Это был великий миг в жизни Уилфреда Джоунза. Больше ни разу в жизни не довелось ему пережить момента такого торжества, а потому не будем питать к нему недобрые чувства. В конце концов, он был не столько плохим, сколько мелким человеком, и мог следовать лишь кодексу мелкого человека — заботиться о себе любой ценой. Кларендон застыл, уставившись на говорившего, будто соображая, не сошел ли тот с ума, но в следующий миг торжествующее выражение на лице доктора Джоунза убедило его, что происходит действительно нечто важное. Он ответил с ледяной вежливостью.

— Вы, несомненно, именно тот, кем себя называете, сэр. Но, к счастью, меня назначил губернатор штата, и, таким образом, только он и может это назначение отменить.

Председатель и его племянник смотрели на него в недоумении, не понимая, до какой степени может доходить невежество этого человека в светских делах. Затем старший, уяснив положение, рассказал ему все подробно.

— Если бы я нашел, что поступающие сигналы несправедливы к вам, — заключил он, — я бы отложил принятие решения, но случай с этим несчастным и ваше собственное заносчивое поведение не оставляют мне выбора. Итак…

Но доктор Кларендон перебил его резким тоном.

— Итак, в настоящее время я здесь начальник, и прошу вас немедленно покинуть это помещение.

Председатель побагровел и взорвался:

— Послушайте, да вы понимаете, с кем вы разговариваете? Я вас выставлю отсюда, черт бы побрал вашу наглость!

Но ему едва удалось закончить эту фразу. Внезапно превращенный оскорблением в сгусток ненависти, великий ученый нанес двойной удар обоими кулаками с такой сверхъестественной силой, какой никто бы в нем не заподозрил. И если необычной была сила, то не менее исключительной оказалась и точность этого удара: даже чемпион ринга не мог бы добиться лучшего результата. Оба — и председатель, и доктор Джоунз — были сражены наповал, один — в лицо, другой — в подбородок. Свалившись, как срубленные деревья, они неподвижно лежали на полу без сознания. Кларендон, успокоившись и совершенно овладев собой, взял шляпу и трость и вышел, чтобы присоединиться к сидевшему в лодке Сураме. Лишь когда они тронулись, доктор наконец дал словесный выход снедавшей его ужасной ярости. Затем, с перекошенным от ненависти лицом, он призвал на головы своих врагов проклятия звезд и надзвездных бездн, так что даже Сурама содрогнулся, сотворил древний знак, который не описан ни в одной книге по истории, и впервые забыл рассмеяться.

IV

Джорджина старалась, как могла, смягчить нанесенный брату удар. Он вернулся домой, истощенный морально и физически, и бросился в кресло в библиотеке. В этой сумрачной комнате его преданная сестра мало-помалу узнала почти невероятную новость. Она сразу же принялась нежно утешать его и заставила понять, какой огромный, хотя и невольный, вклад в его величие внесли все эти нападки, преследования и даже само смещение с должности. Он пытался отнестись к этому с присущим ему равнодушием, и, пожалуй, смог бы добиться этого, если бы дело касалось лишь его личного достоинства. Но потерять возможность заниматься научными исследованиями — этого он был не в силах перенести, и, вздыхая, снова и снова повторял, что еще три месяца работы в тюрьме могли бы наконец дать ему столь долго искомую бациллу, которая сделала бы любую лихорадку достоянием прошлого.

Тогда Джорджина прибегла к другому способу ободрения и сказала, что, разумеется, тюремный совет снова пошлет за ним, если лихорадка не закончится или, наоборот, вспыхнет с новой силой. Но даже это не подействовало, и Кларендон отвечал лишь короткими, горькими, ироническими и малопонятными фразами, всем тоном показывая, как глубоко укоренились в нем отчаяние и обида.

— Закончится? Снова вспыхнет? О, разумеется, закончится! По крайней мере, они так подумают. Они будут думать что угодно, независимо от событий! Невежественные глаза не видят ничего, и плохие работники никогда не делают открытий. Наука никогда не поворачивается лицом к таким людям. И они еще называют себя врачами! Ты только представь этого осла Джоунза моим начальником!

Ухмыльнувшись, он разразился таким дьявольским хохотом, что Джорджина вздрогнула.

Все последовавшие дни уныние безраздельно царило в доме Кларендонов. Неутомимый ум доктора погрузился в полную и безысходную депрессию, и он наверняка отказался бы от еды, если бы Джорджина силой не заставляла его принимать пищу. Большая тетрадь с наблюдениями в закрытом виде лежала на столе в библиотеке, а маленький золотой шприц с сывороткой против лихорадки — его собственное искусное приспособление с запасным резервуаром, прикрепленным к широкому золотому кольцу на пальце, — праздно покоился в маленьком кожаном футляре рядом с ней. Энергия, честолюбивые замыслы и неутолимое желание наблюдать и исследовать, казалось, умерли в нем; он ничего не спрашивал о своей клинике, где сотни пробирок с культурой вируса выстроились в ряд, напрасно ожидая его.

