Накануне дознания Пуаро развил невероятную деятельность. Он дважды посетил мистера Уэллса для доверительного разговора и исходил пешком всю округу. Мне было немного обидно, что все эти прогулки он предпринимает без меня, в особенности потому, что я понятия не имел, в каком направлении движется его расследование.

Я решил, что оно непременно должно привести маленького детектива на ферму Райкса. Наведавшись в коттедж «Околица» вечером в среду и не застав Пуаро дома, я отправился прямиком туда через поля. По пути мне встретился старый поселянин, который глянул на меня с плутоватым прищуром:

– Вы, видать, из усадьбы, а?

– Верно. Я ищу своего приятеля, который мог пройти этой дорогой.

– Потешный такой коротышка, да? Трещит, руками машет, что твоя мельница? Он, кажись, из бельгийцев, которых поселили в деревне?

– Да-да, это он. Значит, вы его видели?

– Бывать-то он здесь бывал. И не раз. Приятель ваш, вон как! Да, разлетались вокруг господинчики из усадьбы, чисто у нас тут медом намазано!

И он двусмысленно ухмыльнулся.

– Значит, джентльмены из усадьбы часто бывают на ферме? – небрежным тоном уточнил я.

Старикашка подмигнул мне еще более многозначительно.

– Уж один-то отсюда прям не вылезает, мистер. Но имен называть мы не будем. Уж больно он щедрый господин, если вы меня понимаете. Ох, премного благодарен, сэр, дай вам бог здоровья!

Я решительно зашагал дальше. Так, значит, Эвелин Говард была права! При мысли о щедрости Альфреда Инглторпа за счет жены, которую он бессовестно обманывал, меня передернуло от омерзения. Что же толкнуло его к преступлению – пикантное личико миссис Райкс или жажда денег? Вероятно, похоть и алчность в равной степени стали мотивами убийства.

Примечательно, что Пуаро в последнее время был одержим установлением точного времени ссоры Инглторпа с женой. Он неоднократно утверждал, что Доркас ошибается, называя четыре часа пополудни, и всячески пытался заставить ее признать, что ссора могла произойти и в четыре тридцать.

Но Доркас была непоколебима, как скала. Между временем, когда она услышала голоса, и пятью часами, когда она отнесла чай своей хозяйке, прошло никак не меньше часа – и ничто не могло ее в этом разубедить.

Дознание проходило в пятницу в деревне, в «Руках Столпника». Ни меня, ни Пуаро не было в списке лиц, вызванных для дачи показаний, так что мы довольствовались ролью зрителей, сидя рядышком.

Предварительные процедуры уже закончились. Присяжным было предъявлено тело, и Джон Кавендиш официально опознал в нем свою покойную мачеху. Коронеру и жюри он рассказал об обстоятельствах ее смерти – как он проснулся среди ночи и в каком состоянии нашел несчастную миссис Инглторп.

Настал черед огласить медицинское заключение. Все в зале затаили дыхание, глядя во все глаза и навострив уши, в ожидании, что поведает знаменитый лондонский эксперт, мировое светило в области токсикологии.

В нескольких фразах Бауэрштейн изложил результаты вскрытия. Если опустить маловразумительные медицинские термины и технические подробности, отчет сводился к следующему. Причиной смерти миссис Инглторп стало отравление стрихнином. Из ее желудка извлекли не менее трех четвертей грана этого вещества, вероятнее всего, она приняла целый гран или даже чуть больше.

– Могла ли она проглотить яд случайно? – спросил коронер.

– Крайне маловероятно. В отличие от многих других ядов, стрихнин никогда не используется в бытовых целях, и его продажа без специального разрешения запрещена.

– Позволяют ли результаты вашего обследования установить, как именно яд попал в организм?

– Нет.

– Насколько мне известно, вы прибыли в Стайлз раньше доктора Уилкинса?

– Верно. Я повстречал посланный за ним автомобиль у ворот усадьбы и поспешил в дом.

– Расскажите, что вы обнаружили по прибытии.

