При создании этой главы я использовал материалы Валентины Бондаровской, рассказы Левы Дробязко, да и свои личные впечатления.

У моей житейской памяти разные лица. Один из моих любимых киевлян – Виктор Платонович Некрасов, автор прогремевшего в свое время романа «В окопах Сталинграда».

Виктор Некрасов, который первое и последнее литературное слово сказал в Париже, родился 17 июня 1911 года на Владимирской, 4. Он любил подчеркивать, что появился на свет возле дворца Св. князя Владимира. Детство Некрасова, тогда его звали просто Бубликом, прошло в Лозанне и Париже, где в госпитале работала его мать, Зинаида Николаевна. Отец – бухгалтер. Первые слова Вика произнес по-французски. Их семья жила рядом с Луначарскими, Ульяновыми. Вместе они ездили в Альпы. Мама Некрасова лечила Крупскую, Тошу Луначарского. Позднее старший брат Коля и Вика учились в русской школе в Париже. Во время Первой мировой Зинаида Николаевна работала в госпитале. Колю Некрасова убили в гражданскую войну.

Виктор увлекался архитектурой, поэтому и закончил Киевский строительный институт. Одновременно он посещал студию при Театре русской драмы. Часто Вика с друзьями собиралcя на Трехсвятительской у Сереги Доманского, и при свечах они читали свои творения. А после защиты диплома Некрасов избрал стезю бродячего актера и поступил в полуофициальный театр. Объехал глухомани европейской части СССР, пока не попал на работу в Театр Красной армии в Ростове-на-Дону. С началом войны отказался от брони и пошел на фронт. Служил полковым инженером и заместителем командира саперного батальона. Потом было Харьковское наступление, кровопролитный выход из «котла». Он гордился медалью «За оборону Сталинграда». В 1943 году в боях за Донецк Некрасов получил ранение в левое бедро и пах, что сделало его инвалидом и лишило мужской силы. После госпиталя в Баку короткие 10 дней пребывания у мамы в Киеве – и снова фронт. 24 июля 1944 года в Люблине, в Польше, захватил трофей – пиво! – напоил танкистов, сам не успел попробовать: бросился с пистолетом в атаку. И получил пулю снайпера в правую руку, что зацепила нерв, руку парализовало. В Киевском окружном госпитале врач советовал: «Нужно пальцы приучать к движению. Имеете любимую девушку? Пишите ей письма ежедневно!» Но какая там девушка! И начал Вика изливать на бумагу свои воспоминания о войне. Потом капитан Некрасов – инвалид ІІ группы – демобилизовался, вернулся домой, стал журналистом. Приходил вновь к своим друзьям, Ире и Сергею Доманским, которые жили уже на Саксаганского, 32, и в старинном вольтеровском кресле у окна писал свое первое произведение, которое тогда еще называлось «На краю земли», а в 1946-м напечатал повесть «В окопах Сталинграда», где не упомянул Коммунистическую партию, лишь посвятил три строчки Вождю народов. Автор был заочно принят в Союз писателей, хотя его секретарь Александр Фадеев считал, что даже если произведение написано самим участником войны, это лишь взгляд из окопа и дальше своего бруствера автор не видит. Поэтому он вычеркнул имя Некрасова из списка представленных к Сталинской премии, но повесть все-таки ею была удостоена. «В окопах Сталинграда» – предтеча, первое несладкопевное произведение про войну, переизданное 130 раз, переведенное на 36 языков, ставшее основой сценария фильма «Солдаты».

Виктор Платонович мог называть вещи своими именами, не боялся поставить подпись в письмах в защиту заключенных друзей: Глузмана, Плюща, Мороза. Вокруг общительного, хлебосольного Некрасова всегда было много народу. Среди них – журналисты, писатели, актеры, архитекторы, бомжи… Эти люди вместе искали ответы на вопросы о текущей власти, Сталине, о чем-то главном в жизни, обо всем, что связано с культурой.

