Немногим известна подоплека истории Кларендона, как, впрочем, и то, что там вообще есть подоплека, до которой так и не добрались газеты. Незадолго до пожара Сан-Франциско эта история стала настоящей сенсацией в городе — как из-за паники и сопутствовавших ей волнений, так и вследствие причастности к ней губернатора штата. Губернатор Дальтон, следует припомнить, был лучшим другом Кларендона и впоследствии женился на его сестре. Ни сам Дальтон, ни его жена никогда публично не обсуждали эту тягостную историю, но факты каким-то образом стали известны ограниченному кругу людей. Но именно поэтому, а также ввиду всех прошедших лет, придавших ее участникам некую безликость и неопределенность, приходится помедлить, прежде чем пускаться в исследование тайн, столь тщательно сокрытых в свое время.
Приглашение доктора Альфреда Кларендона на должность руководителя тюремной больницы в Сан-Квентине (это случилось в 189… году) было встречено в Калифорнии с живейшим энтузиазмом. Наконец-то Сан-Франциско удостоился чести принимать одного из величайших биологов и врачей того времени, и можно было ожидать, что ведущие специалисты медицины со всего мира начнут стекаться сюда, чтобы изучать его методы, пользоваться его советами и методами исследований, а так же помогать справляться с местными проблемами. Калифорния буквально за одну ночь превратилась в центр медицинской науки с мировой репутацией и влиянием.
Губернатор Дальтон, стремясь распространить эту важную новость, позаботился о том, чтобы пресса поместила подробные и достойные сообщения о вновь назначенном лице. Фотографии доктора Кларендона и его дома, расположенного неподалеку от старого Козлиного холма, описания его карьеры и многочисленных заслуг, доходчивые изложения его выдающихся научных открытий — все это печаталось в самых популярных калифорнийских газетах до тех пор, пока публика не прониклась некой отраженной гордостью за человека, чьи исследования пиемии в Индии, чумы в Китае и прочих родственных заболеваний в других местах вскоре обогатят медицину антитоксином, имеющим революционное значение — универсальным антитоксином, который будет подавлять лихорадку в самом зародыше и обеспечит ее полное уничтожение во всех формах.
За этим приглашением стояла длинная и довольно романтическая история ранней дружбы, долгой разлуки и драматически возобновленного знакомства. Десять лет назад в Нью-Йорке Джеймс Дальтон и Кларендоны были друзьями — и даже больше, чем просто друзьями, так как единственная сестра доктора, Джорджина, в юности была возлюбленной Дальтона, а сам доктор — его ближайшим приятелем и протеже в годы учебы в школе и колледже. Отец Альфреда и Джорджины, акула Уолл-стрита из безжалостного старшего поколения, хорошо знал отца Дальтона, настолько хорошо, что в конце концов обобрал его до нитки в день памятной схватки на фондовой бирже. Дальтон-старший, не надеясь поправить свое положение и стремясь обеспечить своего единственного и обожаемого сына с помощью страховки, немедленно пустил себе пулю в лоб; но Джеймс не стремился отомстить. Таковы были правила игры, считал он, и не желал зла ни отцу девушки, на которой собирался жениться, ни многообещающему молодому ученому, чьим поклонником и защитником он был в годы их учебы и дружбы. Вместо этого он сосредоточился на изучении юриспруденции, понемногу упрочил свое положение и через соответствующее время попросил у «старого Кларендона» руки Джорджины.
Старый Кларендон отказал ему твердо и публично, торжественно заявив, что нищий и самонадеянный выскочка-юрист не годится ему в зятья. Последовала бурная сцена. Джеймс, высказав наконец морщинистому флибустьеру то, что следовало сказать давным-давно, в гневе покинул его дом и сам город и окунулся в политическую жизнь Калифорнии, надеясь после множества схваток прийти к должности губернатора. Его прощание с Альфредом и Джорджиной было кратким, и он никогда не узнал о последствиях сцены в библиотеке Кларендонов. Лишь на день разминулся он с известием о смерти старого Кларендона от апоплексического удара, и, таким образом, изменил весь ход своей карьеры. Он не писал Джорджине все последующие десять лет, зная о ее преданности отцу и ожидая, пока его собственное состояние и положение смогут устранить все препятствия к браку. Не посылал он весточек и Альфреду, который относился ко всему происшедшему с холодным безразличием, так свойственным гениям, осознающим свое предназначение в этом мире. Храня постоянство, редкое даже в те времена, он упорно поднимался по служебной лестнице, думая лишь о будущем, оставаясь холостяком и интуитивно веря, что Джорджина тоже ждет его.