Бесчисленные животные, которых держали для опытов, резвились, живые и хорошо откормленные, под ранним весенним солнцем, и когда Джорджина, прогуливаясь между рядами роз, подходила к клеткам, она испытывала какое-то неуместное счастье. При этом она понимала, как трагически мимолетно оно — ведь начало новой работы вскоре сделало бы всех этих маленьких созданий невольными жертвами науки. Зная это, она усматривала в бездействии своего брата некое благо, и поощряла его отдых, в котором он так отчаянно нуждался. Восемь слуг-тибетцев бесшумно двигались по дому, как обычно, безукоризненно исполняя свои обязанности, и Джорджина следила, чтобы заведенный в доме распорядок не нарушался из-за того, что хозяин отдыхает.

Равнодушно оставив науку и стремление к успеху ради халата и комнатных шлепанцев, Кларендон позволял Джорджине обращаться с собой, как с ребенком. Он встречал ее материнские хлопоты тихой печальной улыбкой и неизменно подчинялся ее указаниям и распоряжениям. Дом окутала смутная атмосфера апатии и мечтательного блаженства. Единственный диссонанс в нее вносил Сурама. Он был по-настоящему несчастен и часто угрюмо и негодующе смотрел на светлое безмятежное лицо Джорджины. Эксперименты были его единственной радостью, и он тосковал без привычных занятий — ему нравилось хватать обреченных животных, тащить их, стиснув в руках, в клинику, и, зловеще смеясь, наблюдать горящим застывшим взглядом, как они постепенно погружаются в окончательную кому, широко раскрыв воспаленные глаза и высунув изо рта распухший, покрытый пеной язык.

Сейчас он явно приходил в отчаяние при виде беззаботных животных в клетках и часто спрашивал у Кларендона, нет ли у того каких распоряжений. Обнаружив, что доктор безучастен ко всему на свете и не желает начинать работу, он удалялся, бормоча себе под нос проклятья, и по-кошачьи прокрадывался в свою комнату в подвале, где его голос иногда звучал в странных глубоких ритмах, неприятно напоминавших какой-то обряд.

Все это действовало Джорджине на нервы, но не так сильно, как продолжительная апатия брата. Ее тревожило, что это состояние затягивается, и понемногу ее покинуло радостное настроение, которое так раздражало Сураму. Она сама разбиралась в медицине, и с точки зрения психиатра находила состояние доктора весьма неудовлетворительным; теперь ее так же пугало отсутствие у него интереса и энергии, как прежде — его фанатический пыл и переутомление. Неужели затянувшаяся меланхолия превратит человека некогда блестящего ума в безнадежного идиота?

Однако к концу мая произошла внезапная перемена. Потом Джорджина часто вспоминала мельчайшие детали, связанные с ней — такие незначительные, как присланная Сураме накануне коробка с алжирским почтовым штемпелем, от которой шел ужасно неприятный запах, и внезапная сильная гроза — крайне редкое для Калифорнии явление, — разразившаяся в ту ночь, когда Сурама пел свои монотонные молитвы за запертой дверью в подвале громче и напряженнее обычного.

А потом был солнечный день, и она собирала в саду цветы для столовой. Войдя в дом, она мельком увидела своего брата в библиотеке: полностью одетый, он сидел за столом, попеременно сверяясь с заметками в своей толстой тетради для наблюдений и делая новые записи уверенными росчерками пера. Он был бодр и энергичен, и в его движениях чувствовалась живость, когда он переворачивал страницу за страницей или брал книгу из стопки на другом конце стола. Джорджина с радостью и облегчением поспешила поставить цветы, но когда она вернулась в библиотеку, то обнаружила, что брата там уже не было.

Она, конечно, решила, что ее брат, должно быть, работает в клинике и обрадовалась при мысли, что его прежний ум и целеустремленность вернулись к нему. Понимая, что бесполезно из-за него откладывать завтрак, она поела одна и отложила немного еды на случай, если он неожиданно вернется. Но он все не приходил. Он наверстывал потерянное время, и когда она вышла погулять среди роз, все еще трудился в большой, обшитой прочными досками клинике.

Бродя среди благоухающих цветов, она увидела, как Сурама отбирал животных для опытов. Она хотела бы реже встречаться с ним, ибо при одном его виде ее всегда охватывала дрожь, но именно этот страх обострял ее слух и зрение, когда дело касалось Сурамы. Во дворе он всегда ходил с непокрытой головой, и полное отсутствие волос на черепе жутко усиливало его сходство со скелетом. Она услышала легкий смешок, когда он взял из клетки маленькую обезьянку и понес в клинику, с такою силой впившись длинными костлявыми пальцами в пушистые бока, что она заверещала от испуга и боли. От этого зрелища Джорджине стало дурно, и на том ее прогулка закончилась. Все ее существо протестовало против того неодолимого влияния на ее брата, которое приобрел этот человек, и она с горечью подумала о том, что теперь не могла бы с уверенностью сказать, кто из них был слугой, а кто — господином.

