– Где вы это обнаружили? – с жадным любопытством налетел я на Пуаро.

– В корзине для бумаг. Вам знаком этот почерк?

– Написано рукой миссис Инглторп. Но что это значит?

Пуаро пожал плечами.

– Пока не могу сказать, однако эта находка наводит на определенную мысль.

У меня мелькнула дикая, фантастическая догадка. А что, если миссис Инглторп страдала скрытым душевным расстройством? К примеру, считала, что одержима темными силами и находится во власти дьявола? И не могла ли она покончить с собой в приступе помутнения рассудка?

Я уже собирался изложить эту теорию Пуаро, но тут он снова заговорил:

– Что ж, а теперь давайте-ка осмотрим кофейные чашки.

– Да полно вам, Пуаро! Какой в этом прок теперь, когда мы знаем, что яд был в какао?

– О-ля-ля! Ах, это пресловутое какао! – с насмешкой воскликнул Пуаро и передразнил мою гримасу разочарования, в притворном отчаянии воздев руки к небу – что лично я счел фиглярством самого дурного тона.

– Как бы то ни было, – ледяным тоном продолжал я, – поскольку нам известно, что миссис Инглторп сама отнесла свой кофе наверх, не вижу никакого смысла в исследовании этих чашек. Если, конечно, вы не надеетесь обнаружить на кофейном подносе пакетик со стрихнином.

Пуаро мигом перестал кривляться.

– Ну полно, полно, мой друг, – он примирительно взял меня за манжету. – Не сердитесь! Уважьте мои кофейные чашечки, и я не оскорблю вашу кастрюльку с какао ни единым непочтительным намеком. Ну что, по рукам?

Он был так комичен в эту минуту, что я поневоле рассмеялся, и мы в полном согласии проследовали в гостиную, где посуда так и осталась неубранной.

Пуаро уговорил меня во всех подробностях воспроизвести события вчерашнего вечера. Он слушал очень внимательно и проверял положение каждой чашки в соответствии с тем или иным пунктом моего рассказа.

– Стало быть, миссис Кавендиш стояла у подноса и разливала напиток. Так. Потом она подошла к окну, где сидели вы с мадемуазель Синтией. Понятно. Вот ваши три чашки. Эта, на каминной полке, видимо, принадлежит мистеру Лоуренсу Кавендишу – кстати, он не допил свой кофе. А чья же тогда стоит на подносе?

– Джона Кавендиша. Я сам видел, как он поставил ее туда.

– Отлично. Раз, два, три, четыре, пять – а где чашка мистера Инглторпа?

– Он не пьет кофе.

– Тогда все сходится. Еще минутку, мой друг! – И Пуаро с величайшей осторожностью разлил образцы кофейной гущи из всех чашек по пробиркам. Прежде чем запечатать очередную стеклянную трубочку, он пробовал каплю напитка на вкус. Забавно было наблюдать, как меняется при этом его лицо. Под конец эксперимента физиономия Пуаро приобрела любопытнейшее выражение, которое можно описать как смесь облегчения и озадаченности.

– Бьен! – сказал он наконец. – Теперь это очевидно. Была у меня одна маленькая идея, но я, видимо, ошибся. Да-да, все так и происходило. И все же это странно. Впрочем, неважно!

И он снова передернул плечами в своей неподражаемой манере, словно желая выбросить из головы докучавшие ему мысли. Я с самого начала мог сказать, что эта его навязчивая идея насчет кофейных чашек ни к чему толковому не приведет, но сдержался. В конце концов, пусть Пуаро постарел и утратил хватку, в свое время он был великим человеком.

– Завтрак на столе, – сказал Джон Кавендиш, заглянув к нам из холла. – Разде́лите с нами трапезу, мсье Пуаро?

Пуаро кивнул. Я пристально посмотрел на Джона.

Он уже обрел привычное состояние флегматичной уравновешенности. От шока и возбуждения, вызванного событиями минувшей ночи, практически не осталось следа. Завидное самообладание компенсировало ему явную нехватку воображения – в этом он был полной противоположностью своего брата. У Лоуренса странных фантазий хватало на двоих.

С раннего утра Джон трудился, не покладая рук: рассылал телеграммы (одна из первых улетела к Эвелин Говард), составлял объявления для газет и занимался прочими печальными обязанностями, неизбежными для тех, чей дом посетила смерть.

– Не расскажете, как продвигается расследование? – спросил он. – Есть свидетельства того, что матушка умерла естественной смертью, или… или же нам надо приготовиться к худшему?