– Я вошел в спальню миссис Инглторп. Она была в тяжелом состоянии, ее терзали сильнейшие спазматические судороги. Когда я наклонился к ней, она прошептала: «Альфред… Альфред…»

– Мог ли стрихнин содержаться в кофе, который миссис Инглторп принес ее муж?

– Это не исключено, но стрихнин – довольно быстродействующее вещество. Признаки отравления наблюдаются уже через час или два после попадания яда в организм. Оно может замедлиться при определенных условиях, ни одно из которых в данном случае соблюдено не было. Как я понял, кофе миссис Инглторп выпила после ужина, не позже восьми часов вечера. А первые симптомы проявились лишь под утро. Это доказывает, что яд был употреблен гораздо позже времени последней трапезы.

– У миссис Инглторп была привычка пить какао посреди ночи. Мог ли стрихнин содержаться в этом напитке?

– Нет. Я собственноручно взял пробу какао, оставшегося на дне кастрюльки, и отдал на анализ. Ни малейших следов стрихнина.

Пуаро рядом со мной издал тихий самодовольный смешок.

– Откуда вы знали, что так будет? – прошептал я.

– Слушайте дальше!

– Должен сказать, – продолжал доктор, – что иной результат анализа меня бы весьма удивил.

– Почему?

– Да потому, что у стрихнина необычайно горький вкус. Его можно обнаружить даже в растворе один к семидесяти тысячам, и замаскировать эту горечь можно только сильнейшими вкусовыми добавками. Какао, содержащее гран стрихнина, было бы совершенно невозможно пить.

Один из присяжных осведомился, относится ли сказанное также и к кофе.

– Отнюдь. Кофе сам по себе очень горький напиток и вполне способен перебить вкус стрихнина.

– Значит, куда более вероятно, что яд был добавлен в кофе, но каким-то неизвестным способом его действие было отсрочено.

– Да, но поскольку кофейную чашку раздавили каблуком, у нас не было возможности проанализировать ее содержимое.

На этом доктор Бауэрштейн закончил давать показания. Следом за ним выступил доктор Уилкинс. Он поддержал коллегу по всем пунктам и решительно отверг гипотезу о возможности самоубийства. Хотя у покойной миссис Инглторп и были проблемы с сердцем, в остальном, по словам лечащего врача, она обладала завидным здоровьем и энергичным, уравновешенным темпераментом. Такой человек не станет сводить счеты с жизнью.

Далее перед жюри присяжных выступил Лоуренс Кавендиш. Его показания не имели особого значения, поскольку младший брат лишь повторил то, что уже рассказал старший. Уже покидая свидетельское место, Лоуренс замешкался и нерешительно спросил:

– Могу ли я высказать собственное мнение по этому вопросу?

Коронер незамедлительно ответил:

– Разумеется, мистер Кавендиш. Мы собрались здесь, чтобы установить истину, и приветствуем любое заявление, которое может этому поспособствовать.

– Это всего лишь мое предположение, – уточнил Лоуренс. – Конечно, я могу ошибаться, и все же мне кажется, что смерть моей матери могла быть вызвана естественными причинами.

– Объясните, что вы имеете в виду, мистер Кавендиш.

– В день своей смерти и какое-то время до этого моя мать принимала тонизирующее средство, содержащее стрихнин.

– А-а! – со значением воскликнул коронер. Присяжных это заявление тоже явно заинтересовало.

– Насколько я знаю, – продолжал Лоуренс, – многие сильнодействующие препараты имеют накопительный эффект, и бывали случаи, когда длительный прием заканчивался смертью пациента. А кроме того, вдруг она по ошибке приняла слишком большую дозу лекарства?

– Мы вообще впервые услышали, что покойная миссис Инглторп принимала стрихнин задолго до своей смерти. Эти сведения очень важны и мы весьма вам обязаны, мистер Кавендиш.

Вызванный повторно доктор Уилкинс высмеял идею, выдвинутую Лоуренсом.

