Однако, победа человека над болезнью никогда не может быть совершенной. Кларендон заверил сиделок, что лихорадка не заразна, пациента вымыли, протерли спиртом и уложили в постель, но на следующее утро доктору сообщили, что больной скончался. Он умер после полуночи в жесточайших мучениях, с такими воплями и в таких корчах, что сиделки чуть не сошли с ума от страха. Доктор принял это известие с обычным спокойствием, каковы бы ни были его чувства как ученого, и приказал захоронить тело в негашеной извести. Затем он совершил обычный обход.

Через два дня тюрьму вновь поразила та же болезнь. На этот раз одновременно свалились трое мужчин, и уже невозможно было отрицать, что началась эпидемия черной лихорадки. Кларендон, так твердо придерживавшийся теории о незаразности этого страшного недуга, явно терял авторитет и был поставлен в затруднительное положение отказом сиделок ухаживать за больными. Ими двигала не добровольная преданность тех, кто жертвует собой ради науки и человечества. Это были заключенные, работавшие лишь из-за привилегий, которых они не могли получить иным путем, но когда цена стала слишком высока, они предпочли отказаться от этих привилегий.

Но доктор все еще был хозяином положения. Посоветовавшись с начальником тюрьмы и отправив срочное сообщение своему другу губернатору, он проследил за тем, чтобы заключенным предложили специальное денежное вознаграждение и сокращение сроков за опасную работу сиделок, и таким образом сумел набрать вполне достаточно добровольцев. Теперь он был настроен твердо, и ничто не могло поколебать его самообладания и решимости. Известия о новых случаях вызывали у него лишь отрывистый кивок головы. Казалось, усталость была незнакома ему, когда он спешил от койки к койке по всей огромной каменной обители скорби и несчастья.

На следующей неделе заболело более сорока человек, и пришлось приглашать сиделок из города. В это время Кларендон очень редко уходил домой и часто спал на койке в конторе начальника тюрьмы, с типичной самоотверженностью отдаваясь служению медицине и человечеству.

Затем появились первые глухие предвестники той бури, которой суждено было вскоре сотрясти Сан-Франциско. Сведения просочились наружу, и угроза черной лихорадки нависла над городом, как туман с залива. Репортеры, для которых сенсация была прежде всего, давали волю воображению и торжествовали, когда наконец смогли отыскать в мексиканском квартале больного, у которого местный врач, возможно, любивший деньги больше, чем истину, определил черную лихорадку.

Это стало последней каплей. При мысли о том, что смерть подкралась к ним так близко, жители Сан-Франциско просто помешались. Начался тот исторический исход, весть о котором вскоре должен был разнести по всей стране перегруженный телеграф. Паромы и гребные шлюпки, экскурсионные пароходы и катера, железные дороги и вагончики фуникулера, велосипеды и экипажи, фургоны и тачки — все это спешно приспосабливалось для немедленного использования. Сосалито и Тамальпаис, находившиеся на пути в Сан-Квентин, тоже включились в бегство, причем цены на жилье в Окленде, Беркли и Аламеде подскочили до баснословных величин. Возникали палаточные городки, импровизированные поселки выстраивались вдоль перегруженных дорог к югу от Миллбрэ вплоть до Сан-Хосе. Многие искали убежища у друзей в Сакраменто, а те, кто по разным причинам вынужден был остаться, могли обеспечивать лишь самые основные потребности почти вымершего, парализованного страхом города.

Деловая жизнь — исключение составляли конторы докторов-мошенников, торговавших «верными средствами» и «профилактическими лекарствами» против лихорадки — быстро угасала. Поначалу в барах предлагали «лекарственные напитки», но вскоре оказалось, что население предпочитает, чтобы его дурачили более профессиональные шарлатаны. На непривычно тихих улицах люди вглядывались в лица друг друга, пытаясь распознать симптомы чумы, а хозяева лавок все чаще отказывались обслуживать постоянных клиентов, видя в каждом потенциальную угрозу. Судебные и юридические структуры начали распадаться, так как юристы и служащие окружного суда один за другим поддавались искушению спасаться бегством. Даже доктора бежали в большом количестве — многие из них ссылались на необходимость отдохнуть среди гор и озер в северной части штата. Школы и колледжи, театры и кафе, рестораны и бары постепенно закрывались, и за одну неделю Сан-Франциско превратился в тихий и обескровленный город, где свет, энергия и водопровод действовали едва ли вполсилы, газеты дышали на ладан, а конные повозки и вагончики канатной дороги служили жалкой пародией на транспорт.