– По моему мнению, мистер Кавендиш, вам не стоит обольщаться ложными надеждами, – серьезно сказал ему Пуаро. – А можно узнать, что думают прочие члены вашей семьи?

– Мой брат Лоуренс убежден, что мы устроили бурю в стакане воды. По его словам, все указывает на обычный сердечный приступ.

– Вот как? Любопытно, весьма любопытно, – пробормотал себе под нос Пуаро. – А какова точка зрения миссис Кавендиш?

Словно тень пробежала по лицу Джона.

– Моя жена не делилась со мной своим мнением на этот счет.

Последовала неловкая пауза. Джон взял себя в руки, и чтобы разрядить обстановку, заговорил о другом.

– Я уже говорил вам, что мистер Инглторп вернулся?

Пуаро наклонил голову.

– Это поставило нас в крайне затруднительное положение, – продолжал Джон. – С одной стороны, нужно вроде бы вести себя с ним как обычно, но черт возьми, нельзя же требовать от людей, чтобы они любезничали за столом с предполагаемым убийцей! От этого мороз по коже пробирает!

Пуаро сочувственно кивнул.

– Да, мистер Кавендиш, ситуация и впрямь щекотливая. Хотел бы задать еще один вопрос: насколько я понял, мистер Инглторп накануне не вернулся домой, поскольку забыл ключ от входной двери. Причина ведь была в этом?

– Так он сказал.

– А вы совершенно уверены, что он и в самом деле не брал этот ключ – что никто его не брал?

– Нет, не уверен. Мне и в голову не пришло проверять. Мы держим этот ключ в ящичке комода, который стоит в холле. Я сию минуту сбегаю вниз и посмотрю, там ли он.

Пуаро с легкой улыбкой сдержал его порыв успокоительным жестом.

– Нет-нет, мистер Кавендиш, сейчас уже слишком поздно. Не сомневаюсь, что ключ лежит на своем законном месте. Даже если мистер Инглторп и забирал его, у него было достаточно времени, чтобы подбросить ключ обратно в ящик.

– Значит, вы думаете…

– Ничего я не думаю. Просто если бы кто-нибудь случайно заглянул в этот комод сегодня утром, еще до возвращения мистера Инглторпа и увидел там ключ от входной двери, это стало бы свидетельством в его пользу. Вот и все.

Джон был совершенно сбит с толку.

– Не беспокойтесь, – мягко сказал Пуаро. – Не стоит забивать голову всякими пустяками. И давайте, наконец, позавтракаем, раз уж вы были так добры пригласить меня к столу.

Все собрались в столовой. Учитывая обстоятельства, наше общество, конечно, нельзя было назвать веселой компанией. Люди, как правило, нелегко оправляются от подобного шока, и мы не стали исключением. Разумеется, правила хорошего тона требовали, чтобы за столом мы вели себя как ни в чем не бывало, однако я невольно спрашивал себя, так ли уж тяжело дается это самообладание обитателям Стайлз-Корта. Что-то не наблюдается ни следов слез на лицах, ни других признаков безудержной скорби. Очевидно, я не ошибся в первоначальном диагнозе и смерть миссис Инглторп глубоко потрясла одну лишь Доркас.

Поведение Альфреда Инглторпа, старательно игравшего роль убитого горем вдовца, я, конечно, в расчет не принимал – его отвратительная лицемерная фальшь никого не могла обмануть. Знает ли этот человек, что все считают его убийцей? – думал я. Не может он не догадываться, просто хорошо скрывает свои чувства, как и все мы. Терзает ли его страх разоблачения, или он уверен, что его злодеяние останется безнаказанным? Во всяком случае, атмосфера подозрительности и враждебности, буквально пропитавшая весь дом, должна его насторожить.

Впрочем, все ли здесь его подозревали? К примеру, что насчет миссис Кавендиш? Исподтишка я наблюдал за ней, пока она сидела во главе стола, как всегда сдержанная, грациозная и загадочная. В пепельно-сером платье с белоснежными кружевными манжетами, обрамлявшими изящные руки, она выглядела прелестно. Но лицо было непроницаемым, точно у сфинкса – Мэри при желании умела становиться такой. Она едва проронила несколько слов, и все же я чувствовал, как сила ее незаурядной личности непостижимым образом властвует над всеми собравшимися.