И Дальтон не обманулся. Возможно, недоумевая, почему от него нет никаких известий, Джорджина не обрела иной любви, кроме той, что жила в ее мечтах и ожиданиях, и со временем занялась новыми обязанностями, которые принесло ей восхождение брата к славе. Альфред не обманул возлагавшихся на него в юности ожиданий — этот стройный мальчик неуклонно возносился по ступеням науки, и притом с ошеломляющей скоростью. Худой и аскетичный, с пенсне в стальной оправе и острой каштановой бородкой, доктор Кларендон в 25 лет был крупным специалистом, а в 30 — мировым авторитетом в своей области. С безразличием гения пренебрегая житейскими делами, он целиком зависел от заботы и попечения своей сестры и втайне был рад, что память о Джеймсе удерживала ее от других, более реальных союзов.
Джорджина ведала делами и хозяйством великого бактериолога и гордилась его успехами в покорении лихорадки. Она терпеливо сносила его странности, успокаивала во время случавшихся у него иногда вспышек фанатизма и улаживала его размолвки с друзьями, которые время от времени происходили из-за открытого пренебрежения брата ко всему менее значительному, чем целеустремленная преданность чистой науке. Несомненно, Кларендон временами вызывал раздражение у обычных людей, так как никогда не уставал умалять служение личному в противовес служению человечеству в целом и осуждать тех ученых, которые смешивали семейную жизнь или житейские интересы с занятиями абстрактной наукой. Его враги называли его утомительным человеком, но его почитатели, замирая перед накалом исступления, до которого он доводил себя работой, почти стыдились того, что имеют какие-то иные интересы или устремления за пределами божественной сферы чистого знания.
Доктор много путешествовал, и Джорджина обычно сопровождала его в коротких поездках. Однако трижды он предпринимал долгие одинокие путешествия в странные и удаленные места, исследуя экзотические лихорадки и полумифические виды чумы, потому что знал, что именно из неизведанных земель таинственной древней Азии происходило большинство болезней на земле. В каждом из этих случаев он привозил с собой экзотические сувениры, которые добавляли эксцентричности его дому, и без того прослывшему странным ввиду неоправданно большого штата слуг-тибетцев, подобранных где-то в Учане в период эпидемии, о которой так никогда и не узнали в мире, но во время которой Кларендон обнаружил и выделил возбудителя черной лихорадки. Эти люди были выше ростом, чем большинство тибетцев и явно принадлежали к племени, малоизученному во внешнем мире. Они были худыми, как скелеты, что наводило на мысль о том, что таким образом доктор пытался воплотить в жизнь анатомические модели своих студенческих лет. В свободных черных шелковых одеяниях жрецов религии бон, которые он выбрал для них, они выглядели в высшей степени гротескно, а какое-то холодное безмолвие и жесткость их движений усиливали окутывавшую их завесу таинственности и внушали Джорджине странное и тревожное ощущение, что она ступила на страницы «Ватека» или «1001 ночи».
Но самым необычным из челяди был главный доверенный слуга, или ассистент Сурама. Кларендон привез его с собой после долгого пребывания в Северной Африке, во время которого он изучал некоторые непонятные случаи перемежающейся лихорадки загадочных туарегов Сахары, о происхождении которых от главного племени исчезнувшей Атлантиды давно ходили слухи среди археологов. Сурама, человек огромного ума и, по-видимому, необъятной эрудиции, был таким же патологически худым, как тибетские слуги — его смуглая, похожая на пергамент кожа так плотно обтягивала оголенную макушку и безволосое лицо, что все линии черепа выступали чрезвычайно рельефно. Эффект «мертвой головы» усиливали тускло горящие глаза, посаженные так глубоко, что видны были только темные пустые глазницы. В отличие от идеального слуги он, несмотря на внешнюю бесстрастность, казалось, не прилагал усилий, чтобы скрывать свои эмоции. Напротив, его окружала неуловимая атмосфера иронии или веселья, сопровождавшаяся иногда глубоким гортанным смехом — так могла бы смеяться гигантская черепаха, только что разорвавшая на куски какого-то пушистого зверька и теперь направлявшаяся к морю. Некоторые друзья Кларендона считали, что Сурама похож на индуса высокой касты, но многие соглашались с Джорджиной (он ей не нравился), когда она говорила, что мумия фараона, если бы ее каким-то чудом оживить, была бы подходящей парой этому сардоническому скелету.
Дальтон, погруженный в тяжелые политические сражения и отделенный от интересов Востока особой независимостью старого Запада, не следил за головокружительным взлетом своего бывшего товарища; Кларендон же и подавно ничего не слыхал о губернаторе, который был так далек от мира науки. Обладая независимым, даже избыточным, состоянием, Кларендоны много лет оставались верны своему старому дому в Манхэттене на 19-й Восточной улице, где духи предков, должно быть, косо смотрели на Сураму и тибетцев. Потом доктор пожелал сменить базу своих медицинских исследований, и наступили большие перемены: они пересекли континент, чтобы продолжить уединенную жизнь в Сан-Франциско, и купили мрачную старую усадьбу Бэннистер возле Козлиной горы, выходившую на залив. Там они и разместили свое странное хозяйство — в эклектичном пережитке средне-викторианского дизайна и вульгарного щегольства времен золотой лихорадки с мансардной крышей и высокими стенами.
