Не могу не вспомнить о И. М. Долгоруком, которого считаю одним из замечательных писателей прошлого. Излагая историю Киева за столетия до «залпа Авроры», предпочитаю рассказывать о тех веках и персонажах, особенно описывавших Киев, о которых мало известно или сведения о них – в давних, недоступных для читателя источниках. Таким является Иван Михайлович Долгорукий. В Киеве он славен менее чем его бабушка – монахиня Нектария, но его описания моего Города цитировались даже в советское время. Он описывал древний город в начале ХІХ века, когда его посещали мало, да и то по служебным надобностям. Были паломники, но в их описаниях больше эмоций, чем зарисовок внимательных путешественников. К тому же не могу не высказать восхищения стилем и затейливостью слов Ивана Михайловича – писателя Пушкинской поры!

Он родился в Москве 7 апреля 1764 года. Внук любимца Петра ІІ, казненного в 1739 году по подозрению в государственной измене и его супруги, Натальи, впоследствии знаменитой монахини Флоровского монастыря, автора удивительных «Собственноручных записок». Воспитывался под надзором француженки, потом закончил Московский университет, участвовал в любительских спектаклях и поднаторел в составлении стихов, пьес и вообще имел склонность к сочинительству. Его автобиографические записки, напечатанные в элитном журнале «Русский библиофил», выходящем столетие тому назад, весьма интересны и содержательны. Несмотря на некрасивую внешность (его прозвище было «Губан»), Долгоруков пользовался у дам большим успехом. Был активным участником общественной жизни, по словам С. Аксакова – обладал «живой природой». Одна из его книг «Капище моего сердца, или словарь всех тех лиц, с коими я был в разных отношениях в течение моей жизни» – живописные описания людей, с которыми он общался, переиздана в ХІХ веке, где по тексту сразу за его поваром идет император Павел. Иван Долгоруков был владимирским губернатором… И из-за того, что моим друзьям, почитателям Киева, интереснее узнать, как выглядел наш город 200 лет тому назад, я всё внимание уделю строкам из давней книги «Славны бубны за горами или путешествие мое кое-куда 1810 года».

И. М. Долгоруков. Художник Д. Г. Левицкий, 1782 г.

Итак: «Вообще город велик и хорошо устроен; он имеет 15 верст длины и много домов со вкусом. Беспрестанно надобно всходить, или сходить, с горы; до сих пор их обрабатывают и углаживают. Улицы не мощенные. Недавно разломаны ворота, так называемые, Золотые, как во Владимире, для употребления материалов с большей пользы в другом месте. Трактиров несколько, модных лавок более 10, музыкальные магазины и книжные лавки; одна из них с надписью. Дворец – строение огромное, залы большие и прекрасный сад; в нем живет Военный Губернатор и часто дает роскошные праздники. Музыка почти ежедневно забавляет публику в его саду, и он всегда наполнен… Идучи от дворца к монастырю, отделывают бульвар, и деревья при нас садили. В крепости комендант и для караула в Киеве несколько батальонов пехоты.

Ремесленников в городе очень много; всё нужное есть. В каждом доме увидишь вывески три, четыре, разного мастерства: жить здесь в свободе приятно, я очень этому верю; но по обязанностям службы, думаю, что очень тягостно, потому что Губерния наполнена всяким народом: в ней Поляки, Малороссы (Хохлы) и Россияне; разность прав, нравов и обычаев каждого из них наносит служащим большие хлопоты и затруднения. На Подоле выгорели ряды и строятся новые; между тем купцы торгуют по домам. Ни что так не удивляет, как магазин Губарева, у которого вы найдете всё, что может обворожить самого равнодушного к прелестям роскоши скупца; всё выписное: стекло, фарфор, золотые вещи, бронзы; о мелочах уже и говорить нечего – сюрпризы, каких лучше нет и в Москве; всё завелось здесь с тех пор, как сюда перенесены Контракты. Это очень возвысило красоту города и возспособило его отстройке. Дом для Контрактов построен превеликий на Подоле, на том самом месте, где живали мои родители, когда они со мной, сущим младенцем, приезжали видеться с княгиней Натальей Борисовной…

