшой комнате центральное место занимала кровать размером три на три. Вошедшая следом за ним Люся велела: — Прими душ и переоденься во все новое. Держи.
И кинула на кровать пару заманчивых ярких пакетиков. Презервативы.
— Прямо так сразу? — недовольно удивился Дима. — А я привык к разбегу.
Он вытащил из заднего кармана джинсов плоскую бутылку виски. Она глянула и определила уверенно:
— «Чивас ригал». Шикуешь. Тогда готовь на кухне. А я все равно в ванную. — Она, на ходу раздеваясь, прошла в ванную комнату, а он, заглянув в столовую-кабинет, распахнул дверь кухни. Все осмотрев, вернулся к двери в ванную. Вода еще не шумела, и он изложил свои впечатления через дверь нормальным голосом:
— А у тебя уютно.
— …А у вас уютно! — сказал Сырцов, миновав стеклянную дверь с надписью «Женщина во всем» и оказавшись в приемной редакции перед столом заджинсованной, лихой девицы-секретарши.
— Мы женщины во всем! — повторила она название своего журнала. — Чем могу быть полезна?
— Мне необходимо срочно переговорить с одной из ваших сотрудниц, Ольгой Гореловой.
— Во-первых, у нас нет сотрудницы под такой фамилией…
— Даже так? — саркастически перебил Сырцов.
— …А во-вторых, каждый посетитель в обязательном порядке должен сначала встретиться с редактором по связям с общественностью.
Ворвавшись в кабинет редактора по связям с общественностью, Сырцов сразу взял быка за рога.
— А почему у вас такой порядок?
— Лучше такой, чем никакого, — ответила дама средних лет, одетая со скромной элегантностью. — Муж, возмущенный дурным влиянием журнала на его законную половину, в гневе забывающий здороваться? Хотя нет, не похож. Здравствуйте.
— День добрый, — Сырцов без разрешения сел в гостевое кресло. — К чему эти тайны мадридского двора? Я твердо знаю, что Ольга Горелова у вас работает и сейчас находится в редакции. А мне отвечают, что такой здесь нет вообще!
И эта тирада Сырцова не произвела особого впечатления на даму. Она угадывала:
— Рассерженный мент? Нет. Скорее неглупый частный детектив, который мнимой вздорностью пытается на всякий случай завести самодовольную дамочку. Угадала?
— Угадала, — обреченно согласился Сырцов. — Только вот я сомневаюсь в эпитете «неглупый». Я должен был первым угадать, кто передо мной.
— Не кокетничайте. Так вот, Ольги Гореловой у нас действительно нет. — Она легким взмахом руки остановила попытавшегося было протестовать Сырцова. — Но зато у нас работает ведущая журналистка Ольга Спасская. Оля по какой— то причине тщательно скрывает, что работает у нас. Это ее право, и мы согласились на псевдоним. Вы хотите поговорить с ней? Что ж, спрошу ее согласия. Впрочем, она, я думаю, согласится. Она девица бесстрашная. — Дама встала из-за стола и вышла.
Первым вопросом Сырцова Ольге Гореловой-Спасской был:
— Скажите мне, Оля, в какие края укатил Дима Колосов на вашей «хонде»?
«Хонда» была последним словом его фразы, и Оля ухватилась за него:
— Моя «хонда» преспокойно отдыхает в гараже, уважаемый Георгий Петрович.
Сырцов, умело поставивший нужное словечко, с огорчением констатировал:
— В гараже ее нет, Оля.
— Блюминга раскололи, — поняла Оля. — Крепкий, как сталь, надежный, как весь гражданский флот, и простой, как мычание. Спровоцировали, что ли?
— Слегка обманул. Ну, так куда направился Колосов?
— Я не имею права довериться вам.
— Хуже будет, если милиция заставит вас довериться ей.
— Вы угрожаете?
— Предупреждаю. Я даю вам слово, что работаю на Диму.
— Работаете вы на того, кто вам платит.
— Тогда — за него. Так будет точнее. Мои клиенты — Димин учитель, мастер курса, и один из руководителей будущего театра, в котором он мечтает работать.
— Я должна вам верить?
— Хотите, покажу контракт?
— Не надо.
— Ладно. Ваше право — верить или не верить. Но повторяю вопрос: куда направился Дима?
— Скорее не куда, а от чего. На него вешают два убийства.