Виктор Платонович в те годы оставался Человеком, в котором сочетались рафинированные манеры дворянина и простецкие повадки фрондера, Мастером, живущим в соответствии со своими ценностями и понятием о чести. Являясь лауреатом Сталинской премии, он мог себе позволить быть более независимым и смелым. Но выглядел при этом довольно непритязательно. Носил обычную кепку. Конечно, он уже тогда крепко выпивал… Мне рассказывал Бердичевский, что Виктор мог выйти подшофе на Крещатик и кричать: «Долой советскую власть!» Но его не трогали – лауреат! Из-за этого очень переживала его мама Зинаида Николаевна.

Тогда же, получив очень большие деньги, он «пошел по людям»… Уже был 1949-й – страшный год, когда началась борьба с космополитизмом. Остракизму подверглись деятели украинской и еврейской культуры. Говорили, что Виктор Платонович обошел многих своих коллег – оставлял им деньги, которые не нужно было возвращать. Среди них был и Александр Борщаговский (он позже об этом напишет). А Софья Николаевна Мотовилова, скромно жившая на пенсию библиотекаря, денег у племянника не взяла. Была гордой. Запомнилось, что Виктор Платонович придумывал ей работу – переводы с французского языка. Потом сам их и оплачивал.

Его знаменитая квартира в Пассаже, на Крещатике, 15, состояла из двух комнат и довольно просторной кухни, где хозяйничала домработница Ганя. Главная комната, метров 26, была проходной. Из нее можно было попасть в значительно меньшую, узкую, служившую хозяину и рабочим кабинетом, и спальней. Это была очень личная комната, и гости практически в нее не заходили. А «публичная» комната была необычной. В то время царила мода на подчеркнутую простоту и полированную мебель. Действуя в соответствии с «Единой моделью красоты интерьера», распространенной в то время среди городского населения СССР, люди доставали эту новомодную полированную мебель и обставляли свои квартиры, следуя картинкам из тех журналов и каталогов, которые уже проникали из-за рубежа. Стены должны были быть открытыми с отдельными акцентами на них – картинами или фото. Но у Некрасовых все было не так, как у всех. Мебель казалась довольно простой: большой книжный шкаф, в центре – большой стол, за которым размещалась комфортно дюжина людей. Но главное – стены. На них все самое интересное: картины, рисунки, фотографии.

Виктор Платонович любил удобные вещи, в которых чувствовал себя уверенно и легко. Например, в филармонию принято было надевать строгие костюмы, а он приходил в зеленом вельветовом пиджаке мягкого покроя. А дома его можно было увидеть босого, городские жители тогда не очень себе такое позволяли. Время от времени Виктор Платонович ездил за границу. И тут он был «не таким, как все». Советские люди старались привезти какие-то заморские вещи себе и своим родным. А он всегда привозил книги.

Еще Некрасов имел привычку из каждого зарубежного отеля, в котором останавливался, привозить пепельницу, дешевую пепельницу, обязательно с эмблемой отеля или города. Только однажды он купил маме темно-зеленую шерстяную кофточку с маленькими пуговичками. А после поездки в Париж, где он посетил «Гранд-опера», Виктор Платонович вернулся с черным костюмом… Гардероб у него был всегда демократичный и скромный. А тут в Париже надо было идти в «Гранд-опера». Нет костюма и нет денег! И тогда костюм Некрасову купили Луи Арагон и Эльза Триоле.

