Как мало мы знаем об одном из величайших писателей человечества. Все знания интеллигенция СССР черпала из проверенных и утвержденных Главлитом книг. Читая историческую советскую прозу, нельзя было оценить не то что правильно события, но даже разобраться в жизни великих людей. Написавший «Ошибку Оноре де Бальзака» в 1940 году и погибший при невыясненных обстоятельствах в персональной машине, врезавшись в грузовик, в 1978 году Натан Рыбак хотел рассказать о негодовании писателя из-за социальной несправедливости, существовавшей в крепостнической России. Страдания молодой крестьянской пары на фоне предреформенного украинского села, управляемого садистами-поляками и бездушными чиновниками-иноземцами, показаны с присущим социалистическому реализму «притягиванием за уши» вульгарных трафаретов и нудной назидательности. А в действительности происходило всё иначе. Гениальный писатель, досконально раскрывший «человеческую комедию» любовных страстей и алчных мечтаний, сам приехал в Российскую империю в поисках запоздалой любви и быстрого обогащения. Что ж, у него тоже были человеческие слабости. Писатели в творчестве и в жизни – совсем разные люди. Не к месту, да и не нужно пытаться критически разобрать его произведения, чем занимались даже классики марксизма, а лучше поведать о довольно длительном пребывании великого писателя у нас в Украине. Что осталось из зданий, дорог, красивых мест, которые приводили в восхищение молодого душой и страдающего от старческого недомогания Оноре (будем называть, как он хотел) де Бальзака.

Давно замечено, что история повторяется. Но как любопытно она повернулась в ушедшем ХХ столетии, да еще как бы в насмешку в противоположную сторону. Иностранные посольства в Киеве осаждают сотни молодых, и не очень, людей, в надежде получить визу для бракосочетания в любой процветающей стране. Не находя возможности устроить свою жизнь на родине, они вынуждены покидать ее. В середине ХIХ века Николай I издал указ, ограничивающий приезд иностранцев и запрещающий браки своим подданным с многочисленными зарубежными искателями обогащения. Суровость рецензента Пушкина и судьи Шевченко была непреклонной. Более года Бальзак и его невеста добивались разрешения на брак. Вот и приходилось популярному писателю колесить из Верховни в Киев, обивать пороги в губернских представительствах. Вот она, «человеческая комедия» в имперско-российском варианте.

Оноре де Бальзак. Фото с дагерротипа Луи Огюста Биссона, 1842 г.

Вначале своего пребывания в Украине писатель, распутавший тысячи клубков человеческих судеб, восторгался гравированными видами Киева, развешивая их вдоль лестницы своего парижского дома, идеалистически восхищался волынскими «пейзанами». Затем его, измученного ожиданием в приемных и тряской в каретах по жуткому бездорожью, перестали интересовать и восхитительные пейзажи, и всё, что на них происходит.

Но давайте по порядку. Рассказы о жизни великих людей прошлого, в первую очередь писателей, всегда требовали какой-то романтизации, не без доли приукрашивания. Ведь за их шедеврами стоит однообразный, постоянный и изнуряющий труд. Но что знаменательно: Бальзак мечтал, достигнув литературной славы, о славе на поприще государственной службы или о быстром обогащении в коммерции. Даже литература в его понимании была путем к парламенту, министерствам, посольствам. А у нас разве иначе? И как писатели 20 лет назад, Бальзак то основатель «партии интеллигентов», то кандидат на пост посла в Англии или России. Он хотел стать советником русского царя по важнейшим государственным вопросам, защищая авторитет абсолютизма своим пером. При этом писатель со своими предполагаемыми богатыми родственниками хотел обладать целыми уездами Киевщины, Подолии и Волыни, чтобы на личном опыте укрепить свою политическую теорию о крупной земельной собственности как о единственной основе государственной мощи и культурного процветания страны. С этими планами он, финансовый банкрот, и направился к нам, имея позади подорванное непосильным трудом и нездоровым образом жизни здоровье, с потерянными надеждами на успех во Франции.

