Идем смотреть витрины… В середине 1950-х мы встретились с друзьями. Валик Строкань мне таинственно сообщил: «В Универмаге новая витрина!» И мы незамедлительно вприпрыжку погнали туда! Это было знаменательное событие! Каждая витринная экспозиция становилась темой для обсуждения при встречах всех слоев населения. А заинтересованных киевлян, не искушенных зрелищностью, было значительно больше, чем театралов или утонченных киноманов. Время трофейных фильмов ушло, продукция студий СССР не баловала своим разнообразием, поэтому витрины магазинов восполняли брешь в художественном воспитании населения. Если в Центральном гастрономе стояли унылые пирамиды «неликвидных» банок с паюсной икрой и крабами, то, напротив, в Центральном универмаге витрины поражали изобретательностью и фантазией вкуса!
Витрины – это же незнакомые государства, континенты и мирки, как «городок в табакерке», живущие своей жизнью и по своим законам! Наглядная площадка искусства, на которой вольготно расположились духовые и струнные инструменты, которые тихонько сочиняют мелодии будних дней! А вот – государство мехов, прильнувшее к окошку витрины изнутри, в надежде отыскать себе ласковых и добрых хозяев. Или – улица сверкающих солнечных бликов, щедро рассеянных в невероятном, загадочно-льдистом хрустале… Мы проходим каждый день мимо нагромождений шляпок и сумок, ковров и мебели, отмахиваясь от их зова, от их тоски по общению, не замечая притаившихся совсем рядом сказок, пробегаем мимо, сквозь… Но если надеть волшебные очки, то можно такое увидеть!.. Душой этого мира был Евгений Федорович Шереметьев. Талант, личность незаурядная, чья судьба, оказалось – не всегда ему благоприятствовала.
Слава пришла к Евгению Шереметьеву в 1960-е. Он родился в 1933 году, по гороскопу Лев и полностью соответствовал этому знаку, имел двух братьев. Родственники по материнской линии происходили из Мариуполя, так что в жилах Евгения Федоровича текла и греческая кровь. Его мама рассказывала, как в послевоенные годы собрала рисунки сына и сама отвела его в цеха тогдашней киевской рекламы.
Шереметьев начинал работать с такими асами, как Обуховский, Шухман (его дочь – известный мультипликатор Розалия Зельма), Пармакян, Снарский, Бульковский. С Олегом Снарским я дружил, несмотря на разницу в возрасте.
Творческие идеи у Евгения Шереметьева – били фонтаном, и запас их был неисчерпаем. Он всегда делился свои замыслами с коллегами, и они с восторгом смотрели, как рождается новое оформление. После победы в 1960-е на Всесоюзном конкурсе витрин у него появились совсем другие возможности. Он несколько раз съездил за границу и вернулся оттуда полный новых задумок. У Жени (его все называли неформально, по имени) было колоссальное количество знакомых. Более всего Евгений Федорович сдружился с Параджановым, и тот ему помогал с реквизитом.
К приезду в Киев Шарля де Голля Женя сделал витрину с галльским петухом, победно шествующим по земному шару. Шар крутился, а у петуха была третья, подсоединенная к моторчику, нога, которая и создавала эффект движения. Внимание президента Франции обратили на эту витрину, и она ему понравилась! Хотя в Париже он повидал немало диковинок. Мой отец, Геннадий Александрович, с восторгом рассказывал, что на витрине обувного магазина, продающего туфли из крокодильей кожи, ползали живые твари!
В тот период в ЦУМе впервые в Украине открыли отдел, где появилась возможность с помощью специалиста подобрать себе гардероб, начиная от белья и заканчивая верхней одеждой. В основном это был импорт, потому что то убожество, которое производилось на отечественных фабриках (в особенности белье), достойно было коллекции высмеявшего советские женские трусы и бюстгальтеры Ива Монтана. Создал этот отдел Шереметьев.