Запомнились и впечатления от рассказов о совместном путешествии с Константином Паустовским. Замечательный писатель делился с «Викой» своей печалью: «Некому передать эстафету русского слова. Все пишут, можно сказать, не на русском, а на советском языке. Вот разве что Юрий Казаков, его рассказы…» А в доме у Некрасова был, что называется, интеллектуальный клуб. Особенно в 1950—1960-е годы. Вечером приходили друзья, знакомые, с которыми он учился архитектуре, писатели, те, с кем жизнь сталкивала в разные периоды жизни в Киеве. Часто бывали Ава Милецкий, киевский архитектор, Леля Рабинович (писатель Леонид Волынский, участник спасения Дрезденской галереи, автор замечательной книги об этой операции), писатель Михаил Клигерман, Евгения Львовна Утевская, замечательной духовной красоты и интеллигентности женщина, известный химик, и ее дочь – писательница Паола Утевская, Анна Эммануиловна Кобзарь и ее сын Андрей…

Некрасова касалось все, но не в общечеловеческом масштабе страны. Он был человеком факта, беды отдельного человека, боли людей. Когда увидел, что делается в Бабьем Яру, воспринял это как свою собственную боль. И говорил об этом. «Над Бабьим Яром памятников нет…» Потом он начал водить туда тех, кто к нему приезжал. Повел и Евгения Евтушенко, который был настолько потрясен, что написал стихотворение, ставшее знаменитым. Его опубликовала «Литературная газета». Помню, друзья Некрасова обсуждали, что смелость главного редактора «Литературки» Косолапова стоила ему должности – дескать, превысил меру дозволенного.

А Дом Булгакова? Это отдельная история. Виктор Платонович был блестящим рассказчиком. Когда он чем-то увлекался, это становилось как бы внутренним его центром, вокруг которого группировалась и организовывалась вся информация, попадавшаяся ему на глаза. Перечитывая «Белую гвардию», он окунулся и в мир своих воспоминаний. Гулял по Андреевскому спуску, вспоминал, как они – дети, бегали вокруг Замка Ричарда. Вычислил Виктор Платонович дом, где жила семья Булгакова. Попытался зайти к людям, которые там обитали, расспросить их о семье Михаила Афанасьевича. Но его не впустили! То ли боялись любых напоминаний о страхах, которых они натерпелись за годы советской власти, то ли Виктор Платонович был «не в форме», то ли внешность его вызвала у них подозрение. В общем, не впустили и даже не стали разговаривать… Об этом он написал в очерке «Дом Турбиных».

Виктор Некрасов на Замковой горе возле Замка Ричарда

Ну а друзья Некрасова очень любили. Гордились им. Следили за публикациями, каждый раз надеясь, что обязательно будет шедевр, превосходящий или, по крайней мере, не уступающий «Окопам Сталинграда». Важным событием в жизни Виктора Платоновича было создание фильма по его «Окопам…». Это были счастливые дни. В доме у Некрасова все время обсуждалось, кого на какую роль берут, как продвигается работа над картиной. Была целая история с ролью Фарбера, интеллигентного еврея, одного из героев романа. Режиссеру Александру Иванову не нравились претенденты. Он уже потерял всякую надежду найти на эту непростую роль подходящего актера. И вот появился еще один. Режиссер в этот момент сидел спиной к сцене. А актер заговорил. «Повторите, голубчик, еще раз!» – оживился Александр Гаврилович. Это был тогда мало кому известный Иннокентий Смоктуновский. Ценители кино и театра после фильма «Солдаты» определили в нем большого артиста! И Виктор Некрасов тоже появился в том фильме – только в роли немецкого пленного, который замерзает и еле-еле передвигает ноги.

В начале 1962 года писатель побывал в Италии, США, и его путевые заметки «По обе стороны океана» потрясли меня, мы с друзьями живо обсуждали их. Вот название некоторых памфлетов: «Из окопов Сталинграда в окопы врага», «Турист с тросточкой», «Некрасов в Киеве – это Сахаров в Москве». Я тогда работал геологом, в экспедиции, в Черниговской области. И там купил эту книгу. Она формировала мою жизненную позицию! Но что началось в официозных кругах! Сам генсек Хрущев с трибуны заявил, что Некрасов продался Западу. И началась травля! Только ядовитые стрелы критиков нисколько не волновали Виктора Платоновича. Особенно старался Корнейчук. На одном собраний, сидя в президиуме, он выкрикнул Некрасову: «Что это вы задумали помирить нас с капиталистами? Вы с какого фронта сюда попали?» – «Со Сталинградского, – спокойно ответил Виктор Платонович. – А вы с какого, Александр Евдокимович?» Впереди было десятилетие травли… Он не молчал: «Я – коммунист, двадцать лет, как я поступил в партию. Друзья говорили: «Выйди на трибуну, признай ошибки, легче будет!» Тогда, в 43-м, в огне Сталинграда, я верил, что борюсь за свободу. И где она свобода?»