Кто была его избранница? Эвелин Ржевуская. Она родилась в Погребище, на Киевщине, в 1800 году. В 19 лет вышла замуж за человека, который был старше ее на 22 года, мелочного, жестокого богача Винцеслава Ганского.

Знакомство этой «царицы киевских балов» с классиком началось с легкой интрижки, эпистолярной забавы. Первые письма она писала не сама, к тому же анонимно: «Для вас я иностранка и останусь ею всю мою жизнь: Вы никогда не узнаете меня». Но через год было назначено первое свидание. Когда Ганская увидела семенящего на коротеньких ножках тучного писателя, то тут же спрятала условные знаки – книгу и цветок. Но, увидев его полные жизненной силы, исступленно горящие, прекрасные глаза, протянула их ему. Это произошло в 1833 году и только через 8 лет Бальзак узнал о вдовстве своей избранницы.

До приезда Бальзака в Украину у них были неоднократные, продолжительные встречи в разных уголках Европы. Громадные имения Ганской находились на Киевщине, поэтому писатель пишет: «…Украина представлялась мне единственным в мире краем, где я мог еще видеть совершенно новые явления и людей». И вот его мечта осуществилась, 11 сентября 1847 года он пересекает границу в Радзивиллове, а далее Дубно, Житомир, Бердичев. В этом городе их связь достигла кульминационного момента – 2 марта 1850 года, в костеле Великомученицы Варвары они обвенчались. Но когда впервые живописные картины Украины проплывали в окне кареты, он еще не ведал о тяготах его пребывания и о крушении надежд в этой стране. Нужно отметить, что Франция для российского самодержавия, исполняющего роль европейского жандарма, в то время было средоточием вольтерьянства и возмутительного просвещения. Поэтому не только получение визы представляло определенные трудности. Бальзаку впоследствии приходилось объяснять цензору необходимость получения из-за границы той или иной, самого невинного содержания, книжки. Например, о бетонных конструкциях. Увидев в селах запруды из глины и ивняка, замешанного на коровьем помете, писатель пытался объяснить крестьянам новшества и прогрессивные технологии. И это языком жестов и эмоций, так как иного средства общения у них не было.

Совсем плохо стало Оноре де Бальзаку, когда он узнал о существующих порядках Российской империи. Он, наконец, понял причины нежелания Эвелин Ганской вступить с ним в брак, даже ожидая ребенка. Вот почему в 1846 г. ее беременность была прервана.

Правительство и лично император могли позволить замужество своей подданной с известным, почитаемым писателем. Но после брака Ганская теряла свои права на земли и недвижимость. Владение землей иностранцами в то время было строго-настрого запрещено. Поэтому «Письма из Киева» О. де Бальзака, кроме некоторых, часто приводимых восхищенных строк, полны сетований: «Я схватил в Киеве – уже в четвертый раз – простуду, заставившую меня долго и жестоко страдать…». В последний год пребывания: «Увы! Путешествие в Киев было пагубным для моего здоровья. Со второго же дня моего пребывания, пока я разъезжал с визитами к начальствующим лицам, страшный и гибельный вихрь, называемый здесь метелью, пронесшийся по течению Днепра, быть может, с побережий Черного моря, прохватил меня, несмотря на плотно облегающую меня шубу, и я получил самую ужасную простуду, какую когда-либо испытывал в жизни. Я лихорадил четыре дня и двадцать дней не выходил из комнаты. Бронхи, легкие – всё было поражено… Нет, решительно мой организм отказывается акклиматизироваться здесь». Но не климат Украины стал причиной смерти писателя, последовавшей через полгода, а полностью расстроенный атеросклерозом организм. Киев и Париж лежат почти на одной параллели, 50 0 и 48 0 северной широты. Условия его жизни в имении Ганской в Верховном были более здоровыми, чем парижский режим и обстановка. К сожалению, прекрасная природа Киевщины и заботливый уход невесты не восстановили этот разбитый героическим трудом организм и сердце. Гениями не рождаются, а умирают.