А юная Синтия? До подозрений ли ей? По-моему она выглядит усталой, даже больной. Она такая вялая и заторможенная, что это просто бросается в глаза. Я спросил, хорошо ли она себя чувствует, и она откровенно призналась:

– У меня самая адская головная боль, которую вы только можете себе представить.

– Еще чашечку кофе, мадемуазель? – заботливо предложил Пуаро. – Это вас взбодрит. Отличное средство, чтобы унять мигрень. – И, подскочив к Синтии, он схватил ее чашку.

– Только без сахара, – предупредила девушка, увидев, что он взялся за щипцы для рафинада.

– Без сахара, вот как? Решили поддержать режим военной экономии?

– Нет, я всегда пью кофе только так.

– Проклятье! – пробормотал Пуаро себе под нос, возвращая наполненную чашку.

Я один расслышал этот возглас досады и с любопытством взглянул на маленького бельгийца. Он как мог старался сдержать охватившее его волнение, но глаза его позеленели и стали точь-в-точь как у кошки – мне были знакомы эти симптомы, означавшие, что Пуаро услышал или увидел нечто крайне важное. Но что же случилось на этот раз? Как правило, мне трудно отказать в сообразительности, но сейчас, признаться, я не мог углядеть в случившемся ничего экстраординарного.

В это мгновение открылась дверь и вошла Доркас.

– Сэр, к вам мистер Уэллс, – сообщила она Джону.

Я вспомнил, что так зовут адвоката, которому миссис Инглторп написала прошлым вечером.

Джон вскочил.

– Проводи его в мой кабинет. – Затем он повернулся, чтобы пояснить для нас с Пуаро: – Это поверенный матушки. А еще он, – тут Джон понизил голос, – исполняет обязанности местного коронера. Ну, сами понимаете. Не желаете присутствовать при нашей беседе?

Мы согласились и следом за ним покинули столовую. Джон шел немного впереди, и я, воспользовавшись этим, шепнул Пуаро:

– Значит, будет дознание?

Пуаро кивнул с отсутствующим видом. Он был настолько поглощен какими-то своими размышлениями, что я уже я не мог сдерживать любопытство.

– Что с вами? Похоже, вы не слушаете, что я говорю.

– Ваша правда, мой друг. Я крайне обеспокоен.

– И чем же?

– Тем, что мадемуазель Синтия пьет кофе без сахара.

– Что? Вы же это не всерьез?

– Я абсолютно серьезен. Все же что-то здесь не так. Мой нюх не мог меня подвести.

– Какой еще нюх?

– Тот самый, из-за которого я настоял на исследовании этих кофейных чашек. Но чшш! Ни слова более!

Мы последовали за Джоном в его кабинет, и он закрыл за нами дверь.

Мистер Уэллс обладал довольно располагающей внешностью – и довольно типичной для юриста. Это был мужчина средних лет, с проницательным взглядом и непреклонными складками вокруг рта. Джон представил меня и моего друга и объяснил, почему нам необходимо присутствовать при встрече.

– Вы, конечно, понимаете, Уэллс – нельзя допустить огласки, – добавил он. – Мы все еще надеемся, что официального расследования удастся избежать.

– Вы вполне можете на меня положиться, – успокаивающим тоном произнес мистер Уэллс. – Постараюсь оградить вас от неприятностей и шумихи, связанной с дознанием, но, разумеется, оно необходимо, ведь никто из врачей не подписал свидетельство о смерти.

– Что ж, тогда и в самом деле…

– Этот Бауэрштейн – настоящее научное светило. Говорят, он крупнейший авторитет в области токсикологии.

– Неужели! – сказал Джон немного натянуто. И, поколебавшись, спросил: – А нас будут опрашивать как свидетелей – я имею в виду, должны ли мы явиться на дознание все как один?

– Ну, без сомнений, вызовут родственников и… э… э… мистера… эээ… Инглторпа.

Последовала выразительная пауза, и адвокат добавил в своей успокаивающей манере.

– Показания остальных свидетелей будут формальностью, их опросят лишь для протокола.

– А-а, ясно.

Слабый проблеск облегчения мелькнул на лице Джона. Меня это озадачило – я не усматривал в сказанном ни малейшего повода для радости.

– Если вы не против, проведем дознание в пятницу, – продолжал мистер Уэллс. – К этому времени мы уже будем знать результаты вскрытия – ведь оно состоится сегодня вечером?

– Да.

– Так, значит, пятница вас устроит?

– Вполне.

– Мой дорогой Кавендиш, нет нужды говорить, как меня огорчило это трагическое происшествие.