Нигде, однако, думаю, во всей России, нет столько предметов, возбуждающих любопытство, как в Киеве. Я постоянно буду говорить обо всем том, что меня занимало, и начну с Печерской Лавры, но скажу наперед, что мы по особенному доброхотству г-жи Турчаниновой, у которой гостили в деревне, заняли собственный ее в Киеве дом. Он хорошо построен, прибран со вкусом, в лучшем самом месте, против Лавры. Не проходило дня, чтобы я, проснувшись, не устремил на нее первый мой взгляд, не проходило и ночи, чтобы я не засыпал под томную и унылую гармонию печерского звона. Прерывистый его благовест, редкое ударение колокола и протяженный звук, всю душу мою располагало к меланхолии.

Печерская Лавра есть первый предмет любопытства в Киеве… Монахов мало или они какие-то ленивые, или может бескорыстнее прочих известных обителей: в иных по два, по три бегут за богомольцем, чтобы убедить его отслужить молебен и получить что-нибудь за то: а здесь насилу добьешься с большими поклонами, чтобы монах отправил службу. Я хотел отправить поминовение над гробом моей бабушки, и с большим трудом склонил какого-то старичка удовлетворить моей просьбе: все шли мимо меня, говоря: „Не время, недосуг!“, хотя еще к обедням не было и приготовления. Хуже всего то, что в самой церкви, позади столбов, сидит монах за столом, записывает подаяние, ведет бухгалтерию и рассчитывается с православными в копейке, в денежке; весь этот порядок мог бы быть соблюден вне храма, а не в нем: канцелярия в церкви есть что-то отвратительное. А на паперти старички-монахи продают крестики и образа; народ около них шевелится: тот передал и просит сдачи, другой переплатил, монах ловит за платье; часто шум брань, я чаю и драка: какое бесчинство!

…Говоря о великих в Киеве, мысль представляет тотчас Леванду: какой выродок во днях наших! Потомки позавидуют такому современнику предков своих. Я несколько раз посещал его, ездил слушать его беседы, учиться у него думать, чувствовать и жить. Почтенный старец не скучает своими сединами; он бодр еще с пером в руках парит, как юный орел. Какой сладкий орган! Какая скромность в выборе предметов разговора! Какая нежность в произношении! Для чего Небо мало таких людей ниспосылает на землю? Я не смел говорить при нем, слушал, молчал, благовел. Вид его всякому благоприятен и вежлив в обхождении. Кажется, будто память ему не всегда верно служит, однако же, он говорит проповеди и сочиняет. Давно ли похоронил тамошнего губернатора и с такой речью вселил его в гроб, какой не самые наши молодые духовные витии не сочинят и не скажут? В словах его, а паче в надгробных, неисчерпаемая руда чувствительности. Где он возьмет свои мысли и выражения? Откуда родятся чувствования? Но он пленит, изумит, восхитит; ему-то прилично, идучи на кафедру, сказать: „Отверзу уста моя – и наполнятся духа!“ Проповедник слова Божия более всех заимствовать премудрость свою должен от самого Бога; он всегда должен быть вдохновен: таким показался мне Леванда. При этой глубокой старости, ибо ему более 70 лет, он, живучи на Подоле для выгод своих, потому что ближе и к реке и к рынку, для всякой закупки нужного домашнего запаса, не ленился ездить в собор, подниматься на крутую гору в старый Киев и там отправлять службу. Сколько его не награждают, светские почести никогда не войдут в соразмерность с его дарованиями; дух его не ослабевает еще и сердце не увядает. Образ жизни его прост. Окружен книгами, рукописями, читает, пишет, или очищает в саду деревья и наслаждается природою. Леванда любимое дитя натуры и небес; я ласку его и приязнь почитаю приобретением.