– То, о чем говорил мистер Кавендиш, совершенно невозможно. Это подтвердит любой врач. Стрихнин действительно в определенном смысле является кумулятивным ядом, но, будучи ингредиентом лекарственного препарата, ни в коем случае не способен привести к подобной внезапной кончине. Ей должен был предшествовать длительный период хронических симптомов, которые я сразу распознал бы. Это предположение просто абсурдно.

– А вторая версия? О случайной передозировке?

– Три или даже четыре дозы все равно не привели бы к летальному исходу. Этот тоник для миссис Инглторп готовили в тэдминстерской аптеке Ку́та внушительными порциями. Ей пришлось бы осушить разом всю бутылку, чтобы в организм попало то количество стрихнина, которое было обнаружено при вскрытии.

– Стало быть, это лекарство никоим образом не могло способствовать ее смерти?

– Разумеется. Смешно даже предполагать подобное.

Тот же пытливый присяжный высказал мнение, что провизор, готовивший препарат, мог совершить ошибку.

– Это, конечно, не исключено, – уступил врач.

Но показания Доркас, которая выступала следом, исключали такую возможность. По ее словам, лекарство из этой бутылки миссис Инглторп принимала уже давно и в день своей смерти как раз употребила последнюю дозу.

Таким образом, вопрос о тонике был окончательно решен, и коронер сосредоточился на дальнейшем разбирательстве. Расспросив Доркас о том, когда именно ее разбудил отчаянный трезвон колокольчика из хозяйкиной спальни и в каком порядке она поднимала прочих домочадцев, он перешел к выяснению обстоятельств ссоры накануне днем.

Поскольку рассказ Доркас в основном совпадал с тем, что мы с Пуаро уже слышали, я не буду приводить здесь ее слова.

Следующей вызвали Мэри Кавендиш. Она держалась необыкновенно прямо, говорила отчетливо, очень спокойным тоном. По просьбе коронера она рассказала, что будильник как обычно разбудил ее в 4:30. Уже одеваясь, она услышала грохот от падения какого-то тяжелого предмета и испугалась.

– Вероятно, это был ночной столик?– предположил коронер.

– Я открыла дверь и стала прислушиваться, – продолжала Мэри. – Прибежала Доркас и разбудила моего мужа. Мы втроем бросились в комнату свекрови, но дверь была заперта…

Коронер прервал ее.

– Думаю, мы не должны заставлять вас вновь переживать эти ужасные события. Мы уже знаем о них все, что только можно знать. Но нам нужна подробная информация о вчерашней ссоре в будуаре миссис Инглторп. Что вы можете рассказать по этому поводу?

– Я?! – в голосе Мэри прозвучали нотки высокомерного недоумения, она слегка отвернулась и принялась поправлять кружевной воротничок своего платья. Меня пронзила внезапная догадка: «Она же просто пытается выиграть время!»

– Да-да, именно вы, – невозмутимо продолжал коронер. – Насколько мне известно, в момент, когда произошла ссора, вы читали книгу на скамейке прямо под окнами будуара. Это так?

Поколебавшись несколько секунд, Мэри ответила:

– Да, так оно и было.

– И эти окна были распахнуты настежь, верно?

Лицо Мэри явственно побледнело, она тихо сказала:

– Да.

– В таком случае вы не могли не расслышать голоса людей, находившихся внутри, тем более, что эти люди говорили на повышенных тонах, почти кричали. Как я понимаю, из сада их было слышно даже лучше, чем из холла.

– Возможно.

– Не повторите ли нам слова, которые вам удалось услышать?

– Я в самом деле не помню, что именно я слышала.

– Хотите сказать, что не слышали голоса споривших?

– О, голоса я, конечно, слышала, но не разобрала, что именно они говорили. – Слабый намек на румянец появился на ее щеках. – Я не имею привычки подслушивать чужие беседы на личные темы.

Коронер был неумолим.

– И вы в самом деле ничего не можете припомнить, миссис Кавендиш? Ровным счетом ничего? Какое-то слово, какой-нибудь обрывок фразы, позволивший вам понять, что это был разговор на личную тему?