– В таком случае, мсье, не поможете ли нам с его разгадкой? – вступил в разговор Пуаро. Он подал голос впервые с тех пор, как мы переступили порог кабинета.

– Я?

– Да, ведь нам стало известно, что вечером накануне своей кончины миссис Инглторп писала вам. Это письмо должно было прийти с утренней почтой.

– Я получил его, но там нет никакой важной информации. Это просто записка с просьбой наведаться в Стайлз-Корт сегодня утром, поскольку миссис Инглторп требуется мой профессиональный совет в одном крайне важном деле.

– А она не намекнула, что это за дело?

– К сожалению, нет.

– Жаль, – вздохнул Джон.

– Очень жаль, – мрачно согласился Пуаро.

Наступила тишина. Какое-то время Пуаро, казалось, был полностью погружен в свои мысли. Наконец он встрепенулся и вновь обратился к адвокату:

– Мистер Уэллс, я хотел бы кое-что узнать у вас… конечно, если профессиональная этика позволит вам ответить. Кто наследует деньги миссис Инглторп в случае ее кончины?

Адвокат колебался не слишком долго:

– Очень скоро эта информация станет достоянием общественности, так что, с позволения мистера Кавендиша…

– Я не возражаю, – поспешно сказал Джон.

– … не вижу причин скрывать ее от вас. Согласно последнему завещанию, датированному августом прошлого года, после различных сравнительно небольших выплат, подарков слугам и так далее, и тому подобное, все ее состояние переходит пасынку, мистеру Джону Кавендишу.

– Но разве это… вы уж меня простите, мистер Кавендиш… не выглядит ли это ущемлением прав другого пасынка, мистера Лоуренса Кавендиша?

– Нет, вы не правы. Видите ли, по условиям завещания их отца, после смерти мачехи Джон наследует поместье, а Лоуренс получает весьма значительную сумму. Зная, что старшему пасынку придется содержать Стайлз, свои́ деньги миссис Инглторп оставила ему. На мой взгляд, весьма справедливое и мудрое решение.

Пуаро задумчиво кивнул.

– Я с вами согласен. Но, насколько я понимаю, по вашим английским законам, когда миссис Кавендиш повторно вышла замуж и сделалась миссис Инглторп, это завещание было автоматически аннулировано?

Мистер Уэллс утвердительно наклонил голову.

– Да, я как раз собирался сказать, что теперь этот документ утратил всякую силу.

– Ах, вот как! – Пуаро немного поразмышлял. – А самой миссис Инглторп об этом было известно?

– Не могу вам сказать. Вполне возможно.

– Она знала, – вмешался Джон. – Только вчера мы говорили с ней о том, что новый брак отменяет прежние юридические распоряжения.

– А! Тогда вот такой еще вопрос, мистер Уэллс. Вы сказали «последнее завещание». Значит, миссис Инглторп уже доводилось менять решение?

– В среднем не реже одного раза в год, – невозмутимо сказал Уэллс. – Она то и дело лишала наследства то одного, то другого члена семьи и писала очередное волеизъявление, такая вот у нее была причуда.

– Предположим, она без вашего ведома решила составить новое завещание в пользу кого-то, кто вообще не является членом семьи – ну, к примеру, в пользу мисс Говард. Вас бы это удивило?

– Нисколько.

– Ага. – Пуаро, казалось, исчерпал свои вопросы.

– Вы думаете, миссис Инглторп оставила все свои деньги мисс Говард? – с любопытством шепнул я ему.

В ответ Пуаро улыбнулся:

– Нет, не думаю.

– Тогда почему вы спросили…

– Чшш!

В это время к Пуаро обратился Джон Кавендиш.

– Хотите просмотреть бумаги моей матери вместе с нами, мсье Пуаро? Мистер Инглторп по собственной инициативе предоставил это нам с мистером Уэллсом.

– Что весьма упрощает дело, – пробормотал поверенный. – Поскольку формально он, разумеется, имеет полное право… – Мистер Уэллс не закончил фразу.

– Сперва займемся столом в будуаре, а потом поднимемся в ее спальню, – решил Джон. – Самые важные бумаги она хранила в лиловом портфеле, его содержимое нужно просмотреть очень внимательно.

– Да, – сказал адвокат. – Вполне возможно, там обнаружится завещание, датированное более поздним сроком, нежели то, что лежит у меня в конторе.

– Более позднее завещание существует, – подал голос Пуаро.

– Что?

Джон и адвокат испуганно воззрились на маленького сыщика.