Пустынно-Николаевский мужеской монастырь стоит на горе, и с нее виден Днепр. Местоположение прекрасное, с верху до низу виден густой сад и много тени. Храм старинный. Строен Мазепой. Иконостас высок и очень хорошей работы; стенное письмо аллегорическое. Против алтаря хоры и под ними во всю величину картина, изображающая Никейский собор; лиц написано множество. В задней стене соборной церкви, по обе стороны входных дверей, два шкапа с книгами; на одной написано по-русски: „Для ума и сердца“. На другом в том же духе латинская надпись – затея в наших церквях необыкновенная! Ризница небогатая и отменного нет ничего. Настоятель обители архимандрит Киприан, человек немолодой, но снисходительный; он нас принимал очень ласково, угостил дружелюбно; кельи его не просторны, но натура поставила в каждом окошке прекрасные виды. Это лучше золота и серебра, особливо в климате теплом, где ранняя весна прелестями своими не скупится.

Говорят, что на самом этом месте Оскольдова была могила: живых и достоверных знаков нет, одно уверяет предание или общая сказка. Но кто знает истину? Что Оскольд кости свои оставил в Киеве, это верно, ну тут ли, где Никольский монастырь, позволено усомниться: может быть и полверсты выше или ниже. Но как бы то ни было, ветхая церковь здесь существовавшая, разломана, и, вместо ея, на полугоре поставлен круглый храм каменный с куполом в новом вкусе. Он обведен колоннадой. Вместо обыкновенного яблока на главе поставлена вызолоченная корона и над ней большой крест. Всё это построено коштом воронежского откупщика, которого жена, приехавшая в Киев на богомолье, умерла и завещала себя здесь похоронить. Вот причина обновления Оскольдовой могилы, от которой она новую славу получила! Под церковью в земле сделаны и для погребения тел заготовлены в стенах места, по мере, как впадины сии будут наполнятся каждая своим гробом, она снаружи замажется и в церкви видна будет только надпись, кто похоронен в этом гнезде (Спустя лет триста, пятьсот, и здесь, может быть, будут петь молебны, если Днепр, неугомонное дитя Нептуна, не предварит человеческих замыслов и не подмоет каменных оград нового здания). Подземная церковь построится во имя Ольги, а верхняя посвящена Святителю Николаю. Освящение ея предназначено было 20 августа 1810 года.

Весь хребет Киевских гор наполнен живописных красот. Как бывши там, бывши везде спорить против этого? Не возможно. Однажды шел я, задумавшись, по вершинам старого Киева: мысли мои текли одна за другою и предметы менялись, как воздух. Вдруг увидел я на холме превысоком огромную церковь; она рассеяла все мои размышления и привлекла всю деятельность моего воображения к себе: это храм Андрея Первозванного. Что может быть восхитительнее и величавее этого местоположения. Нельзя остановиться на паперти его без восторгов. Не станем говорить о самой церкви: иконостас красный, позолочен, но, ни работой, ни вкусом не отличен. Чтоб художество отвечало здесь натуре, надобно разбудить Рафаелев и самого Аппела и дать им кисти в руки. Под храмом построены жилые комнаты и кладовые, в коих комиссариат хранит свои заготовления и содержит при них караул вокруг всего храма. На крышке этого жилья выстроена широкая открытая галерея. Она вне церкви, следовательно, всякому по ней гулять свободно и любоваться на красоту природы: отсюда виден весь Днепр и по ту сторону его сыпучие пески, открытая Московская дорога, направо овраги, буераки, окружающие гробы Святых и мирное жилище их в прохладных пещерах; налево рядом с волнами Днепра открывается Подол со всеми своими зодческими красотами и кажется вам город в воде. Обольщение взора превосходно!

Не здесь ли Иисус искушаем был диаволом, когда он за один себе поклон сулил ему всё, что с высоты показал? Я без меры этим местом прельщался. Истину провидел Андрей Первозванный, когда, как говорит история, идучи из Херсона, водрузил на сей горе крест в знамении настоящего Православия. И подлинно: где Вера убедительнее, свою славу кажет, как не в Киеве? Здесь тьмы мучеников всю землю кровью своей оросили. Здесь уединенные праведники из вертепов создали храмы, обогатили их и прославили. Но оставим чудодейства Веры: они сами о себе вещают повсюду, и, обратясь к природе, скажем, что тот не видал ее в торжестве, кто не взглянул на нее у храма Андрея Первозванного в Киеве.