Ей потребовалась пауза, чтобы собраться с мыслями. Но по внешнему виду нельзя было угадать, что она взволнована – она выглядела такой же спокойной и собранной, как и всегда.

– Да, я действительно кое-что припоминаю. Кажется, миссис Инглторп говорила что-то… не помню точно, что именно… о скандале между мужем и женой.

– А-а! – коронер удовлетворенно откинулся на спинку скамьи. – То же самое слышала и Доркас. Но, простите, миссис Кавендиш, отчего же, когда вы поняли, что это личный разговор, вы все-таки не удалились и остались сидеть на том же месте?

Я увидел, как сверкнули янтарно-карие глаза, когда она подняла их на мистера Уэллса, позволившего себе такие вольности. Уверен, в эту минуту она охотно разорвала бы жалкого адвокатишку на куски. Однако она взяла себя в руки и спокойно ответила:

– Нет, я не ушла. Мне было очень удобно сидеть там, где я устроилась. Я просто постаралась сосредоточиться на своей книге.

– И это все, что вы можете нам сказать?

– Это все.

Допрос был окончен, хотя коронер едва ли остался доволен итогами. Кажется, он считал, что Мэри Кавендиш при желании была способна поведать куда больше.

Далее перед присяжными предстала продавщица писчебумажной лавочки Эми Хилл, чистосердечно признавшаяся, что 17 июля продала стандартный бланк для завещания Уильяму Эрлу, помощнику садовника в Стайлзе.

Сам Уильям Эрл, а также Мэннинг показали, что подписались под документом, когда он уже был составлен. Мэннинг утверждал, что это произошло в 4:30 пополудни, Уильям допускал, что немного раньше.

Следующей была Синтия Мёрдок. Впрочем, рассказать ей было нечего. Она ровным счетом ничего не знала о случившейся трагедии, пока ее не разбудила миссис Кавендиш.

– Вы не слышали, как упал столик?

– Нет. Я спала очень крепко.

– Как говорится, «чистая совесть – крепкий сон», – улыбнулся коронер. – Спасибо, мисс Мердок, у нас больше нет вопросов.

Вызванная для дачи показаний мисс Говард предъявила письмо от миссис Инглторп, написанное ей вечером 17 июля. Пуаро и я, разумеется, уже видели его, но приведу точный текст.

Стайлз-Корт

Эссекс

17 июля

Моя дорогая Эвелин.

Не пора ли нам закопать топор войны? Нелегко простить обвинения, брошенные Вами в адрес моего дорогого мужа. Но я уже очень стара и слишком к Вам привязана.

Любящая Вас,

Эмили Инглторп

Документ передали присяжным, которые внимательнейшим образом его изучили.

– Боюсь, это письмо не проясняет дело, – вздохнул коронер. – Здесь нет никаких упоминаний о событиях того дня.

– Для меня здесь все предельно ясно, – отрывисто сказала мисс Говард. – Моя бедная старая подруга только что осознала, как бессовестно ее морочили.

– В письме ничего подобного не сказано, – возразил коронер.

– Разумеется! Не могла же Эмили написать, что ошиблась, да у нее скорее рука бы отсохла! Но я-то знала ее как облупленную. Она хотела, чтобы я вернулась, но не собиралась говорить, что я была права, поэтому выражалась обиняками. Так поступает большинство людей. Идиотская манера, как по мне.

По губам мистера Уэллса скользнула улыбка, и как я заметил, кое-кто из присяжных тоже хихикнул украдкой. Несомненно, мисс Говард пользовалась в округе большой популярностью.

– И вообще, ваше дурацкое разбирательство – пустая трата времени, – продолжала мятежная особа, окидывая жюри пренебрежительным взглядом. – Переливаете из пустого в порожнее! А между тем, всем и каждому понятно, кто именно…

– Спасибо, мисс Говард, вы свободны, – торопливо прервал ее коронер, видимо опасаясь лавины яростных, но бездоказательных обвинений. И явно вздохнул с облегчением, когда мисс Говард нехотя покинула свидетельское место.