До сих пор сохранился дворец с двумя флигелями и костелом, расположенным в приусадебном парке. Во дворце, построенном в 1780 году французским архитектором Блерио, частично сохранилась художественная лепка. В большом зале – фриз с эротичными античными сюжетами. О времени пребывания писателя напоминают цветные витражи и два камина. На втором этаже по лестнице, которую так тяжело преодолевал Бальзак, можно пройти в музей, основанный в 1959 году и крайне запущенный. Впечатляют только комнаты, в которых жил и творил писатель. А создал он там, несмотря на удрученное состояние духа, немало. Бальзак пишет в Верховне драму «Мачеха»; часто цитируемые, но никогда из-за чуждых социалистическому настроению чувств у нас не изданные «Письма из Киева». Они впервые вышли в 1927 году, в русском издании Ивана Лапина в Париже. А самое главное – вторая часть «Изнанки современной истории», под заглавием «Посвященный» – писатель называет эту повесть «детищем Верховни». Действительно, рукопись имеет пометку «Верховня, Украина, декабрь 1847 г.». Именно Украина, а не Малороссия. Эта дата знаменует окончание «Человеческой комедии». Более к своей жизненно важной серии романов Оноре де Бальзак не вернется.

Прихотливая история его творчества завершилась, – как и в сущности, его личная судьба – за тысячу верст от любимого Парижа, на чуждой ему, не ставшей родной, земле. Там, где через десятилетие, возле Бердичева, родился Джозеф Конрад, умерший в Англии и ставший ее признанным литературным классиком.

Пребывание Бальзака в Верховне – печальный эпилог его жизни. Нет, не страдания украинских крестьян, по Рыбаку, были ошибкой писателя. Он их не видел, днями не выходя из комнаты, привыкший сутками, поддерживая себя кофе, работать. Сама мысль о крутой лестнице, которая даже нами, здоровыми туристами, сегодня нелегко преодолевается, претила ему. Он, пишущий в 1848 году «о бессмысленном восстании демократии», столкнулся с жандармским надзором за ним и всеми гражданами николаевской России, чванством и алчностью Ржевуских и Мнишеков, и понял тщетность своих надежд разбогатеть от продажи леса, пакли и другой продукции из Украины.

Можно сказать, что из всех «Человеческих комедий» повесть о любви Эвелин и Оноре была самой печальной!

* * *

Верхний памятник Крестителю Руси на Владимирской горке был поставлен по указу Николая І. В январе 1835 года скульптор В. И. Демут-Малиновский представил в Академию художеств свой проект памятника, который и был утвержден царем. Работы, однако, шли медленно. После смерти Демут-Малиновского в 1846 году создание монумента было поручено П. К. Клодту. Он же и отливал бронзовую 5-метровую фигуру князя в своей петербургской мастерской. Торжественное открытие одного из первых в Российской империи памятника состоялось 28 сентября 1853 года. Пьедестал в виде храма устроен на просторной квадратной площадке с пятью ступенями; на углах поставлены тумбы. В барельефе, выполненном также из бронзы, изображено крещение киевлян. Наверху барельефа помещен выпуклый киевский герб, ниже его – Владимирская звезда, а по сторонам – Владимирские кресты. Чугунные части памятника отлиты на Дугненском заводе Калужского уезда. Крест в руке князя первоначально был позолочен, а затем в него были вмонтированы газовые рожки, позже их заменили электрическими лампочками. Вот как писал об этом М. Булгаков: «… сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был виден далеко, и часто в черной мгле… лодки видели его и находили по его свету водяной путь на Город».

В 1852 году в очередной раз посетил Киев наследник престола великий князь Александр Николаевич. К его визиту приурочена І выставка сельскохозяйственной продукции в Контрактовом доме.