Евгений Шереметьев
Заслуженную славу умеют пережить не все. Она и стала для Шереметьева пробным камнем. Предложения со стороны сыпались на Женю как из рога изобилия, а с ними и деньги. Основная работа в ЦУМе ушла на второй план. За это немедленно ухватилось завистливое руководство универмага, и начались придирки, разборки на партсобраниях. Но самое удивительное, что в это время у Шереметьева рождались лучшие идеи. Вспоминает супруга Шереметьева Тамара:
«Мы были сильной командой декораторов, хотя и не имели соответствующего вузовского образования – его тогда попросту негде было получить. Но у нас был колоссальный практический опыт, умение воплощать свои идеи, довольствуясь подручными средствами. Позже мы сами стали преподавать на курсах, проводить семинары, показывать, как накалывать ткань на манекен, как оформлять витрины.
Женя делал очень красивые витрины – у него были разные группы товаров, он мог варьировать, использовал механику. Для ЦУМа он придумал потрясающую витрину «Морское дно» с открывающейся раковиной, в которой лежала жемчужина. В «Украине» тоже были интересные решения. Раньше ведь нужно было чем-то зацепить человека, а теперь, скорее, проинформировать его. Наша работа была по-настоящему творческой, и я до сих пор вспоминаю о ней с удовольствием… К Новому году (кажется, 1977-му) была задумана витрина с гномами. Их делали сами художники из кукол, лепили им мордочки, расписывали, шили костюмчики. Несколько гномов были с динамикой. Они гуляли с фонариками по смонтированному нами лесу, тащили гружённые игрушками сани, сидели на ветвях, прятались в снегу из натёртого пенопласта. Эта витрина привлекала детишек со всего города. Восторг был полный!»
В моей памяти остался граммофон 1900-х годов и того времени – пластинки. Как я, двадцатилетний, переживал за декоратора, которому пришлось искупать вину перед коллекционером, давшему эти пластинки! По сей день перед глазами – одна из них, прогнутая от лучей солнца!
Витрина ЦУМа в исполнении Е. Шереметьева (Фото из журнала «Антиквар» # 91)
Шереметьевские витрины были графичны, лаконичны и всегда с глубоким смыслом. Женя успевал везде, и это при том, что он попутно делал еще несколько подработок. Когда он ел и спал, кажется, оставалось загадкой и для него самого. Евгения Федоровича постоянно искали какие-то приятели, в мастерскую заходили посторонние люди, и начальству, боявшемуся нежелательных связей, это претило. Жизнь богемы не укладывалась в партийные рамки, а жить иначе Женя уже не мог и не хотел! К лету 78-го года его отношения с руководством ЦУМа подошли к критической точке, и после очередной стычки он уволился. История была дурацкая, но он плюнул на все и перешел в «Украину» – ее тогдашний директор Румянцев очень рассчитывал, что Шереметьев подымет уровень оформления магазина на новую высоту. В «Украине» был свой коллектив, с Шереметьевым все они были хорошо знакомы и приняли его на ура.
Должен признать: витрины, которые делались Шереметьевым в новом универмаге, не шли ни в какое сравнение с цумовскими. Из-под Жени выбили родную почву (в ЦУМе он проработал лет 20), и в своих стенах создавал шедевры. В ЦУМе было пять витрин по ул. Ленина, восемь – по Крещатику и, если память не изменяет, четыре со стороны Горсовета. Размер центральных витрин – 4,0×4,0×1,8 м. Нужно заметить, что витрины ЦУМа были во много раз выигрышнее, чем универмага «Украина». По Крещатику гуляли, показывали гостям, и в те годы незатейливых зрелищ особой приманкой были витрины гениального дизайнера Евгения Шереметьева, утверждавшего, что товаром надо рисовать, то есть создавать целостную картину.
Витрина тканей была сделана в виде двух гигантских флейцев, от которых отходили «мазки», выполненные из подобранных по цвету отрезов. Первый план – выкладка из рулонов.
Замечательно выглядела витрина обуви к весне: из белых обувных коробок были сделаны символические скворечни. На жердочках перед ними сидели скворцы – пара туфель.
Витрина к 7 ноября: практически пустая, задрапированная красным. На полу – старый телеграф с бумажной лентой и томик «Капитала» (как положено в то время). Еще витрина на ту же тему: фото руки, и в ней развевается алое знамя, раздуваемое вентилятором.