Настал черед главной сенсации этого дня. Коронер вызвал Альберта Мейса, нашего знакомого помощника аптекаря. Молодой человек все так же заикался от волнения и был бледен как мел.

На первый вопрос коронера он ответил, что является дипломированным фармацевтом, но в местную аптеку устроился недавно, когда его предшественника призвали в армию.

Покончив с формальностями, коронер спросил:

– Мистер Мейс, доводилось ли вам за последнее время продавать стрихнин какому-то лицу, не предъявившему специального разрешения?

– Да, сэр.

– Когда именно это было?

– В прошлый понедельник вечером.

– В понедельник? А не во вторник?

– Нет, сэр. Это был понедельник, 16-е июля.

– Можете сообщить, кто именно приобрел у вас стрихнин?

Наступила такая тишина, что муху можно было услышать.

– Да, сэр. Мистер Инглторп.

Взоры всех присутствовавших в зале одновременно обратились к месту, где сидел Альфред Инглторп, бесстрастный и невозмутимый. Когда обличающие слова сорвались с губ молодого фармацевта, мне показалось, что Инглторп вздрогнул и хотел было подняться, но сдержался и усидел на стуле, ограничившись выражением мастерски разыгранного изумления на лице.

– Уверены ли вы в своих показания? – строго спросил коронер.

– Абсолютно уверен, сэр.

– Для вас что же, в порядке вещей приторговывать стрихнином из-под прилавка?

Под грозным взглядом коронера несчастный молодой человек совсем съежился.

– Нет, сэр, конечно нет. Но, понимаете, это же был мистер Инглторп из усадьбы и я подумал, что в этом нет ничего страшного. Он сказал, ему нужен стрихнин, чтобы отравить собаку.

Я всем сердцем сочувствовал юному мистеру Мейсу. Ведь это так естественно для деревенского приказчика – стараться всячески угодить господам из усадьбы, в особенности если это сулит надежду в будущем перехватить у тэдминстерской аптеки выгодные заказы.

– А разве у вас не принято регистрировать продажу ядов в специальной книге?

– Да, сэр, и мистер Инглторп в ней расписался.

– Вы принесли эту книгу с собой?

– Да, сэр.

Книга была передана жюри, и после надлежащего выговора – краткого, но сурового, коронер наконец-то отпустил несчастного мистера Мейса восвояси.

Воцарилось напряженное молчание, затем вызвали Альфреда Инглторпа. Осознает ли он, думал я, как туго затянулась петля вокруг его шеи?

Коронер сразу взял быка за рога.

– Вы покупали стрихнин, чтобы отравить собаку?

Инглторп отвечал, сохраняя полное присутствие духа:

– Нет. В Стайлзе нет собак, не считая овчарки привратника, но она совершенно здорова.

– То есть, вы отрицаете, что приобрели у Альберта Мейса стрихнин в прошлый понедельник?

– Категорически.

– Разве это не ваша подпись?

Коронер протянул ему регистрационную книгу.

– Конечно же нет. Почерк абсолютно не похож на мой. Сейчас я это докажу.

Он вынул из кармана конверт или что-то вроде того, несколько раз быстро расписался на нем и вручил присяжным. Было установлено, что подпись не имеет ничего общего с автографом в книге аптекаря.

– В таком случае, как вы объясните показания мистера Мейса?

– Совершенно очевидно, что мистер Мейс ошибся, – невозмутимо ответил Инглторп.

После недолгого размышления, коронер спросил:

– Мистер Инглторп, не могли бы вы сообщить для протокола, где находились вечером в понедельник, 16 июля?

– Право же… не припоминаю.

– Это абсурд, мистер Инглторп, – резко сказал коронер. – Советую подумать хорошенько.

Инглторп решительно покачал головой.

– Я ничего не могу вам сказать по этому поводу. У меня имеется лишь смутное воспоминание, что я прогуливался.

– И в каком же направлении?

– Я действительно не могу вспомнить.

Коронер нахмурился.

– Кто-нибудь составил вам компанию в тот вечер?

– Нет.

– Вы не встречали никого по пути во время своей прогулки?