Это было время всеобщего упадка. Долго так продолжаться не могло, поскольку нельзя было не заметить, что за пределами Сан-Квентина лихорадка не распространялась, несмотря на несколько случаев заболевания тифом в антисанитарных условиях палаточных пригородных поселков. Руководители общества и прессы посовещались и начали действовать, используя тех же самых журналистов, которые приложили немало сил для возбуждения паники, но теперь их жажда сенсации была направлена в более конструктивное русло. Появились редакционные статьи и вымышленные интервью, в которых говорилось, что д-р Кларендон полностью контролирует распространение болезни и что совершенно исключено ее проникновение за пределы тюрьмы. Эти сообщения хотя и медленно, но делали свое дело, и постепенно возник тонкий ручеек возвращавшихся горожан, который вскоре принял вид мощного потока. Одним из первых здоровых симптомов было начало газетной полемики в испытанном язвительном тоне, пытавшейся перенести вину за случившееся на того, кто, по мнению участников дискуссии, все это вызвал. Возвращавшиеся в город врачи, терзаемые завистью, начали атаку на Кларендона, заверяя общественность, что они точно так же могли бы сдержать лихорадку и что доктор не сделал того, что должен был сделать.

Кларендон, говорили они, допустил гораздо больше смертных случаев, чем их должно было быть. Даже новичок в медицине знает, что тут нужно делать; и если прославленный ученый этого не знает, то здесь дело нечисто. Он явно желал изучать конечные результаты болезни и потому не прописывал лекарства, необходимые для того, чтобы спасти жертву. Такая политика, намекали они, может и хороша для осужденных убийц, но не годится для всего Сан-Франциско, где жизнь пока еще остается неприкосновенной и священной. Газеты охотно печатали все, что позволяло сгладить воцарившееся смятение и восстановить умиротворение среди людей.

Кларендон на эти выпады не отвечал. Он только улыбался, а его единственный помощник Сурама смеялся своим беззвучным черепашьим смехом. Доктор теперь все чаще просиживал дома, так как репортеры начали осаждать ворота в огромной стене, которую он возвел вокруг своего жилища. Правда, они так и не могли добиться своего, поскольку Сурама следил за неприкосновенностью преграды между доктором и внешним миром. Газетчики, которым удавалось пробраться в переднюю, мельком видели странное окружение Кларендона и старались, как могли, описать Сураму и загадочных, похожих на скелеты тибетцев. В каждой новой заметке, естественно, все это приобретало преувеличенный вид, и результат такой рекламы оказался неблагоприятен для великого врача. Большинство людей со страхом относится ко всему необычному, и сотни тех, кто мог бы простить бессердечие и некомпетентность, никогда не простят хихикающего помощника и восемь азиатов в черных одеждах.

В начале января один особенно настойчивый молодой человек из «Обсервера» взобрался на восьмифутовую стену из кирпича, окруженную рвом, в задней части поместья Кларендона, и стал осматривать внутреннее строение усадьбы, невидимое за деревьями с центральной аллеи. Ловкий и сметливый, он подмечал все — живую беседку из роз, вольеры, в которых можно было увидеть все виды млекопитающих от обезьян до морских свинок и прочное, деревянное здание клиники с зарешеченными окнами в северо-западном углу двора. Его пытливый взгляд пытался отыскать тайну, заключенную в этих тысячах квадратных футов, обнесенных стеной. Замышлялась большая статья, и он бы ушел невредимым, если бы не лай Дика, огромного сенбернара, любимца Джорджины Кларендон. Сурама схватил юношу за воротник прежде, чем тот успел выразить протест, и, встряхивая его, как терьер крысу, понес между деревьев на передний двор к воротам.

Торопливое объяснение и требование увидеть д-ра Кларендона были оставлены без внимания. Сурама только хихикал и тащил свою жертву дальше. Внезапно настоящий страх охватил ловкого журналиста, и он страстно захотел, чтобы это таинственное существо заговорило — хотя бы для того, чтобы доказать, что действительно состоит из плоти и крови и является жителем нашей планеты. Он почувствовал ужасную слабость и старался не смотреть в глаза, которые, как он знал, должны находиться на дне этих зияющих черных глазниц. Вскоре он услышал, как открылись ворота, и почувствовал, как его резко выпихнули наружу; через мгновение он вернулся к грубой реальности, приземлившись в грязь канавы, которую Кларендон приказал вырыть вдоль всей стены. Страх уступил место ярости, когда он услышал стук закрывшихся массивных ворот, и он встал, весь мокрый, чтобы погрозить им кулаком. Когда он повернулся, собираясь уходить, сквозь маленькое окошко его ушей достиг приглушенный раскат низкого, леденящего душу смеха Сурамы.