Крепость в большом содержится порядке: видно, что на нее смотрит попечительное око. Внутри ея, кроме Лавры, заметить можно Арсенал. Он окружен еще и другими строениями, как-то Комендантским домом, в котором разведен большой сад, в ближайшем соседстве с пещерами и Провиантская Коммисия, но дом ея не красит эту часть города. Посмотрим прилежнее на Арсенал: он стоит нашего внимания. Здание прекрасное выстроено из здешнего кирпича, который не стыдлив и даже от огня не краснеет: желтая глина, добываемая в Киевской губернии, всегда сохраняет в нем свой цвет так, что стены Арсенала кажутся почти похожи на фаянс. Он не штукатурен, только вычищен, чтобы бледность желтизны не терялась. В Арсенале для выходов сделаны спуски довольно пологие, покойнее гораздо господских лестниц; по ним катаются орудия. Бомб и ядер пропасть: но кто на витязя русского их наготовиться? Беспрестанно на волах возят в Молдавию: дня два постоят вокруг Арсенала пирамиды, а потом и в поход. Чалма тянет к себе наш чугун, как магнит железо.

Разгуливая по пространным залам сего огромного здания, я с любопытством смотрел на всё, и особенно любовался на следующие предметы:

1-е. Шатер кумачный, шитый, завоеванный Румянцевым у визиря – огромный намет, вывески всей пышности восточных народов! Взглянув на такой памятник российских подвигов, невольно вздыхаешь о том, кто умел ими себя и всю родину прославить.

2. Медные орудия, взятые у турок хороши! Однако не удержались, перестали стрелять и неподвижные стоят в Киеве.

3. Их же бунчуки – странный знак почести: навязать лошадиный хвост, два, три на палку и возить перед собой, чтобы узнавал народ чиновника!

4. Гетманские булавы с каменьями тут же хранятся. Всё имеет свое время, подумал я; теперь кинь самую богатую из них куда хочешь, а в руках Мазепы, я чаю, не очень близко к ней подходили.

5. Всяких российских орудий, ружей, палашей, пистолетов запас изрядный. Между ими случилось мне видеть и французские, к употреблению готовые. На всю четвертую дивизию выписано нужное по штату количество.

6. В особом ряду выставлены под надписью: медные разнокалиберные пушки, пожертвованные во время милиции.

А знаменам разнородным нет и счета: иные завоеваны, другие отобраны от полков по разным реформам. Вся лестница ими уставлена с низу до верху по обе стороны, а когда выходишь из этого военного хранилища под свод мирного неба, то столько разных уносишь с собой впечатлений и чувств, сколько в одном покое сближается веков, людей и деяний! Нельзя равнодушно смотреть на такое здание.

…Более всего жаль, что не видал Китаевской пустыни: мне ее с восторгом расхвалил поселившийся в ней светский человек Г. Сланецкий, тот самый который некогда отнял ногу у славного человека, у принца Ангальта в Финляндии. Как я уму удивился, увидел его с длинной седой бородой в монашеской рясе! Он бросил свет и шнипер (жилобой, снарядец для кровопускания), не пишет рецептов, не мучит живых, не режет мертвых, поет на крылосе, читает книги церковные и в уединенной келье готовится к вечности. Не имея жены, ни потомства, о чем ему жалеть в мире? Имел малое сокровище, нажитое трудами, и в том монастыре похитили. Однако философски снес свою потерю и не тужит о деньгах, радуется своей родиною, наслаждается теплым климатом, дышит свободно и в деяниях своих не дает, кроме Бога, никому отчета. Вот жизнь прямо благостная! Счастлив, кто умеет ощущать ея прелести и ими себя ограничить, но в некоторые лета мила еще суета, проклятая суета!