Новогодняя витрина: огромный орган из выкрашенных в цвета радуги 150 картонных трубок, каждая из которых начиналась и заканчивалась елочным шариком. На фоне этого северного сияния шла выкладка подарков.
Схожая идея была обыграна в витрине к 8 марта, только роль трубок выполняли гирлянды из стилизованных цветов, тянувшиеся от потолка до пола. В 1978-м году к Женскому дню были сделаны чеканные рамы для зеркал, в которых выкладка смотрелась как картина, а тюлевый занавес придавал витрине вид дамского будуара.
Запомнилась витрина изделий народных промыслов, во всю ширину которой шел расписанный задник с украинскими хатками.
Упомяну также о витрине одежды, которая могла получиться еще интереснее, если бы идею удалось воплотить до конца. Был задуман шкаф, который, открываясь, являл взору двух манекенов, одетых по моде XVIII века. Внизу – выкладка современной одежды. Шкаф с динамикой сделать не получилось: не выделили средств на механику. Так и простояла витрина свой срок с символическим изображением шкафа, но без движения.
ЦУМ подчинялся Управлению торговли. В свое время его начальник, глядя на витрину парфюмерии, где стояла головка Нефертити без короны, заявил Шереметьеву: «Что ты поставил туда бабу с проломленной башкой? Что, у нас нет нормальных украинских жинок?» А по поводу портрета Фернанделя в витрине головных уборов с надписью «Все дело в шляпе!» изрек: «Это что за жид с кривыми зубами?»
И кое-что еще: зимой 1973 года залы ЦУМа были украшены гигантскими пенопластовыми снежинками. Но пришло указание: в СССР снежинки могут быть только пятиконечными, то есть не иудейскими! Наверху не считались с каталогами, ссылками, научными статьями. Все коробки, все упаковки – все переделывалось снежинками на пять концов вопреки матушке-природе. И тогда Евгений Федорович, вооружившись огромным ножом, собственноручно стал делать обрезание всем снежинкам.
Среди друзей Евгения органы особо опасались Сергея Параджанова. Дополню свои впечатления воспоминаниями сына Алексея Шереметьева: «В детстве я любил бывать у отца в мастерской. Мне нравилось там всё – предметы, ткани, запах краски, растворителя, дерева… Отец был очень творческим человеком, он всегда находил какую-то изюминку, которая делала его работы эффектными и запоминающимися. Каждая его витрина была настоящим шедевром, и это при том, что в 60—70-х культура экспонирования находилась в зачаточном состоянии – и в Киеве, и в СССР вообще.
Он восторженно и трепетно относился к предметам старины, показывал их нам с братом, рассказывал о «Золотой кладовой», которую оформлял вместе с мамой. Благодаря отцу началось наше увлечение историей, ведь именно он подарил нам с Игорем ту старинную пуговицу, что стала первым раритетом теперешней огромной коллекции. И те выставки, которые мы уже много лет делаем на материалах Музея Шереметьевых, в какой-то мере стали продолжением дела отца и проявлением той любви к истории, к искусству, которую он прививал нам с раннего детства.
Меня даже сфотографировали в годовалом возрасте не с игрушками, а с предметами старины – кувшином и револьвером, подаренными Параджановым. Сергей Иосифович, кстати, купил к моему рождению коляску и подарил нам икону, которая теперь хранится у меня.