Этот молодой человек решил — и может быть, вполне справедливо, — что с ним обошлись грубее, чем он того заслуживал, и решил отомстить. Он подготовил фиктивное интервью с доктором Кларендоном, якобы проведенное в здании больницы, в котором тщательно описал агонию дюжины больных черной лихорадкой. Завершающим штрихом было изображение одного особенно трогательного пациента, который, задыхаясь, просил воды, в то время, как доктор держал стакан со сверкающей влагой так, чтобы больной не мог до него дотянуться, и внимательно изучал страдания своего подопечного. При этом статья была написана в пародийно-уважительном тоне, что заключало в себе двойной яд. Доктор Кларендон, говорилось в ней, несомненно является величайшим и самым целеустремленным ученым в мире; но наука — это не служанка какой бы то ни было личности, и едва ли справедливо продлевать чужие страдания в целях каких-то научных опытов. Для этого наша жизнь слишком коротка.

В целом статья была написана довольно искусно и сумела настроить 9 из 10 читателей против д-ра Кларендона и его методов. Другие газеты ее быстро перепечатали, расшифровав имевшиеся в ней намеки, и вскоре были опубликованы уже десятки поддельных интервью со всеми соответствующими домыслами. Но ни одно из них доктор не удостоил опровержения. У него было слишком мало времени, чтобы замечать дураков и лжецов, и его мало заботило мнение невежественной толпы, которую он презирал. Когда Джеймс Дальтон по телеграфу передал ему свои сожаления и предложил помощь, Кларендон ответил ему с почти грубой краткостью: он не обращает внимания на собачий лай, и считает ниже своего достоинства предпринимать что-либо для того, чтобы заставить их замолчать. Кроме того, вряд ли он поблагодарит кого-либо за вмешательство в дело, которое его лично совершенно не интересует. Молчаливый и высокомерный, он продолжал делать дело со спокойной размеренностью автомата.

Но искра, пущенная молодым репортером, сделала свое. Сан-Франциско снова обезумел, и на этот раз не только от ярости, но и от страха. У людей пропал здравый смысл, и хотя второго исхода не случилось, повсюду воцарилось безрассудство, рожденное отчаянием, как это бывало во время эпидемий в средние века. Бушевала ненависть против человека, который обнаружил болезнь и боролся, чтобы обуздать ее, и легкомысленный народ забыл о его заслугах перед наукой. Казалось, что в своей слепоте они ненавидели его больше, чем лихорадку, которая пришла в их овеваемый здоровым морским ветром город.

Затем молодой репортер, обуреваемый нероновым огнем ненависти, добавил к истории новый штрих. Вспомнив унижение, которое он испытал от рук похожего на мертвеца помощника, он написал мастерскую статью о доме и окружении доктора Кларендона. И то, и другое, как он объявил, способно испугать самого здорового человека до степени лихорадки. Он попытался представить костлявого помощника одновременно смешным и ужасным, и, пожалуй, последнее удалось ему несколько больше, так как волна ужаса всегда поднималась в нем, когда он вспоминал о своем кратком знакомстве с этим существом. Он собрал все слухи, которые ходили о нем, тщательно развил мысль о нечистом источнике его предполагаемой учености и туманно намекнул о той дьявольщине, которая царит в Африке, где и нашел его доктор Кларендон.

Джорджину, которая читала газеты, эти слухи оскорбляли и причиняли ей страдания. Джеймс Дальтон, часто к ней заходивший, как мог, пытался утешить ее. Он был искренен и сердечен, ибо не только хотел успокоить женщину, которую любил, но и в какой-то степени выразить уважение, которое он всегда испытывал к неземному гению — ближайшему товарищу его юности. Он говорил Джорджине, что настоящее величие никогда не свободно от стрел зависти, и приводил длинный печальный перечень блестящих умов, раздавленных пятою черни. Нападки, говорил он, служат только подтверждением гения. «Но они причиняют боль, — возражала она, — и тем больше, что я знаю, как Эл страдает от них, несмотря на все свое деланное равнодушие».

Дальтон поцеловал ей руку в манере, тогда еще не утраченной людьми хорошего происхождения.

— А для меня в тысячу раз больнее знать, что это причиняет боль тебе. Но ничего, Джорджина, мы выдержим и вместе пройдем через это.

Так случилось, что Джорджина все более и более полагалась на силу твердого по характеру губернатора, который в молодости был ее поклонником, и все больше поверяла ему свои опасения. Нападки прессы и эпидемия — это еще далеко не все. Были некоторые сложности с хозяйством. Сурама, одинаково жестокий к людям и животным, вызывал у нее невыразимое отвращение, и она не могла не чувствовать, что он представлял для Альфреда какое-то не поддающееся определению зло. Ей не нравились и тибетцы и казалось очень странным, что Сурама мог говорить с ними. Альфред не захотел сказать ей, кем или чем на самом деле является Сурама, но однажды очень неохотно объяснил, что он гораздо старше, чем обычно считается возможным, и что он овладел такими тайнами и прошел через такие испытания, которые сделали его феноменом величайшей ценности для любого ученого, исследующего скрытые загадки природы.