Облик города в середине ХІХ века восстановим по свидетельствам современников. И. М. Сбитнев: «Любопытны, величественны и очаровательны окрестности города, если смотреть на них или с крепостного вала, или с главной площади, обсаженой стройными тополями, или с Андреевской горы. При всем том я должен сознаться, что внутренность Киева разочаровала меня. Множество изб ветхих, полуразваленных, на Печерске, Крещатике и Старом Киеве и толпы жидов слишком безобразят город. Если отнять у него великолепные соборы, монастыри, здания в крепости, присутственные места, гимназии и десятка два частных домов, то Киев сделается ничтожным городом. Один только Подол заслуживает внимание очень порядочного города. Мог ли я думать, что этот многолюдный город, посещаемый жителями почти всей России, стоящий на такой богатой судоходной реке, существующий почти 15 веков (!), бывший долгое время столицей великих князей, так мало двинулся во внутреннем благоустройстве. Харьков почти в 6 раз моложе его, но богатством частных домов гораздо выше Киева».

Через десятилетие наш город представляли иначе. Возьмем еще раз воспоминания Н. Ге: «Киев был не тот как теперь – он был главным образом на Печерске, где Московская и Никольская были главными улицами, Липках, как и теперь; затем на Подоле и на Старом городе, который кончался у Золотых ворот, где был вал. Остальное были пустыри и провалья, носившие разные названия. На одном из пустырей строился университет, и место называлось „Новое строение“… Остановились мы в известной тогда „Зеленой гостинице“ (против Лавры), из окон которой был виден план для военных упражнений, ходили мы по улицам и заходили каждый день в кондитерскую Беккерса на Московской улице». На Крещатике, 10 находилась популярная кондитерская Финке. Прошло несколько лет, и город приобрел несколько другой вид, что испокон веков беспокоило обывателей: «Постройка крепостных зданий на Печерске и ломка домов для очищения места перед крепостью, уничтожение целой части города (Клова) – вот события киевской городской жизни, бывшие предметом оживленных разговоров в семьях киевлян… Одновременно с ломкой Клова и Печерска под крепость очищалась площадь между Софийским и Михайловским монастырями под постройку присутственных мест вместо сломанных на Печерске. У Бибикова была мысль обновить уже очень обветшалый Киев. На Печерске, где ломать и не предполагалось, были запрещены все починки. Но и по всем частям Киева все строения были осмотрены и ветхие из них отмечены с улицы прибитой табличкой „предназначен к ломке“. В то же время город разрастался за окраинами. Возникало мало-помалу Новое Строение. Домохозяева, чьи дома были сломаны, получали участки, образовавшие большую часть города, начиная от Золотых ворот и от Бессарабской площади за Крещатиком. Участки отводились по новому составленному плану… На моих глазах пробивалась улица Владимирская, через холмы, окружающие город и исполняющие в то время значение крепостных валов, которые я видел еще при всей их обширности… Тотчас за Золотыми воротами дорога спускалась среди валов на поляну, совершенно свободную, на поле настоящее, и так полем доходили мы до университета, проходя мимо каких-то военных или интендантских сараев-магазинов. Гимназия (1-я) и Левашовский институт уже начали строиться позже, а где была намечена Владимирская улица, был построен уже по линии ее один только дом (там временно помещался Анатомический театр). Теперь центр торговли был перенесен на новое торговое русло – Крещатикскую долину, которая с того времени и стала обстраиваться, скоро сменила свою первобытную простоту, свою тихую жизнь». Две лучшие книжные лавки Степана Ивановича Литова, приобретенные у книготорговца Лапицкого и располагавшиеся в каменных рядах на Никольской улице с переходом на Крещатик, помещались вначале на углу, а потом на месте известного Grand-Hotel. Оба дома были деревянные, но с колоннами, в стиле того времени. На Крещатике, в доме Эйсмана размещался лучший мануфактурный магазин Быльцева. Большая часть домов, неважно, казенных или частных, строилась плотниками и каменщиками из центральных губерний. Они выполняли работы быстро и прочно. В дневнике Аскоченского: «Киев как бы сызнова рождался, изменялся, впрочем, не выходя со своей незабвенной простоты. Дети слышали все эти толки, разговоры; на устах у всех было звучное имя великого администратора Бибикова, пред которым и дети дрожали, не только взрослые, встречая „безрукого“ на прогулке по улицам Крещатика». «На Старом городе в то время было два или три одноэтажных дома из камня и столько же из двухэтажных; были две-три ветхие деревянные церкви; одна из них „Скорбящей Божьей Матери“, которую каждую субботу посещала киевская знать женского пола и где часто бывал всемогущий Д.Г. Бибиков. Две другие – Св. Троицы и И. Златоуста. Старый Киев был обнесен еще валами, были в нем запустелые неогороженные сады и развалившиеся лачужки, вросшие в землю. Одна из них находилась против Софийского собора, возле развалин церкви Св. Ирины. На Старом городе не было совсем лавок. Всё пространство между университетом, валами и житомирской заставой представляло пустырь, изрытый оврагами и холмами… На Лыбеди тогда еще охотились. За ботаническим садом строилось большое здание арестантской роты гражданского ведомства, а оттуда к Лыбеди и митрополичьей роще стали строиться маленькие деревянные домики, крытые гонтом и дранью, они покрыли налево всё пространство от Васильковской улицы и заставы – Новое строение: так что вся местность представляла совершенную деревню. В этой части выделялся возле университета лишь дом профессора Новицкого. На Васильковской улице тоже стояли старые деревянные дома, но было и несколько каменных одноэтажных, в одном из них аптека. По левую сторону пустыря тянулся к Крещатику бульвар, засаженный молодыми тополями. Вдоль древнего вала вытягивалась к Крещатику Фундуклеевская, ранее Кадетская, улица с вновь строящимися полутораэтажными каменными домами. Прямо с бульвара можно было, поднявшись по тропинкам на гору, пройти к крепости через так называемые „кресты“ (остатки кладбища), заселенные опасным людом. Аристократической частью считались Липки, где жили высшие чиновники и помещики в собственных одноэтажных домах с садиками, между которыми на спуске Лютеранской улицы выделялся огромный дом с круглым фронтоном и колоннами. Он принадлежал Сулиме, потом жене генерала Ловцова, а теперь завещан благотворительным заведениям. По другую сторону Липок против Царского сада шли двухэтажные дома». За Царским садом, впоследствии Мариинским парком, до второй половины ХІХ века был надлежащий уход. Вначале за садом смотрел мастер Лангауз, а спустя полстолетия – «смотритель государственных садов» коллежский асессор Спиридонов. Под его надзором были Кловский, Виноградный и Шелковичный сады. Когда виноград в Киеве достигал зрелости, вино из него не делали. Поблизости, в Шполе находился «изрядный виноградный сад и выделывалось из него вино, но вкусом не отличалось». В 1840-х годов в Плоской и Старокиевской части и в предместьях Куреневка и Зверинец было 127 частных садов и 409 огородов, на которых стали садить картофель по настоянию П. Румянцева-Задунайского.

