Взволнованный ее беспокойством Дальтон стал еще более частым гостем в доме Кларендонов, хотя и замечал, что его присутствие глубоко возмущало Сураму. Костлявый слуга странно посматривал на него своими пустыми глазницами и, встречая его или закрывая за ним дверь, часто хихикал так зловеще, что у Дальтона мурашки бегали по спине. Между тем, доктор Кларендон, казалось, забыл обо всем, что не касалось его работы в Сан-Квентине, куда он каждый день отправлялся на своей моторной лодке в сопровождении одного Сурамы, который правил рулем пока доктор читал или просматривал свои записи. Дальтон приветствовал эти регулярные отлучки, поскольку они позволяли ему вновь добиваться руки Джорджины. Когда он засиживался и встречался с Альфредом, тот неизменно дружелюбно приветствовал его, несмотря на привычную сдержанность. Со временем помолвка Джеймса и Джорджины стала делом решенным, и они ждали лишь подходящего случая, чтобы поговорить с Альфредом.

Губернатор, благородный и твердый человек, не жалел сил, чтобы повернуть настроение прессы в сторону своего давнего друга. Вскоре уже и пресса, и чиновники ощутили его нажим. Ему даже удалось заинтересовать ученых с востока, которые приехали в Калифорнию, чтобы изучать лихорадку и исследовать анти-бациллу, которую вывел и усовершенствовал Кларендон. Эти медики и биологи, однако, не получили желаемых сведений, и многие из них уехали весьма рассерженными. Они напечатали враждебные Кларендону статьи, обвиняя его в популизме и нечестной игре, намекая на то, что он скрывает свои методы из недостойного для профессионала стремления извлечь из них выгоду.

К счастью, другие были более благожелательны в оценках и с энтузиазмом писали о Кларендоне и его работе. Они видели пациентов и смогли оценить, как великолепно он держал в узде ужасную болезнь. Его скрытность в отношении антитоксина они сочли совершенно оправданной, поскольку слишком раннее распространение несовершенного препарата могло бы нанести больше вреда, чем пользы. Сам Кларендон произвел на них сильное впечатление, и они, не колеблясь, сравнивали его с Дженнером, Листером, Кохом, Пастером, Мечниковым и другими великими людьми, чья жизнь была непрерывным служением медицине и человечеству. Дальтон аккуратно собирал для Альфреда все статьи, где о нем говорилось хорошо, и лично приносил их как предлог, чтобы увидеться с Джорджиной. Они, однако, не производили на ученого впечатления, вызывая лишь презрительную улыбку, и он, как правило, бросал их для ознакомления Сураме, чей глубокий раздражающий смех во время чтения доставлял доктору огромное удовольствие.

Однажды в начале февраля, в понедельник вечером, Дальтон пришел с твердым намерением просить у Кларендона руки его сестры. Дверь ему открыла сама Джорджина, и когда они направились к дому, он остановился приласкать огромную собаку, которая подбежала к нему и дружелюбно прыгнула на грудь. Это был Дик, любимый сенбернар Джорджины, и Дальтон вновь порадовался, что его любит существо, которое так много значит для нее.

Дик был рад встрече — своим энергичным натиском он развернул губернатора почти на 180 градусов, тихо тявкнул и кинулся бежать между деревьями по направлению к клинике. Но вскоре он остановился и обернулся, как бы приглашая Дальтона последовать за ним. Дальтон так и сделал. Джорджина, которая всегда считалась с прихотями своего огромного любимца, знаком показала Дальтону, чтобы он посмотрел, чего хочет собака, и они медленно направились за псом, а тот с готовностью пустился вглубь западной части двора, где на фоне звезд над огромной кирпичной стеной вырисовывалась остроконечная крыша клиники.

По краям темных штор пробивался свет, — Альфред и Сурама еще работали. Внезапно изнутри раздался слабый приглушенный звук, похожий на плач ребенка — печальный призыв «Мама! Мама!». Дик залаял, а Джеймс и Джорджина вздрогнули. Потом Джорджина улыбнулась, вспомнив о попугаях, которых Кларендон всегда держал для экспериментов, и потрепала Дика по голове, то ли в знак прощения за то, что он ввел ее и Дальтона в заблуждение, то ли желая убедить его, что он обманулся сам.

Когда они неспешно повернули к дому, Дальтон сказал, что хочет этим вечером поговорить с Альфредом об их помолвке. Джорджина не возражала. Она знала, что брат едва ли захочет терять в ее лице преданного управляющего, но верила, что он не будет препятствовать их счастью.