Журналист Некрасов выступил против проекта строительства парка на месте Бабьего Яра, добивался необходимости увековечивания памяти жертв фашизма. В 1969-м – очередное партийное взыскание за письмо в защиту В. Черновола и выступление по случаю 25-летия расстрелов в Бабьем Яру. Вскоре его исключили из Союза писателей Украины. Это было только начало трудностей, и алкоголь не помогал. Появилась нужда. Нередко деньги занимала актриса Надия Ник-Калнишевская – потомок последнего казацкого атамана. Пройдут годы, и пани Надия получит посылку со значительной суммой долларов и записку: «Возвращая долг». 19 сентября 1972 года партком Союза писателей Украины исключил Некрасова из Компартии, но Виктор Платонович, ставший коммунистом на передовой Сталинградского фронта, обжаловал это в Ленинском райкоме Киева.

Памятная доска на доме, где жил В. П. Некрасов

17 января 1974 года в шесть утра на квартиру № 10 по ул. Крещатик, 15 пришло девять типов. Предъявили ордер и 42 часа производили обыск. Вежливо, извиняясь, копались в личной переписке. Спрашивали: «Разрешите?» – и снимали картины со стен. Без насилия и грубостей обыскивали всех, кто приходил. А у хлебосольного Виктора Платоновича всегда были гости. Женщин подчеркнуто корректно приглашали в ванную, и специально вызванная сотрудница КГБ предлагала снять всю одежду. До самой кончины Киевлянин так и не узнал, что они искали. А им была необходима статья про Ивана Дзюбу и его статья «Інтернаціоналізм чи русифікація?». В 1966-м моя сотрудница из УкрНИИПНД Инга дала мне прочитать это произведение, напечатанное на папиросной бумаге. Какая аналогия: первые литературные произведения на папирусе, а призвание граждан ХХ века к мышлению – на папиросной бумаге. Вообще в этом институте я, полностью русификованый, впервые узнал, что существуют украинские патриоты! Тогда я пару раз общался с Виктором Некрасовым, скорее неосознанно… У нас совпадали любимые места. Это – кафе-мороженое на веранде «Пассажа». Рядом был большой гастроном, а угол на втором этаже имел широкий обзор, так что милиция в форме не прошла бы незамеченной. Все гости писателя, а он там принимал ежедневно, вели себя тихо и пристойно. А персоналу оставались пустые бутылки, что тоже имело значение. Вспоминаю, что в советское время стеклотара была своеобразным финансовым подспорьем… В детстве я любил ходить с родителями кушать мороженое в кафе на втором ярусе боковых галерей. Особенно с левой стороны, если смотреть с Крещатика. Потом с друзьями там пили уже не детские напитки, где и произошло несколько моих встреч с моим кумиром В. П. Некрасовым, которому по душе было это непритязательное кафе. Кто я такой, чтобы не пить?! Застольные разговоры шли о Киеве. Я еще не был знаком с его творчеством, а Виктор Платонович называл меня «юный земляк».

Во времена, когда к мнению Виктора Платоновича прислушивался Н. С. Хрущев, квартира на Крещатике не вмещала всех любителей пообщаться и выпить «надурняк». Но когда его высказывания стали расходиться с позицией партии и нужно было докладывать в письменном виде, кто и что говорил в гостеприимном доме, остались или самые верные друзья, или завербованные «стукачи». Некрасова посещали тогда и многие прославленные впоследствии борцы за права человека, будущие лидеры демократии, среди которых можно назвать легендарного академика А. Сахарова.