Почтовая контора в ХVIII веке находилась на Подоле, а после пожара – в камянице близ Николы Набережного, 10 лет спустя – на углу Александровской и Андреевской. Лишь в 1849 году почта переезжает на Крещатик, в дом О. Ю. Головинского. В одном из флигелей усадьбы этого богатого польского помещика размещался его крепостной оркестр. За десятилетие до этого в доме находился лазарет для пленных турок, которых лечил городской врач Гамм. В 1843 году строятся фонтаны: напротив Театра (ныне Европейская пл.) за счет губернатора Фундуклея и на Крещатикской площади (Майдан Незалежности) за счет генерал-губернатора Бибикова. Вода, однако, считалась неприятной на вкус и пригодной лишь для тушения пожаров. Это вполне обоснованно, так как еще задолго до строительства фонтанов на этом месте (Козьем болоте) были видны остатки плотины и мельницы, т. е. фонтаны питались верховодкой, а она была застоялой. В 1851 году на Крещатике начали строить новый дворянский двухэтажный дом с магазинами, потом его достроили и расширили. Тогда лучшими на этой улице считались дома Эйсмана, Крещатик № 20 и № 12 – Миклашевского, владельца знаменитого фарфорового завода. У Ф. Эрнста написано, что в доме Миклашевского вся утварь, включая камины, была из фарфора. Необычный интерьер этого дома сохранялся до 1930-х годов, пока там не устроили рабочее общежитие: «…сверх того несколько каменных лавок да два-три дома между Институтской, бывшей Ивановской и Александровской улицами. Все прочие дома были одноэтажные, деревянные, даже крытые гонтом. Таков был внешний вид полуразрушенных, полустроящихся возвышенных частей города, оспаривающих уже первенство у Подола, где продолжали иметь место торговля и ее главный двигатель – Контракты. На Подоле особенно выдавались здание Контрактового дома, магазин Барского и склад хрусталя Мальцева на набережной Днепра, а на Александровской улице дома Серебрянникова и Чернышева. В 1845 г. разлив Днепра уничтожил 77 домов, а 451 дом повреждены, в первую очередь находившиеся внизу лавки и магазины. Если „ломка“ старых жилищ способствовала украшению города, то этому служили жестокие пожары, возникающие из-за устройства самих жилищ и недостатка воды, на который постоянно жаловалась администрация. Из-за постоянных пожаров были изданы специальные предписания домохозяев иметь на крышах бочки с водой, держать ночных сторожей… Рассказывали, как полицеймейстер и даже сам Бибиков объезжают ночью и проверяют сторожей в ожидании несчастья, обыватели с тревогой ложились спать». Пожаров показано ежегодно 2–5; в 1841 – 10, в 1843 – 6, а в 1844 – 11. В те годы в Киеве было 282 колодца.