…На Подоле один киевлянин, некто Могилевский захотел нас иметь у себя в доме и пригласил по малороссийски на борщ. Мы с ним обедали и ели всякое тамошнее кушанье. Стол был жирный, сытый и лакомый, вино пили доброе, хозяин радовался нашим посещением, а мы его лаской и расстались друг с другом взаимно довольны. Признательность его делает честь чувствам, несмотря на то, что он не знатен. Лучшая порода – душа и сердце.

Вообще киевляне, сколько я их видел и из посещений некоторых распознать мог, гостеприимны и до людей охотники. Имея мало публичных увеселений, как и все губернские города, они съезжаются между собой, принимают друг друга, составляют частные общества и не один гость не уйдет, не выпив за здоровья хозяина доброго бокала славного венгерского вина.

…В канун отъезда ходил еще раз взглянуть на Киев с Андреевской башни или галереи: это было к вечеру. Солнце, оканчивая бег свой, скрывалось от наших стран; закат его был ясен, чист; небо нечем не омрачено и лазурный свод его принимал на себя отражение последних солнечных лучей. В такое время дня взошел я на Андреевскую гору и окинул глазами весь Киев еще раз в жизни. Нет ничего прекрасней сего зрелища; я от него был вне себя и не вмещал своих восторгов. На Подоле выстроен Магистрат: он держится германических обрядов, беря образец тамошних ратуш. По обыкновению того края трубач выходит на каланчу, трубит в час утренней и вечерней зари и в полдень. Музыка заиграла в эту же самую минуту; я ее слышал с горы, и звук труб раздавался далеко по струям Днепра. Всё способствовало к потрясению моих чувств; они были живы, пламенны, сразу охватывая прошедшее и настоящее. Простившись с солнцем, простился я с Киевом и пошел домой готовиться к отъезду».

Столь пространный отрывок из книги еще раз подчеркивает чувства, которые охватывали людей, посетивших наш город даже два столетия назад.

* * *

Самое памятное пребывание Александра I в Киеве – 7-12 сентября 1816 года. В первый день в 6 часов вечера он прибыл в город и сразу направился в Киево-Печерскую Лавру. У Троицкой надвратной церкви был встречен митрополитом Серапионом с братией, которая с почестями провела его в Успенский собор, где император приложился к святым иконам. Утомленный парадами и торжествами после победы над Наполеоном, всё более склоняющийся к мистицизму, Александр I приказал не устраивать в его честь в Киеве пышного приема и фейерверков. Он остановился близ царского дворца в доме Оболонского, представителя разбогатевшей казацкой старшины, владеющего в 1798 году 7339 душами крестьян в нескольких больших имениях на Полтавщине и Глуховщине. Вскоре сын собирателя этих богатств Д. Д. Оболонский и его жена, урожденная Якубович, промотали всё, что могли. Даже мелкие вещи и одежду они покупали исключительно в Париже. Рассказывали, что за одну шаль в Петербурге уплатили 36 тыс. рублей. О них ходили легенды, будто белье они стирали в Голландии. Своеобразная любовь «новых» Оболонских к крестьянам выражалась в том, что они устраивали для крестьян частые праздники во вред повседневному созидательному труду. Такое ведение хозяйства продолжалось недолго, вскоре имения были взяты под опеку и проданы в разные руки. Но это было впоследствии, а на время визита Александра I в Киев дом Оболонских был самым шикарным и благоустроенным.

Александр I. Худ. Дж. Доу, 1826 г.

