Мое повествование будет не полным, если я не расскажу о свидетелях перестройки… и не мифической «перестройки» Горбачева, а о тех, кто будил, формировал и развивал человеческое сознание, объединял интеллигенцию, наполнял ее созидательным духом.

Брей, Финберг, Шудря, Петровский, Скуратовский… Эти люди полностью изменили меня, мое мировоззрение. Сформировали мою творческую личность. А выбрал их еще и потому, что, кроме меня, о них никто не напишет…

В каждую эпоху были личности, предпочитающие особенную форму «общественного одиночества», кто – для некоего вызова обществу, кто – для служения Истине, кто – для служения Слову. Чаще всего такой образец праведника-схимника, жившего в удаленной келье, встречался в эпоху Средневековья и, да простят мне поборники традиционной духовности, – в эпоху советского застоя. Именно в эти два периода истории интеллектуалы-одиночки сознательно отстаивали свое право на взгляд со стороны, на аккумуляцию новых духовных ценностей – вне широкого поля публичных дискуссий.

Полтысячелетия тому назад существовали религиозные запреты, а в ХХ столетии – политические притеснения! ХХ – как два косых креста, на которых распинали проповедников истины! Нечто подобное происходит и сейчас, во времена всеобщей политизации украинского общества, когда интеллигент вновь вынужден искать особую нишу, чтобы в редких «пикниках на обочине» открывать что-то новое. Уязвимость этой позиции – обоюдоострая, поскольку такие интеллектуалы-схимники заслуживают упреки со всех сторон: и от тех, кто живет активной общественной жизнью, и от тех, кто выбирает несловесную практику ежедневного выживания.

К Мирону Петровскому, одному из образованнейших интеллектуалов Киева – его, увы, единичные книги хранятся, как сокровища, во многих семьях, – более всего подходит гегелевское определение «вещь в себе». Даже на немногих, но традиционных встречах-вечерах в моем Клубе Киевоведов в Музее Истории Киева и библиофилов «У Бегемота» в Доме Булгакова, его блестящие выступления обращены в первую очередь на всестороннее освещение предмета разговора. А уж потом – на собственные необычные вариации-гипотезы, доказательство которых полно скрытой страсти и емких афоризмов. Также и статьи, изредка появляющиеся в газетах, притягательны именно сочетанием традиционности и загадочности. Будто читатель заглядывает в какой-то не совсем привычный «отсек», в параллельную культуру, легкую для понимания и такую высокую для «попадания» одновременно. Еще одно качество присуще ему: Мирон Петровский всегда отвечает на вопросы пространно и объемно, так, что у вопрошающего на мгновение кружится голова – «неужели я спросил настолько умно?» Это свойство интеллигента, относящегося к любым, даже «детским», вопросам как к мировой загадке, а не формальности светского общения. Даже в своих киевских книгах Мирон Петровский, раскрывая городскую культуру, говорит на самом деле – о нравственности, «неудобно» излагает, не сглаживая, а заостряя конфликты, к которым многие присмотрелись, притерпелись, перестав на них реагировать. Я о Петровском, своем давнем друге, подробно написал в своей книге «Киев капиталистический», изданной «Фолио» в 2019 году. Поэтому поведаю о других.