В. Некрасов не смог терпеть одиночества и перенес свои посиделки на природу или в то кафе-мороженое, о котором я уже упоминал. Незадолго до вынужденной эмиграции Вика, которого так называли близкие друзья, прекратил с ними общение для сохранения их политрепутации и спокойствия их семей. Однажды Виктор Платонович в том же кафе, без которого не мог жить, распил бутылочку с моим сотрудником из «Гипрогаза». Потом, в нарушение традиций, так как вечером ничего спиртного нельзя было купить, писатель потащил юношу к себе домой, где была припасена заначка. Мой молодой приятель не интересовался ничем, кроме футбола и выпивки, поэтому, когда его утром пригласили сотрудники «некой конторы» и начали допытывать: «О чем вы вечером говорили с Некрасовым?» – тот был в недоумении: что за глупые шутки у солидных «дядей» такой организации, он-то со школы помнил, что Некрасов умер еще при царе. Причем тут его вчерашний собутыльник?!

Во время обыска Некрасов возмущался: «Более законопослушного человека, чем я, Господь Бог просто никогда не создавал, – а они обыскивают, словно это шпионская явка, а не квартира писателя». На что один из кагэбэшников заявил, что люди и за меньшее сидят. Писатель не хотел сидеть, поэтому 10 июня 1974 года Виктор Некрасов, которого со смертью мамы ничего уже не удерживало в СССР, подал документы для поездки в Швейцарию на три месяца. Вызов оформил родной дядя Николай Ульянов. В сентябре получил разрешение. 11 сентября Виктор Некрасов записал: «Заживут раны, отдышусь и вернусь». На следующий день он с женой Галиной Базий и собакою Джулькою выехал из Киева в Цюрих. Во время обыска пропало удостоверение на медаль «За оборону Сталинграда», а провезти ее без документа не разрешали. Тогда он взял свою повесть, приколол к ней медаль и спросил: «Это удостоверение подходит?» – «Подходит».

Виктор Платонович уехал на три месяца, предварительно заплатив за квартиру за год вперед. И по существующим правилам его не могли лишить гражданства. Правила нарушили, но деньги ему вернули…

Некрасова лишили права возвращения на Родину «за деятельность, несовместимую с высоким званием гражданина СССР», хотя он избегал «антисоветских» публичных выступлений и заявлений. В его квартире в «Пассаже», почти как в песне В. Высоцкого, «поселился мирный грек», то есть сотрудник органов, чтобы вылавливать «связи». Первым делом «жилец» избавился от книг. Они появились в букинистической продаже. Так ко мне попал сборник «А. В. Луначарский. Об изобразительном искусстве» (1967) с теплой надписью от составителя: «Виктору Платоновичу сердечно И. Сац».

В последние годы Некрасов жил в Париже в крохотной квартире на площади Кеннеди вместе с женой и пасынком Виктором Кондыревым. С помощью друзей устроился на радио «Свобода». Вика дружил со старыми эмигрантами, радовался каждому общению. О нем говорили: «Светлый, сердечный Человек, Личность с душевным равновесием, культурой, тактом». Часто, уединившись за угловым столиком парижского кафе, Вика принимал ритуальные окопные сто грамм и писал. Так появились ностальгические воспоминания о Киеве, его архитектуре, истории – «Записки раззявы». Судьбе третьей волны эмиграции посвящена его книга «Маленькая грустная повесть».