О Параджанове родители говорили очень часто. Когда пару лет назад я приехал в Тбилиси, то вспомнил, как мама рассказывала о доме, в котором Сергей Иосифович поселился после освобождения – они ещё там приготовили потрясающую «праздничную яичницу», потому что ни на что другое денег не хватило… Мне очень захотелось увидеть тот дом. Я позвонил маме, и она вела меня туда по телефону, говорила, где должен быть вход, где бассейн… И я нашёл тот дом на улице Котэ Месхи, 7, где уже давно живут другие люди. Постучался, меня впустили. И время как-то соединилось…
Если к отцу попадала какая-то антикварная вещь, он умел её обыграть. Помню, какое впечатление произвело на меня оформление парфюмерного отдела, сделанное им к 8 Марта. Отец использовал там часть рыцарского доспеха. Представляете: огромная металлическая рука, а в ней – роза! Это была очень эффектная подача. От отца же я узнал, что в одной киевской семье хранится вторая «рука» от того же доспеха. Сейчас я веду переговоры о «воссоединении»…
После того как отец ушёл из «Украины», он переехал в село. Вероятно, ему нужно было уединиться. Он любил ходить по окрестным лесам, собирать там какие-то коряги и большие камни, а потом выкладывать из них во дворе фигуры. Как и прежде, он хотел видеть вокруг себя красоту и создавал её своими руками, из подручных средств. Я был поражён, когда увидел, как он, сидя на корточках, подрезает во дворе траву обычными ножницами… Он не жаловался, что нет газонокосилки, просто делал то, что считал нужным…
Его дом в Юшках сохранился по сей день, сохранились и настенные росписи, сделанные отцом по мотивам рисунков Примаченко. Вот уже 20 лет мы стараемся поддерживать этот дом в том виде, каким он был при Евгении Шереметьеве. Сейчас я практически постоянно живу в нём со своей семьёй. Такое вот семейное гнездо…»
Параджанов часто бывал в «Украине», так как жил совсем рядом. Приведу воспоминания Стеллы Мосонжник: «Сама я познакомилась с режиссёром в «Украине», когда в мастерскую к Шереметьеву пришёл старый измученный человек, потерянный и удивительно наивный. Женя представил нас друг другу и предложил мне показать свои работы. Под рукой оказались кое-какие декоративные вещи, и когда Параджанов вдруг ухватился за стилизованных попугаев, я не захотела ему их отдавать. Я вообще никому тогда не любила дарить свои работы, копила их дома, но Евгений так на меня зашипел: «Ты что, у тебя же Параджанов просит!» – что я в растерянности протянула ему этих птичек. А он обрадовался, как дитя, и всё говорил, что обязательно поставит их в свои коллажи. Интересно, поставил ли?
Параджанов приходил к нам довольно часто и, казалось, не замечал, что Шереметьев стал избегать его. Несчастный и какой-то очень одинокий, он сидел у нас в мастерской, искал общения, но все от него удирали. Только мы с Дзгоевым и беседовали с ним.
Вообще в характере Шереметьева было много мальчишеского. Он, несомненно, обладал артистическим даром, умел и соврать с невинным видом. У него были потрясающе красивые глаза – голубые, с длиннющими ресницами. Из-за этих глаз женщины падали штабелями.
Я помню, как он изображал бедного еврейского портняжку, усевшись на столе, скрестив ноги, как турок, сдвинув набекрень шляпу и водрузив на кончик носа треснувшие очки, которые носил гном с витрины. А что они вытворяли с Толиком Загинайло, главным художником «Украины»! Мастерская от хохота лежала под столами.
Интересно было наблюдать, как Евгений Фёдорович просил о чём-нибудь даму. Я всегда вспоминала при этом Арамиса. Он осторожно приобнимал её, преданно смотрел на неё своими глазищами, и дама млела. Причём просил он в большинстве случаев не для себя. Его мучили кредиторы и требовали компенсации дефицитом. Это была реальность тех дней».
Шереметьева приглашали оформлять магазины, павильоны на ВДНХ в Киеве и Москве. Он необходим был там, где требовалась оригинальность решения, вкус и стиль. С ним ездила бригада, которой он доверял. На выкладку Женя приглашал Любовь Чуеву из «Украины» – никто в городе не работал лучше нее с одеждой. Тканями превосходно «распоряжалась» Тамара Шереметьева. Хрусталь и посуда были коньком самого Евгения Федоровича. По всей Украине можно было увидеть оформленные ими магазины.
А что же делал в период перестройки Шереметьев? Работал в «Доме мебели», но там его таланту негде было развернуться. Все его идеи по интерьерам гасли на корню, хотя Евгений Федорович был великолепным дизайнером: он ощущал пространство как нечто подвижное, способное трансформироваться.
Общаясь со многими киевлянами, убеждаюсь, что по прошествии стольких лет все, кто жив, вспоминают Евгения Шереметьева как явление в художественной жизни Киева 1950—1970-х годов. Светлая ему память…
В этом очерке использован материал, любезно предоставленный Анной Шерман (журнал «Антиквар»).