На второй день пребывания император посетил Софийский собор. Так описывал эту встречу архимандрит Антоний Смирницкий: «Встреченный у колокольни со всем белым духовенством, изволил он слушать литургию; по окончании которой, взойдя в алтарь, рассматривал мозаику, гроб Ярослава и архиерейскую ризницу; потом пошел в покои митрополичьи и милостиво разговаривал с митрополитом, сидя на одном диване с ним. Того же дня государь, в сопровождении князя Волконского, посетил лаврского схимника Вассиана и пробыл у него с 8 до 12 часов вечера. Сентября 9-го Александр I опять посетил Печерскую обитель, осматривал всё замечательное и ризницу; в обеих пещерах прикладывался к мощам святым, а при выходе пожаловал на обе пещеры по сто червонцев; обозревал обрушившуюся на Дальних пещерах гору, повелел для укрепления ее сделать смету, и того же дня в два часа по полудни принял митрополита с братией, просфоры и несколько книг лаврской печати. 10 числа слушал обедню, которую служил митрополит с обрядами и пением монахов, по чину лаврскому, а после был на покоях настоятельских и пригласил владыку к обеденному столу. Того же дня, вечером, велел к себе явиться мне, наместнику лаврскому, и собственноручно возложил на меня бриллиантовый крест, а таковой точно другой повелел мне возложить на схимника Вассиана. 11 числа, поутру посланы были митрополиту бриллиантовые знаки Св. апостола Андрея, а поздно вечером прислана в Лавру бриллиантовая, высокой работы и цены панагия. Того же дня, в 5 часов по полудню, государь изволил удостоить своим посещением Братский монастырь и Академию; сначала был в большой церкви, потом в академическом зале, во всех нижних классах, в церкви, что в трапезе и в библиотеке. Намеревался быть в Бурсе, но сильный дождь помешал. Сентября 12-го император слушал литургию в пещере, близ гроба Преподобного Антония, которую отправлял наместник вместе с протодиаконом и придворными певчими. После обедни государь удостоил посещением начальника пещер Филарета, и тут сказал, что столь красивого и приятного местоположения, как киевское, еще нигде не видел, и что в мае будущего года намеревается посетить Киев и провести в нем целый месяц. Из пещеры государь зашел в Великую лаврскую церковь и, приложась к святыне в оной, принял икону Св. Антония и Феодосия. Вышедши за Святые Врата, сел в коляску и отправился по дороге к Белой Церкви». Как мы видим из письма настоятеля Лавры, основной целью пребывания в Киеве Александра I стали святыни Лавры. Он там бывал ежедневно, проводя часы в беседах со схимником Вассианом. Не там ли у него зародилась мысль отказаться от власти и бренной жизни и последние годы провести легендарным старцем Кузьмичем? Эта красивая легенда муссируется уже полтора столетия.

Император даром в городе времени не тратил. Устраивал смотр войскам, осматривал Арсенал и другие, стратегически важные места. На балу во дворце, который на то время занимал генерал Раевский, Александр I с присущей ему легкостью и изяществом танцевал. Среди партнерш государя, кроме жены самого генерала, исполнявшей обязанности хозяйки бала, были замечены вдова покойного князя Прозоровского и статс-дама графиня Александра Браницкая. Она попросила у императора позволения взять одно перо из султана его шляпы. Александр I засмеялся и разрешил. Через две минуты на головном уборе не осталось ни одного пера. Следующий бал был дан высшим светом в зале «Дворянской комиссии» на Ивановской (теперь Институтской) улице. У Александра I были те же партнерши, а также княгиня Шуйская. Перед окнами был поставлен большой щит с тремя прозрачными картинками. На месте сооруженного впоследствии Александровского костела была иллюминация в виде триумфальных ворот, которая издалека производила впечатление мерцающих звезд.

Второе посещение было тоже в сентябре, но с 6 по 11-е, уже в следующем году. На этот раз Александр I остановился в своем дворце. Также посетил Академию, но опять постоянно и подолгу его притягивала Лавра, где он часами проводил время в молитвах и беседах с монахами.

Интересуясь жизнью края, император устраивал ежедневно обеды, на которых присутствовали Сакен, Ржевуский, Милорадович, Раевский, начальник дивизии генерал Канцевич, да, впрочем, что перечислять – был весь генералитет. О прошлогодних встречах императору напомнили княгиня Прозоровская и та же Александра Браницкая. Как и в предыдущий раз, она его заманила посетить свой прекрасный парк Александрия и дворец в Белой Церкви.