— Все это дело — на жидких соплях. И вы, как женщина во всем, должны понимать это.
— Я все отлично понимаю, но у нас в России пока суд да дело…
— Так все-таки куда?
— В город, где он родился и вырос.
— Действительно, не у родственников же в Ярославле прятаться. Это вы ему посоветовали тайно уехать?
— После бурной дискуссии было выработано совместное решение.
— Ваше совместное решение может стоить ему жизни.
— Вы нарочно пугаете меня?
— Милая моя Оля, неужели вы не понимаете, что его подставляют, настойчиво подставляют. Милиции, уголовщине…
— Кто?
— А вот этого я пока не знаю.
После третьего раза, устав, они вольно раскинулись на широкоформатной постели. Дима смотрел в потолок.
— Мужики после третьего захода обязательно закуривают, — сказала Люся.
— Я не курю. Который час?
— Без десяти два.
— Через десять минут буду звонить. У тебя на руке «Филипп патек». Китайский фальшак или настоящие?
— Откуда я знаю? Подарок клиента.
— Щедрые у тебя клиенты.
— Я — телефонная девочка, мой сегодняшний муженек. И только по рекомендации.
— Меня-то на улице сняла.
— А понравился! — лихо призналась Люся.
— Все, — он решительно сел на край постели. — Пойдем звонить.
— Я-то тебе зачем?
— Нужна.
В спальне аппарата не было. Они голышом направились на кухню. Электричества не включали, было достаточно света от уличного фонаря. Дима снял трубку и перед тем, как набрать номер, распорядился:
— Сначала ты попросишь Федора, а когда он подойдет, передашь трубку мне.
Она держала трубку возле уха, а он набирал номер. Длинные гудки.
— Можно Федора? Минуточку. — Она передала Диме трубку: — Он.
— Федор, это я, не пугайся и не называй меня по имени. Мама спит? Тогда все в порядке… — он помолчал и кивнул Люсе на дверь: иди, мол, свободна.
Она фыркнула и вернулась в спальню. Долго ворочалась, укутывалась в одеяло.
Дима вернулся немного погодя. Поискал ладонью, где у мумии голова, нашел, осторожно погладил и признался:
— Я что-то замерз.
Она приподняла край одеяла и позвала:
— Иди ко мне. Согрею.
Он и пошел.
…На краю высокого обрыва над Волгой ранним-ранним утром сидели два брата. В отличие от Димы Федор был невысок, плотен, круглолиц. Мужичок-боровичок. После долгого Диминого рассказа оба молчали.
— В общем, я теперь понимаю, что зря из Москвы сорвался.
— Что было, то прошло, — утешил Федор. — Вернуться хочешь?
— А как? На вокзалах и пристани мне лучше не показываться. А на приметной «хонде» тем более. Кстати, ты ее, как я исчезну, сразу забери. Адресок не забыл?
— Все помню, — уверил Федор. — Я две недели как «девятку» купил.
— Это ты к чему?
— Так «копейка» без дела стоит.
— На ходу?
— У меня по-другому не бывает. Садись и мотай в Париж и Китай.
— Федя, ты же после покупки, наверное, в долгах, а она денег стоит. Мало ли что…
— Подгоню «копейку» к подъезду твоей шалавы, когда автомобильная суета в полном разгаре. А ты в подъезде жди, чтобы сразу за баранку.
— Спасибо, братик.
Они встали с парапета и обнялись…
…Люся открыла дверь, стараясь выглядеть недовольной.
— Ни свет ни заря, а он туда-сюда…
Он приобнял ее за голые плечи (только слегка прикрытые махровым полотенцем) и фальшиво пропел начало народной песенки из древнего фильма «Девушка с гитарой»:
— Люся, Люся, я боюся, что тобой я увлекуся…
Поздним вечером «копейка» оставила позади пригороды Ярославля…
…Ночью «копейка» неслась по свободной трассе…
…Уже рассвело, когда Дима за рулем «копейки», мчавшейся по совершенно пустынному шоссе, стал различать верстовые столбы, начинавшиеся с единицы. Вдруг «копейку» дернуло, и она стала оседать на передние колеса. Он еле успел сбросить скорость двумя тормозами.
— Ядрена Родионовна, Пушкина мать! — выругался он и вылез посмотреть, что с колесами.
И тут его страшно ударили по затылку.