В Париже у Некрасова часто спрашивали, чувствует ли он ностальгию, он отвечал: «Если она возникает, я выхожу на улицу. Тут у меня киоск, где продается газета «Правда». Я ее покупаю. Прочитываю полстраницы. И ностальгию как рукой снимает!» Соглашусь с Писателем. И в других странах жить прекрасно, если закрыть глаза на то, что для местных мы навсегда чужие, а для их чиновников – второсортные. Если закрыть глаза на морозы, сопли, простуды, то и зима – хорошее время года. Если закрыть глаза на солнечные удары, обмороки, обезвоживание – то переживем и жару. Если закрыть глаза на карантин, то есть возможность писать эту книгу. Главное – вовремя закрывать глаза!

На 76-м году жизни Виктор Некрасов слег. Своего друга, врача-анестезиолога, попросил: «Когда начну падать, сделай, чтобы я спокойно уснул». Скорее всего так и было. 3 сентября 1987 года в Париже он умер от рака легких. Киевлянин, кавалер ордена Почетного легиона упокоился на кладбище Сент-Женевьен-де-Буа, там, где могилы Ивана Бунина, Сержа Лифаря, Рудольфа Нуриева. В одно из посещений этого кладбища в моей группе оказались близкие друзья Вики – Лева Дробязко с женой, в память о нем мы выпили водку на его могиле.

Что может быть красноречивее советских официальных документов! Приведу фрагмент одного из них: «О случае самовольного сборища в Бабьем Яру. 29 сентября с. г. в Бабьем Яру на месте расстрела фашистскими оккупантами советских людей состоялось неорганизованное сборище по поводу 25-летия этого события. В этот день сюда самовольно (! – В. К.) собрались жители Киева, преимущественно еврейской национальности. Перед присутствующими различные лица провозглашали речи, в которых, наряду с призывом почтить память погибших, высказывалось недовольство тем, что до сих пор на этом месте нет памятника, что в стране как будто бы проявляется антисемитизм /толковалось как будто у нас евреи находятся в неравном положении по отношению к другим национальностям, ссылались на отсутствие еврейских школ, театров, печатных органов и т. д./ В частности здесь выступали члены Союза писателей Украины Некрасов, Дзюба, Антоненко-Давыдович, архитектор Белоцерковский, которые делали упор на необходимости вести борьбу с антисемитизмом, объединения усилий украинского и еврейского народов для сохранения собственной национальной культуры. Писатель Дзюба утверждал также, как будто бы сейчас в стране повторяются события 1937 года.

…В тот же день 29 сентября некоторые националистически настроенные лица из числа творческой интеллигенции собрались возле памятника украинскому буржуазному националисту и историку Грушевскому на Байковом кладбище. При этом они исполнили песню, содержание которой сводится к тому, что в борьбе за «свободу» они хотя и умрут в тюрьмах, но на белых костях вырастет новый «мститель». Среди присутствующих на кладбище возле памятника Грушевскому проявили активность Л. Костенко, Дзюба, Сверстюк, Плахотнюк, Биляшевский, Цимбал.

Указанные факты идейно чуждых, националистических выступлений и действий некоторых членов Союза писателей УССР / Некрасов, Дзюба, Костенко, Антоненко-Давыдович/… на самовольных сборищах в Бабьем Яру 29 сентября с. г. и около памятника Грушевскому этого же числа – свидетельствуют о серьезных срывах в идейно-воспитательной работе в коллективах этих организаций…»

Бюро горкома КП Украины постановляет: «Обязать Ленинский, Московский, Радянский, Печерский райкомы КП Украины принять действенные меры по решительному улучшению идейно-воспитательной работы в коллективах Союза писателей Украины… в частности по развенчиванию идейно-враждебных, националистических взглядов названных в настоящем постановлении лиц и по недопущению их демагогических публичных акций. Обсудить на партийных собраниях или собраниях коллективов общественно-политическое поведение писателя-коммуниста Некрасова, писателей Дзюбы /он же литературный редактор «Украинского биохимического журнала»/, Л. Костенко, Антоненко-Давыдовича… ответственного секретаря «Украинского ботанического журнала» Сверстюка и о результатах доложить горкому КП Украины до 15 ноября 1966 года».