Наступил вечер, а Кларендон все не возвращался, и Джорджина заключила, что он поглощен одним из самых долгих своих опытов, а значит, полностью потерял контроль над временем. Ей очень не хотелось ложиться спать, не поговорив с ним о его неожиданном выздоровлении, но в конце концов, чувствуя, что дожидаться бесполезно, она написала бодрую записку, положила ее на стол в библиотеке, а затем решительно отправилась к себе.

Она еще не совсем заснула, когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Значит, опыт все же длился не всю ночь! Решив убедиться, что брат поел перед сном, она встала, накинула одежду и спустилась к библиотеке, остановившись, лишь когда услышала голоса из-за приоткрытой двери. Разговаривали Кларендон и Сурама, и она ждала, когда слуга уйдет.

Однако Сурама вовсе не собирался уходить; напряженный тон и содержание разговора показывали, что он обещает быть долгим. Хотя Джорджина не собиралась слушать, она невольно улавливала то одну, то другую фразу и вскоре разобрала некий зловещий подтекст, который, будучи не до конца понятен ей, сильно испугал ее. Голос брата, резкий и нервный, с тревожной настойчивостью приковывал ее внимание.

— Во всяком случае, — говорил он, — нам не хватит животных на следующий день, а ты знаешь, как трудно достать приличную партию по первому требованию. Глупо тратить так много сил на всякую ерунду, когда можно получить человеческие экземпляры, приложив немного дополнительных усилий.

От возможного смысла этих слов Джорджине стало плохо, и она ухватилась за вешалку в холле, чтобы удержаться на ногах. Сурама отвечал тем низким загробным голосом, в котором, казалось, отражалось зло тысяч веков и тысяч планет.

— Спокойней, спокойней! Что за ребяческая спешка и нетерпение! Ты все сваливаешь в одну кучу! Если бы ты жил так, как я, когда целая жизнь кажется одним часом, ты бы не волновался из-за одного лишнего дня, недели или месяца! Ты действуешь слишком быстро. Животных в клетках хватит на целую неделю, если только ты будешь двигаться разумными темпами. Ты мог бы даже начать с более старого материала, если бы только был уверен, что не переусердствуешь.

— Не приставай ко мне со своим деланым благоразумием! — Грубо и резко прозвучал ответ. — У меня свои методы. Я не хочу использовать наш материал, если без этого можно обойтись, потому что предпочитаю их такими, какие они есть. Во всяком случае тебе бы лучше быть с ними поосторожнее — ты же знаешь, что у этих хитрых собак есть ножи.

Раздался низкий смех Сурамы.

— Об этом не беспокойся. Эти твари едят, верно? Что ж, я могу доставить тебе одного, когда понадобится. Но не торопись — мальчишка умер, и их осталось только восемь, а теперь, когда ты потерял Сан-Квентин, будет трудно достать новых. Я бы посоветовал тебе начать с Тсанпо, он тебе меньше всех полезен, и…

Но это было все, что услышала Джорджина. Пронзенная жутким страхом от мыслей, на которые наводил этот разговор, она чуть не упала на пол там, где стояла, и лишь с трудом сумела взобраться по лестнице и дотащиться до своей комнаты. Что замышляет это зловредное чудовище Сурама? Во что он втягивает ее брата? Что за ужасные события скрываются за этими загадочными фразами? В ее голове кружились мрачные и угрожающие видения, и она бросилась на кровать, уже не надеясь заснуть. Одна и та же мысль с жестокой отчетливостью выделялась на фоне остальных, и она чуть не вскрикнула, когда эта мысль с новой силой вспыхнула у нее в мозгу. Затем, наконец, вмешалась природа, которая, против ожидания, на этот раз оказалась более милосердной. Закрыв глаза и погрузившись в глубокое забытье, она не просыпалась до самого утра. Ни один новый кошмар не добавился к тому, что был вызван подслушанным разговором.

С восходом солнца напряжение спало. Ночью усталое человеческое сознание воспринимает все в искаженном виде, и Джорджина решила, что ее мозг, видимо, не совсем правильно воспринял обрывки обычного медицинского разговора. Заподозрить своего брата, единственного сына благородного Франсиса Шуйлера Кларендона, в варварском жертвоприношении во имя науки значило бы проявить несправедливость по отношению к собственной крови, и она решила не говорить никому о случайно услышанном разговоре, чтобы Альфред не высмеял ее фантастические догадки.