Позже в дом бодрым шагом вошел Кларендон. На лице его было написано менее угрюмое выражение, чем обычно. Дальтон, увидев в этом добрый знак, приободрился. Доктор крепко пожал ему руку и, как обычно, весело спросил: «А, Джимми, ну как поживает политика в этом году?» Он взглянул на Джорджину, и она под каким-то предлогом ушла, а двое мужчин сели и заговорили на общие темы. Понемногу, через воспоминания об их прежней юности, Дальтон шел к своей цели, пока наконец не задал вопрос прямо: «Элфи, я хочу жениться на Джорджине. Ты благословишь нас?»

Внимательно глядя на старого друга, Дальтон увидел, как на его лицо легла тень. Темные глаза на секунду вспыхнули, а потом потухли, и в них вернулось привычное спокойствие. Итак, наука — или эгоизм — взяли верх!

— Ты просишь невозможного, Джеймс. Джорджина уже не беспечный мотылек, каким она была годы назад. У нее теперь есть место на службе истине и человечеству, и это место здесь. Она решила посвятить свою жизнь моей работе — хозяйству, которое делает возможным мою работу, и здесь не может быть дезертирства и потакания личным прихотям.

Дальтон ждал, когда он закончит. Все тот же старый фанатизм — человечество против личности. Доктор явно хотел испортить жизнь своей сестре! Потом он попытался ответить.

— Но послушай, Элфи, неужели ты хочешь сказать, что Джорджина так необходима для твоей работы, что ее надо превратить в рабыню и мученицу? Где же твое чувство меры, мой милый? Если бы речь шла о Сураме или о ком-то еще, без кого твои эксперименты невозможны — это другое дело; но Джорджина всего лишь управляет домом. Она обещала стать моей женой и говорит, что любит меня. Разве ты имеешь право распоряжаться жизнью, которая принадлежит ей? Разве ты имеешь право?

— Хватит, Джеймс! — лицо Кларендона было каменным и бледным. — Имею я право или нет распоряжаться своей собственной семьей, это посторонних не касается.

— Посторонних!.. И ты можешь это говорить человеку, который!.. — Дальтон чуть не задохнулся от гнева. Стальной голос доктора снова прервал его.

— Посторонний для моей семьи, а с этого момента и для моего дома. Дальтон, ваша наглость заходит слишком далеко! Прощайте, губернатор!

И Кларендон вышел из комнаты, не подав на прощанье руки.

Дальтон сидел в оцепенении, не зная, что делать, когда вошла Джорджина. По ее лицу было видно, что она говорила с братом. Дальтон порывисто схватил ее за руки.

— Ну, Джорджи, что ты скажешь? Боюсь, тебе предстоит сделать выбор между Элфи и мной. Ты знаешь, что я чувствую — знаешь, каково мне было тогда, когда я бросил вызов твоему отцу. Что ты ответишь на этот раз?

Он замолчал, и она медленно сказала:

— Джеймс, ты веришь, что я люблю тебя?

Он кивнул и с надеждой сжал ее руки.

— Тогда, если ты меня любишь, ты немного подождешь. Не обращай внимания на грубость Альфа. Его стоит пожалеть. Я не могу сейчас рассказать тебе обо всем, но ты ведь знаешь, как я беспокоюсь. Эта его напряженная работа, ругань вокруг нее и это ужасное создание Сурама с его глазами и смехом. Я боюсь, что он не выдержит — он переутомлен больше, чем кажется со стороны. Я это вижу, потому что знаю его всю жизнь. Он меняется — медленно сгибается под своей ношей, — и он прячет это за своей резкостью. Ты понимаешь, что я хочу сказать, правда, дорогой?

Она остановилась, и Джеймс снова кивнул, прижимая ее руку к своей груди. Потом она закончила:

— Обещай же мне, дорогой, быть терпеливым. Я должна остаться с ним. Должна!

Дальтон какое-то время молчал, но голова его склонилась в почти священном поклоне. В этой преданной женщине было больше от Христа, чем в любом другом человеке, и перед лицом такой любви и верности он не мог больше настаивать.

Слова печали и расставания были коротки, и Джеймс, чьи голубые глаза были полны слез, едва видел сухопарого слугу, когда тот открывал перед ним ворота. Но когда они с шумом захлопнулись, он услышал тот леденящий душу смех, который так хорошо знал, и понял, что это был Сурама — Сурама, которого Джорджина называла злым гением своего брата. Удаляясь твердыми шагами, Дальтон принял решение быть настороже и немедленно предпринять решительные действия при первых же признаках беды.

III

Тем временем, эпидемия еще была у всех на устах, и Сан-Франциско охватила глубокая неприязнь к Кларендону. На самом деле случаев заболевания вне стен тюрьмы было очень мало, и почти все они приходились на беднейшие слои мексиканского населения, которое, вследствие жизни в антисанитарных условиях, являлось постоянным источником всевозможных недугов, но политикам и обывателям этого было достаточно, чтобы поддержать нападки на доктора. Видя, что Дальтон непоколебим, защищая Кларендона, оппозиционеры, догматики от медицины и политиканы переключили внимание на законодательную власть; расчетливо объединив противников Кларендона и старых врагов губернатора, они готовились большинством голосов запустить в действие закон, по которому право назначения в лечебные заведения передавалось от главы исполнительной власти в различные заинтересованные комитеты или комиссии.