– Нет, никого.

– Очень жаль, – сухо сказал коронер. – Насколько я понимаю, вы отказываетесь сообщить, где находились в то время, когда, согласно безоговорочному утверждению мистера Мейса, вы покупали стрихнин в его аптеке?

– Если вам угодно формулировать это таким образом, то – да, отказываюсь.

– Берегитесь, мистер Инглторп, вы играете с огнем.

Пуаро нервно заерзал на месте.

– Проклятье! – выдохнул он. – Этот безумец хочет чтобы его арестовали?

Инглторп и впрямь произвел на присяжных и публику скверное впечатление. Его жалкие отпирательства не убедили бы даже ребенка. Пуаро вздохнул с облегчением, когда коронер перешел к следующему пункту в перечне вопросов:

– О чем вы спорили с женой во вторник пополудни?

– Прошу прощения, – резко сказал Альфред Инглторп. – Вас дезинформировали. Вся эта история абсолютно не соответствует действительности. Никакой ссоры между мной и моей дорогой женой во вторник не происходило. Меня вообще не было дома вплоть до позднего вечера.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– А разве моего слова недостаточно? – надменно осведомился Инглторп.

Коронер не удостоил его ответом.

– Есть два свидетеля, слышавшие вашу ссору с миссис Инглторп.

– Ваши свидетели ошиблись.

Я не мог поверить своим ушам. Этот тип держится с такой непоколебимой уверенностью, что просто оторопь берет. Покосившись на Пуаро, я увидел на его лице выражение непостижимого для меня ликования. Означает ли это, что он наконец убедился в виновности Альфреда Инглторпа?

– Мистер Инглторп, вы слышали, как здесь повторили предсмертные слова вашей жены, – сказал коронер. – Вы можете как-то их объяснить?

– Разумеется, могу.

– Сделайте одолжение.

– По-моему, все очевидно. В спальне царил полумрак. Доктор Бауэрштейн почти моего роста и телосложения. Как и я, он носит бороду. Из-за тусклого освещения и невыносимых мук моя бедная жена, чье сознание уж заволокло пеленой, приняла доктора за меня.

– Неглупо, совсем неглупо, – пробормотал Пуаро. – Очень правдоподобно!

– Думаете, все так и было? – прошептал я.

– Я этого не сказал. Но версия и в самом деле гениальная.

– Вы решили, будто предсмертные слова моей жены – это обвинение, – продолжал Инглторп. – Но нет, несчастный мой дружочек призывала меня в свой последний час.

Коронер немного подумал и спросил:

– Верно ли, мистер Инглторп, что вы в тот вечер собственноручно налили кофе для вашей жены и сами отнесли его наверх?

– Я действительно налил кофе, но отнести не получилось. Я собирался это сделать, однако мне сообщили, что пришел друг семьи, и спеша его встретить, я поставил кофе на столик в холле. Когда несколько минут спустя я снова прошел через холл, чашки уже не было.

Это утверждение могло быть, а могло и не быть правдой, но мне показалось, что позиции Инглторпа оно не укрепило. Ведь у него в любом случае было достаточно времени, чтобы отравить напиток.

Но тут Пуаро мягко подтолкнул меня и указал на двух мужчин, сидевших рядом у двери. Один был высокий блондин, другой – маленький, темноволосый, смахивающий на хорька. Я вопросительно уставился на Пуаро и он прошептал мне на ухо:

– Тот, что пониже ростом, знаете, кто?

Я отрицательно покачал головой.

– Детектив-инспектор Джеймс Джепп из Скотленд-Ярда, знаменитый Джимми Джепп. Тот, другой, разумеется, тоже из уголовной полиции. События развиваются стремительно, друг мой.

Я окинул чужаков оценивающим взглядом. Определенно, они ничуть не походили на полицейских. Лично я ни за что не заподозрил бы в них представителей власти.

Я так на них засмотрелся, что вздрогнул от неожиданности, услышав вердикт:

– Преднамеренное убийство, совершенное неустановленным лицом или группой лиц.