– Вернее сказать, – невозмутимо продолжал мой друг, – оно существовало.

– Что вы имеете в виду, говоря в прошедшем времени? А что же с ним случилось?

– Оно сгорело!

– Сгорело?

– Вот именно. Посмотрите-ка на это. – Пуаро передал адвокату обугленный клочок из камина спальни миссис Инглторп и кратко пояснил, как и когда к нам попала эта улика.

– Но это мог быть и какой-то старый вариант завещания?

– Не думаю. По правде говоря, я практически убежден, что документ был написан не позднее, чем вчера днем.

– Что вы сказали? Это невозможно! – наперебой заговорили Джон и мистер Уэллс.

Пуаро повернулся к Джону.

– Соблаговолите послать за вашим садовником, и я это докажу.

– Если хотите… но я не понимаю…

Пуаро поднял руку.

– Исполните мою просьбу, а затем я отвечу на все ваши вопросы.

– Что ж, ладно, – Джон позвонил и вскоре явилась Доркас.

– Доркас, скажите Мэннингу, чтобы пришел сюда – я хочу с ним поговорить.

– Слушаюсь, сэр.

Служанка удалилась.

Мы ждали в напряженном молчании. Один только Пуаро, казалось, чувствовал себя совершенно непринужденно. Обнаружив пыль в уголке книжной полки, он заботливо вытер ее носовым платком.

Скрежет гравия под подошвами башмаков, подбитых гвоздями, возвестил о приближении Мэннинга. Джон вопросительно посмотрел на Пуаро. Бельгиец кивнул.

– Входите, Мэннинг, – окликнул Джон. – Надо побеседовать.

Помешкав, Мэннинг медленно прошел через французское окно и остановился как можно ближе к порогу. Картуз он держал в руках, тихонько покручивая туда-сюда. Несмотря на согбенную спину и шаркающую походку, он определенно был далеко не таким дряхлым, каким желал казаться, а проницательный острый взгляд никак не соответствовал дребезжащему старческому голосу и нарочито запутанной манере выражаться.

– Мэннинг, – сказал Джон, – этот джентльмен сейчас задаст вам несколько вопросов, и я хочу, чтобы вы на них ответили.

– Да, сэр, – пробормотал Мэннинг.

Пуаро стремительно вышел вперед. Мэннинг смерил его взглядом в котором явственно сквозило пренебрежение.

– Вчера днем вы сажали бегонии с южной стороны дома, не так ли, Мэннинг?

– Да, сэр, мы их посадили – я и Ви́ллам.

– А миссис Инглторп подошла к окну и окликнула вас, верно?

– Да, сэр, так и было.

– Расскажите своими словами, о чем вы и Уильям с ней беседовали.

– Да ничего такого. Она просто наказала Вилламу поехать на велосипеде в деревню и привезти бланк для завещания или как там его, я чойта запамятовал – она специально записала для него, как эта штука называется.

– И что же?

– А чо ж, он взял да и съездил, сэр.

– Но что было дальше?

– Мы продолжили с бегониями, сэр.

– А разве миссис Инглторп не позвала вас еще раз?

– Да, сэр, меня и Виллама – она нас кликнула к себе.

– А потом?

– Она велела нам войти и заставила расписаться внизу длиннющего бумажного листа – под тем местом, где она сама расписалась.

– А что-то вы успели прочитать – что-нибудь, написанное выше ее подписи? – резко спросил Пуаро.

– Нет, сэр, там промокашка лежала.

– И вы расписались там, где было велено?

– Да, сэр, сначала я, а опосля Виллам.

– А что она сделала с этой бумагой потом?

– Ну, значится, вложила в такой длинный конверт и заперла в какую-то лиловую коробку, которая стояла на столе.

– В котором часу она подозвала вас в первый раз?

– Я бы сказал, около четырех, сэр.

– А не раньше? Не могло ли это произойти, скажем, около половины третьего?

– Нет, сэр, чего-чего, а этого быть не могло. Уж скорее чутка позже четырех это случилось, чем наоборот.

– Спасибо, Мэннинг, больше у меня нет вопросов, – вежливо сказал Пуаро.

Старик покосился на хозяина, тот кивнул, и тогда Мэннинг, что-то пробурчав, коснулся пальцем лба в знак почтения и попятился обратно в сад.

Мы все уставились друг на друга

– Бог мой, какое невероятное совпадение! – пробормотал Джон.

– Что вы называете… совпадением?

– Ну, то, что моя мать составила новое завещание как раз в день своей смерти!