Хотя доктору Кларендону здесь нравилось больше, чем в Нью-Йорке, его все же стесняла невозможность применять и проверять свои теории на практике. Так как он не был человеком светским, ему и в голову не приходила мысль использовать свою репутацию для получения должности, хотя он все яснее видел, что только руководство государственным или благотворительным учреждением — тюрьмой, больницей или богадельней — предоставит ему достаточно широкое поле для того, чтобы завершить исследования и сделать открытия, которые принесут величайшее благо человечеству и науке в целом.
Однажды днем он совершенно случайно столкнулся с Джеймсом Дальтоном на Маркет-стрит, когда губернатор выходил из отеля «Ройал». Джорджина была с доктором. Это неожиданное и мгновенное узнавание только усилило драму воссоединения. Взаимное неведение об успехах друг друга породило долгие рассказы и объяснения, и Кларендон с радостью узнал, что его друг стал важным чиновником. Дальтон и Джорджина, обменявшись взглядами, почувствовали нечто большее, чем простой отголосок юношеской нежности; их дружба возобновилась, что привело к частым визитам и постепенно возраставшему взаимному доверию.
Джеймс Дальтон узнал, что его старому приятелю необходима должность, и, вспомнив свою роль защитника в школьные и студенческие годы, стал обдумывать способ предоставить «маленькому Элфи» необходимое положение и свободу действий. Правда, он обладал широкими полномочиями в отношении назначений, но постоянные нападки и посягательства со стороны законодательной власти заставляли его пользоваться ими с крайней осмотрительностью. Однако, не прошло и трех месяцев после неожиданного воссоединения, как освободился главный медицинский пост в лечебном учреждении штата. Тщательно взвесив все и убедившись, что репутация и достижения его друга достойны самых существенных наград, губернатор наконец почувствовал, что может действовать. Формальностей было немного, и 8 ноября 189… года доктор Альфред Шуйлер Кларендон стал начальником больницы тюрьмы штата Калифорния в Сан-Квентине.
Менее чем через месяц надежды почитателей доктора Кларендона вполне сбылись. Радикальные изменения методов лечения внесли в болото тюремной медицины эффективность, о какой никогда прежде и не мечталось, и хотя, естественно, не обошлось без зависти и интриг подчиненные были вынуждены признать, что руководство действительно великого человека дало чудесные результаты. Затем пришло время, когда простая признательность сменилась искренней благодарностью за то, что судьбе было угодно так удачно совместить место и человека, так как однажды утром доктор Джоунз явился к своему новому начальнику мрачный и объявил, что заметил случай заболевания, которое не мог определить иначе, как ту самую черную лихорадку, возбудителя которой обнаружил и классифицировал Кларендон.
Доктор Кларендон не выказал никакого удивления и продолжал писать.
— Я знаю, — спокойно сказал он. — Я видел его вчера. Рад, что вы распознали это. Поместите больного в отдельную палату, хотя я не считаю эту лихорадку заразной.
Доктор Джоунз, имевший свое мнение насчет заразности заболевания, был обрадован такой предусмотрительностью и поспешил выполнить указание. Когда он вернулся, Кларендон собрался идти, заявив, что сам займется этим. Разочарованный в мечтах изучить методы и приемы великого человека, младший врач смотрел, как начальник направился к отдельной палате, куда положили больного. В этот момент он был недоволен новыми порядками больше, чем за все время, прошедшее с тех пор, как восхищение сменило первые приступы зависти.
Поспешно войдя в палату, Кларендон бросил взгляд на кровать и отступил назад — проверить, как далеко может завести доктора Джоунза его любопытство. Убедившись, что коридор пуст, он закрыл дверь и обернулся к больному. Это был заключенный особенно отталкивающего вида. Казалось, он корчился в жесточайших предсмертных судорогах. Черты его лица были страшно искажены в немом отчаянии. Кларендон внимательно осмотрел больного, приподнял крепко сжатые веки, измерил пульс и температуру и, наконец, растворив в воде таблетку, влил раствор в рот страдальца. Вскоре острота приступа ослабела, лицо приобрело нормальное выражение, и дыхание стало легче. Затем, слегка потерев его уши, доктор добился того, что больной открыл глаза. В них была жизнь, они двигались из стороны в сторону, хотя им недоставало того дивного огня, который мы обыкновенно считаем отражением души. Кларендон улыбнулся, видя, какое облегчение принесла его помощь и чувствуя за собой силу всемогущей науки. Он давно знал об этом случае и вырвал жертву у смерти в одно мгновение. Еще час — и этот человек умер бы, хотя Джоунз видел симптомы задолго до того, как различил их, а различив, не знал, что делать.