Возьмем 1845 год: гражданское и военное население составляло 64 тыс., при этом прибывало богомольцев от 50 до 80 тыс. Нельзя не отметить, что по разным надобностям в городе находилось до 60 тыс., из них иностранцев – 949, а евреев около 39 тыс. Заводов насчитывалось 59, фабрик – 14, и, кроме того, 6 заведений для приготовления варенья. Завод сальных свечей Ходунова был основан в 1811 году, а спустя 30 лет перенесен в Лыбедскую часть. Другое предприятие этого направления – купца Бубнова. С 1840 года – завод стеариновых свечей Финке. В Плоской части были основаны братьями Дехтеревыми заводы медных, железных и чугунных изделий. В Лыбедской части появился завод химических изделий Сегета. Около 1807 года на Куреневке возник кожевенный завод Ланге, через 30 лет перешедший к орловскому купцу Серебрянникову, значительно его расширившему. Работы на заводах и строительстве выполнялись мастерами из центральной России, потому что местные рабочие считались небрежными и посредственными исполнителями. Тогда же Киев стали причислять к наиболее доходным городам империи.

* * *

Генерал А. В. Аносов почти десятилетие служил комендантом киевской крепости и запомнился горожанам доброжелательностью и искренним стремлением помочь им. По его приказу была разобрана часть крепостной стены, засыпан ров и через образовавшуюся брешь проложены рельсы трамвая. На месте огромного пустыря, тянувшегося от Военно-Никольского собора до самой цитадели, он создал парк (теперь Вечной Славы), который воспринимается и сейчас как естественное продолжение знаменитых нагорных киевских парков. Время в парке отмечалось по-столичному – выстрелом из пушки в полдень. Алексей Васильевич организовал здесь аттракционы, спортивные площадки для детей и молодежи, где проводились спортивные игры, поэтому парк назвали Комендантским или Аносовским. Колоритной фигурой любимца старого Киева заинтересовался А. Куприн, использовав его образ в повести «Гранатовый браслет», где Анохин фигурирует под собственной фамилией, это дает основание полагать, что на сей раз писатель строго придерживался фактов, не вдаваясь в слишком смелые домыслы.

За свою службу он не только никого не высек, но даже не ударил ни одного солдата. Во время Польского восстания он отказался расстреливать пленных. А командиру полка просто, без тени рисовки, ответил: «Шпиона я не только расстреляю, но если прикажете, лично убью. А это пленные, я не могу».