Ни один лоббист так активно не поддерживал эту идею, как главный помощник Кларендона, доктор Джоунз. С самого начала завидуя своему начальнику, он усмотрел в этом возможность обернуть дело в свою пользу и благодарил судьбу за то обстоятельство (из-за которого он и занимал свое нынешнее положение), что приходится родственником председателю попечительского совета тюрьмы. Если бы новый закон был принят, это, естественным образом вылилось бы в смещение Кларендона и назначение на его место самого доктора Джоунза, а потому он развил бурную деятельность, заботясь о собственных интересах. Джоунз воплощал в себе все те черты, которых не было у Кларендона: интриган по натуре, льстивый оппортунист, служивший прежде всего своей карьере, а науке — лишь между прочим. Он был беден и жаждал занять должность с твердым окладом в противоположность богатому и независимому ученому, которого хотел вытеснить. Итак, с крысиным коварством и упорством он подкапывался под великого биолога и однажды был вознагражден радостным известием о том, что долгожданный закон прошел. С этого момента губернатор больше не мог производить назначения в государственных заведениях, и медицинское руководство Сан-Квентином определялось советом тюрьмы.

Кларендон был единственным, кто не замечал всей этой законодательной суматохи. Полностью поглощенный своими делами и исследованиями, он оставался слеп к предательству «этого осла Джоунза», который работал рядом с ним, и глух ко всем сплетням в конторе начальника тюрьмы. Он никогда в жизни не читал газет, а изгнание Дальтона из его дома оборвало последнюю реальную нить, связывавшую его с событиями внешнего мира. С наивностью отшельника он никогда не задумывался о непрочности своего положения. Принимая во внимание преданность Дальтона и то, что он прощал даже самые большие обиды (как показывало его поведение в случае со старым Кларендоном, раздавившим его отца на фондовой бирже), разумеется, не было и речи о том, чтобы губернатор мог сместить доктора; политическое невежество Кларендона не могло предвидеть внезапного поворота событий, когда право назначения и смещения переходило бы в совершенно иные руки. Поэтому, когда Дальтон уехал в Сакраменто, он лишь удовлетворенно улыбнулся, убежденный, что его место в Сан-Квентине и место его сестры в доме одинаково надежно защищены от посягательств. Он привык получать то, что хотел, и воображал, что удача все еще сопутствует ему.

В первую неделю марта, через день-два после принятия закона, председатель совета тюрьмы прибыл в Сан-Квентин. Кларендона не было, но доктор Джоунз с радостью провел важного посетителя (между прочим, своего собственного дядю) по огромному лазарету, включая палату для больных лихорадкой, получившей печальную известность благодаря страху и усилиям прессы. К этому времени, невольно убежденный уверенностью Кларендона, что лихорадка не заразна, Джоунз с улыбкой объяснил дяде, что бояться нечего, и предложил внимательно осмотреть пациентов и особенно жуткий скелет, который некогда был настоящим гигантом, полным сил и энергии, а теперь, как он намекнул, медленно и мучительно умирал из-за того, что Кларендон не хотел давать ему необходимого лекарства.

— Вы хотите сказать, — воскликнул председатель, — что доктор Кларендон отказывается дать этому человеку то, что необходимо, зная, что его можно спасти?

— Именно так, — подхватил доктор Джоунз и замолчал, так как дверь открылась и вошел сам Кларендон. Он холодно кивнул Джоунзу и с неодобрением поглядел на незнакомого посетителя.

— Доктор Джоунз, мне казалось, вы знаете, что этого больного вообще нельзя беспокоить. И разве я не говорил вам, чтобы посетителей не впускали без специального разрешения?

Но председатель вмешался, прежде чем его племянник смог представить его.

— Простите, доктор Кларендон, но правильно ли я понял, что вы отказываетесь дать этому человеку лекарство, которое спасло бы его?

Кларендон холодно взглянул на него и ответил с металлом в голосе:

— Это неуместный вопрос, сэр. Я здесь начальник, и посетители не допускаются. Пожалуйста, немедленно покиньте помещение.

Председатель совета, втайне обладавший немалым актерским дарованием, ответил с большим высокомерием, чем было необходимо.

— Вы меня неправильно поняли, сэр! Я, а не вы, здесь хозяин. Вы разговариваете с председателем совета тюрьмы, Более того, должен сказать, что считаю вашу деятельность угрозой благополучию заключенных и должен сделать предложение о вашей отставке. С этого момента руководить будет доктор Джоунз, а если вы намерены оставаться здесь до официального решения, то будете вынуждены подчиняться ему.