Мистер Уэллс откашлялся и сухо осведомился:

– А почему вы думаете, что это совпадение, Кавендиш?

– А вы… вы так не думаете?

– Вы же сами сказали, что вчера днем ваша матушка с кем-то не на шутку повздорила.

– Что вы имеете в виду? – голос Джона дрожал, он был бледен как полотно.

– В результате этой ссоры ваша матушка внезапно и очень поспешно составляет новое завещание. Его содержание навсегда останется тайной. Она не сообщила никому ни единого пункта. Без сомнений, она собиралась обсудить их со мной сегодня утром, но, увы, этому не суждено было случиться. Документ с последним волеизъявлением исчезает, а его тайну она уносит с собой в могилу. Кавендиш, я очень боюсь, что это не совпадение. Думаю, мсье Пуаро согласится со мной, что факты наводят на очень серьезные размышления.

– На что бы они ни наводили, мы должны поблагодарить Пуаро, что эти факты вообще стали известны, – перебил его Джон. – Возможно, мсье, я не вправе спрашивать, но все-таки – что именно заставило вас заподозрить, что матушка написала новое завещание?

Пуаро ответил с тонкой улыбкой:

– Старый конверт с каракулями и грядка свежевысаженных бегоний.

Не думаю, что Джон удовлетворился бы этим объяснением, но в этот момент раздался рев мотора, и, повернувшись к окну, мы увидели автомобиль, на полном ходу промчавшийся по подъездной аллее в направлении парадного крыльца.

– Эви приехала! Простите меня, Уэллс! – воскликнул Джон и поспешно вышел в холл.

Пуаро вопросительно посмотрел на меня.

– Мисс Говард, – объяснил я.

– О, как я рад, что она вернулась! У этой женщины есть голова и есть сердце, Гастингс, пусть бог и не дал ей красоты!

Я последовал за Джоном в холл, где мисс Говард старалась выпутаться из многочисленных слоев вуали, обмотанных вокруг ее шляпы для защиты от пыли. Когда наши глаза встретились, меня пронзило острое чувство вины. Эта женщина убежденно и настойчиво предупреждала меня о грозившей беде, а я, увы, не внял ее словам. Как легкомысленно, с каким пренебрежением я выбросил из головы ее пламенные просьбы позаботиться о миссис Инглторп! И как же я раскаивался теперь, когда опасения мисс Говард подтвердились столь роковым образом! Она-то хорошо знала, что представляет из себя Альфред Инглторп. Останься она в Стайлзе – и, как знать, негодяй мог бы устрашиться ее зорких глаз и трагедии удалось бы избежать.

Я испытал огромное облегчение, ощутив хорошо запомнившееся, крепкое до боли рукопожатие. В ее глазах была скорбь, но не укор. Покрасневшие веки свидетельствовали, что она долго и горько плакала, но манеры ее ничуть не изменились – выражалась она по-прежнему грубовато и отрывисто.

– Выехала сразу, как получила телеграмму. Как раз вернулась с ночного дежурства. Арендовала машину. Самый быстрый способ добраться сюда.

– И, конечно, у вас за все это время маковой росинки во рту не было? – спросил Джон.

– Не было.

– Я так и думал. Пойдемте в столовую, завтрак еще не убрали со стола, и я распоряжусь, чтобы для вас заварили свежего чаю. – Он повернулся ко мне. – Гастингс, позаботьтесь о ней, ладно? А меня ждет Уэллс. А, вот и мсье Пуаро. Вы знаете, Эви, он помогает нам в этом деле.

Мисс Говард обменялась рукопожатием с Пуаро, но при этом с подозрением оглянулась на Джона.

– Что вы имели в виду под словом «помогает»?

– Помогает с расследованием.

– Нечего тут расследовать! Его уже арестовали?

– Кого арестовали?

– Как это «кого»? Альфреда Инглторпа, разумеется!

– Эви, дорогая, будьте осторожны в своих высказываниях. Лоуренс считает, что матушка скончалась от сердечного приступа.

– Нашли кого слушать! Лоуренса! – фыркнула мисс Говард. – Бедняжку Эмили убил Альфред Инглторп, я давно говорила, что этим дело кончится.

– Эви, дорогая, не кричите. Что бы мы ни думали и кого бы ни подозревали, лучше нам пока помалкивать. Дознание состоится не раньше пятницы.