Вернувшись с Балканской войны, оглохший и хромой, комендант всегда ходил без оружия с палкой в правой и слуховым рожком в левой руке, в старомодном сюртуке, в фуражке с большими полями. При нем непременно были два ожиревших, ленивых, хриплых мопса со свисающимися языками. Вся троица была глухой, поэтому задолго до их появления слышались крики коменданта и хриплый лай его свиты. Сам он был когда-то женат, но так давно, что позабыл об этом. Еще до Балканской войны его жена сбежала с проезжим актером, пленясь бархатной курткой и кружевными манжетами лицедея. Генерал посылал ей деньги до самой смерти, но к дому не подпускал, несмотря на сцены раскаивания и слезные письма. Детей у них не было. Аносов этого не скрывал, и любил приговаривать: «Первое время ходил, как бешеный, готов был убить обоих, но вскоре отошло. Бог уберег от кровопролития. И хорошо! Избежал я участи большинства мужей, ставших вьючными верблюдами, дойными коровами, домашней вещью… Нет! Всё к лучшему».

А. В. Аносов. Фотография 1899 г.

Вспомним о другом знаменитом киевском персонаже. И. И. Фундуклей всю жизнь оставался холостяком. Был чуть выше среднего роста, брюнет, круглолицый. Лицо без красивостей, достаточно привлекательное, хотя проскальзывало что-то женское. Он был достаточно молчалив, не обладал красноречием, считая дела важнее слов. Имел крепкое телосложение и обладал необычайной силой. Раз под Липовцом загрузла его коляска, хотели идти в село за волами, но Иван Иванович узнав, в чем дело, взялся рукой за конец оси и освободил коляску.

Фундуклей говорил практически на всех языках Европы, но пользовался этим лишь с иностранцами. С гражданами общался исключительно по-русски. Тонкий знаток живописи и владелец замечательных полотен, никогда не толковал о живописи.

У Ивана Ивановича в канцелярии заведовал полицейской частью весьма способный чиновник Попов, маленького роста с большой плешью. Отличался способностями и умом, за что сослуживцы прозвали его Сократом. Он начал строить большой каменный дом, который практически закончил. Оказалось, что у Сократа недостача 20 тыс. руб. Фундуклей удивился, зная, что тот не привержен картам и разгулам. На вопрос: «Где деньги?» Попов признался, что построил на них дом, и при продаже его деньги вернет.

Иван Иванович Фундуклей

Иван Иванович понимающе отнесся к этому поступку, внес деньги за «неосторожного» чиновника, а дом забрал себе, достроил и… пожертвовал его под женскую гимназию. Через несколько лет после отъезда любимого губернатора в Варшаву киевляне в его память назвали ее Фундуклеевской.

Когда Шевченко арестовали, он был во фраке и гладко выбритый. Фундуклей спросил у него: «А чего Тарас Григорьевич так оделись?» На что Шевченко ответил, что готовился к венчанию Костомарова, который пригласил его «боярином». Губернатор усмехнулся: «Где суженный, там и боярин». Но, несмотря на большую симпатию к великому Кобзарю, был вынужден по приказу свыше его арестовать.

Возмущает факт: улицу Ленина переименовали в Богдана Хмельницкого вместо возвращения ей исконного названия – Фундуклеевской, мол-де Фундуклей арестовывал Шевченко… Ну и что?! Он, как должностное лицо, выполнял приказ из Петербурга. Его гражданская ответственность была выше присущих ему симпатий!

Достойно проявил себя он и в деле кирилло-мефодиевцев. Во время их ареста генерал-губернатор Бибиков был в отъезде и, получив приказ об обыске и задержании Н. Костомарова, губернатор сделал всё от него зависящее, чтобы предупредить ученого об опасности.

В 1869 году, когда городские и имперские власти активно занялись благоустройством Киева, одна из улиц – Кадетская – получила его имя. В 1872 году Фундуклей был избран почетным гражданином Киева. Эти почести свидетельствовали о большой симпатии жителей к своему бывшему начальнику. После него и губернатора-праведника Павла Прокопьевича Панкратьева им не довелось видеть столь выдающихся людей во главе города.