– Чепуха! Еще чего вздумали, ждать до пятницы! Нет, вы тут просто рехнулись! – Мисс Говард была поистине великолепна в своем взрыве негодования. – Да он до пятницы триста раз успеет смыться за границу! Если у него есть хоть капля мозгов, он не станет смирненько сидеть и ждать, пока его повесят.

Джон Кавендиш беспомощно смотрел на нее.

– Понимаю, в чем дело – вы наслушались лекаришек! – продолжала бушевать Эви. – Да разве можно им доверять? Что они вообще понимают? Или совсем ничего, или так много, что становятся опасны. Уж мне ли не знать, мой собственный отец был врачом. Наш малютка Уилкинс – величайший олух, которого я когда-либо встречала. Сердечный приступ! Да, это на него похоже – ляпнуть такую несуразность! Когда любой здравомыслящий человек в момент сообразил бы, что ее отравил муж. Я предупреждала бедняжку, что он прикончит ее в ее же собственной постели и вот, нате вам, он так и сделал. А все, на что вы способны – бубнить всякий вздор о «сердечном приступе» и «дознании в пятницу». Постыдились бы, Джон Кавендиш!

– Что же, по-вашему, я должен предпринять? – спросил тот с вымученной улыбкой. – Черт побери, Эви, не могу же я за шиворот отволочь его в местный полицейский участок.

– Но хоть что-нибудь сделать вы можете! Узнайте, как он это подстроил. Он хитрая бестия. Не удивлюсь, если он соскреб яд с липучки от мух. Спросите кухарку, не пропало ли чего из ее хозяйства.

В эту минуту мне стало совершенно ясно, что сохранить мир в доме, где под одной крышей обитают мисс Говард и Альфред Инглторп – задача, сравнимая с подвигами Геракла. Да, Джону не позавидуешь. По его лицу я видел, что он и сам полностью осознает сложность собственного положения. Пока что Джон решил спастись бегством и поспешно нас покинул.

Доркас принесла свежий чай. Пуаро, дожидавшийся ее ухода на пороге французского окна, вошел и уселся напротив мисс Говард.

– Мадемуазель, хочу вас кое о чем попросить, – серьезно сказал он.

– Проси́те, – буркнула она, взирая на него с неодобрением.

– Мне необходима ваша помощь в этом деле.

– С удовольствием помогу вам вздернуть Альфреда, – без обиняков заявила бывшая компаньонка. – Впрочем, повешение – слишком гуманное наказание для мерзавца. Его следует колесовать и четвертовать, как в старину.

– Что ж, значит, мы с вами единомышленники, – умасливал ее Пуаро. – Ведь я тоже хочу вздернуть злодея.

– Альфреда Инглторпа?

– Его… или кого-то другого.

– Нет никаких «других»! Пока он не переступил порог этого дома, бедняжка Эмили была в безопасности! Конечно, вокруг всегда сновали акулы. Но они не покушались на ее жизнь – только на кошелек. Однако стоило заявиться мистеру Альфреду Инглторпу, как через два месяца – але-гоп! Извольте!

– Поверьте, мисс Говард, если убийца – мистер Инглторп, ему не удастся от меня ускользнуть, – твердо сказал Пуаро. – Клянусь честью, я обеспечу ему виселицу – высокую, как у Амана! [В Книге Эсфири советник Аман покушался на своего владыку, персидского царя Артаксеркса. Заговор был разоблачен, а царедворец повешен на виселице высотой в пятьдесят локтей, воздвигнутой самим Аманом для оклеветанного им же придворного]

– Так-то лучше, – сменила гнев на милость мисс Говард.

– Но мне необходимо ваше полное доверие. Сейчас ваша помощь может оказаться бесценной. Объясню почему. Потому, что из всех обитателей этого дома, погруженного в траур, лишь у вас глаза покраснели от пролитых слез.

Мисс Говард мигнула несколько раз, и в грубоватые интонации ее голоса вкралась новая нотка.

– Если вы имели в виду, что я ее любила, то вы не ошиблись. Понимаете, филантропка Эмили была той еще старой эгоисткой. Ей непременно требовалось признание и признательность. При всей ее щедрости, она никому не позволяла забыть об оказанных ею благодеяниях. Неудивительно, что люди ее недолюбливали. Однако сама она вряд ли была способна это почувствовать – по крайней мере, я на это надеюсь. Со мной – дело другое. Я с самого начала заняла твердую позицию. «Я вам буду стоить столько-то фунтов в год, и ни пенсом больше. Никаких подачек или подарков – ни пары перчаток, ни билета в театр». Она не могла этого понять – порой жутко обижалась. Называла меня глупой гордячкой. Дело было вовсе не в спеси – но я не могла ей это объяснить. Во всяком случае, я сохранила самоуважение. Я единственная в этом доме могла себе позволить полюбить ее. Остальные – просто стая гиен. День и ночь я охраняла Эмили от них, но появляется этот сладкоречивый прохвост и – пуф! Все мои многолетние старания пошли прахом.

Пуаро сочувственно кивнул.

– Я прекрасно понимаю вас, мадемуазель, и разделяю ваше справедливое негодование. Но напрасно вы думаете, что мы топчемся на месте и ничего не предпринимаем. Уверяю вас, это не так.

В этот момент Джон заглянул к нам и сообщил, что они с мистером Уэллсом закончили просматривать бумаги из будуара и теперь приглашают нас с Пуаро подняться в спальню миссис Инглторп.

Когда мы шли по лестнице, Джон оглянулся на дверь столовой и доверительно понизил голос:

– Слушайте, что же будет, когда эти двое столкнутся нос к носу?

Я беспомощно покачал головой.

– Я сказал Мэри, пусть старается держать их подальше друг от друга, – вздохнул Джон.

– А у нее получится?

– Одному Богу известно. Единственное утешение: Инглторп и сам-то не горит желанием попадаться Эви на глаза.

– Ключи все еще у вас, Пуаро? – спросил я, когда мы подошли к запертой двери спальни.

Забрав ключи у сыщика, Джон отпер замок, и мы все зашли внутрь. Адвокат сразу устремился к туалетному столику у окна, Джон последовал за ним.

– Кажется, именно в этом бюваре мама хранила самые важные документы, – сказал он.

Пуаро извлек из кармана небольшую связку ключей.

– Позвольте мне. Утром я из предосторожности его запер.

– Но сейчас он открыт!

– Не может быть!

– Сами взгляните, – и Джон откинул крышку портфеля для бумаг.

– Тысяча чертей! – вскричал ошеломленный Пуаро. – А ведь оба ключа от дверей все время были у меня! – он схватил бювар и внезапно оцепенел. – Ну и дела! Замок-то взломан!

– Что?!

Пуаро положил портфель на место.

– Но кто мог его взломать? Зачем? И когда? Ведь двери были заперты? – беспорядочно восклицали мы, перебивая друг друга.

Пуаро, явно думая о чем-то своем, отвечал решительно и резко:

– Кто? Это отличный вопрос. Зачем? Хотел бы я знать! Когда? Я покинул эту комнату час назад, стало быть, не раньше. Что до запертых дверей – в них обычные замки. Возможно, к любому из них может подойти ключ от какой-то другой спальни на этом этаже.

Мы ошарашенно переглядывались. Пуаро отошел к камину. Внешне он был абсолютно спокоен, но когда он из свойственной ему любви к порядку и симметрии опять принялся переставлять безделушки и вазочки на каминной полке, я заметил, как сильно трясутся его руки.

– Значит, дело было так, – сказал он наконец. – В этом бюваре хранилась какая-то бумага – возможно, абсолютно пустякового содержания, но эта улика способна связать убийцу с совершенным им преступлением. Вопрос жизни и смерти – успеть уничтожить документ до того, как он будет обнаружен и его значение будет оценено по достоинству. Поэтому убийца идет на риск – на огромный риск – и прокрадывается сюда. Обнаружив, что бювар заперт, он вынужден взломать его, хотя тем самым сразу дает нам понять, что здесь кто-то побывал. Так отчаянно рисковать можно только ради чего-то чрезвычайно важного.

– Но что же это такое?

– А-а! – вскричал Пуаро, потрясая кулаками. – То-то и оно, что я понятия не имею! Какой-то клочок бумаги – возможно, та самая записка, которую Доркас видела в руках хозяйки прошлым вечером. А я, – тут его гнев, наконец, вырвался наружу, – я жалкий кретин! Не предусмотреть такой возможности! Трижды остолоп! Какая идиотская безмозглая щепетильность – оставить бювар здесь! Я должен был забрать его с собой! А теперь этого письма нет, оно уничтожено – но… уничтожено ли? Может быть, еще есть шанс? Надо перевернуть вверх дном все в этом доме!

Охваченный безумием, он пулей вылетел из спальни, а я был так ошеломлен, что не сразу смог прийти в себя. Когда я выбежал следом за Пуаро, он уже скрылся из виду.

Мэри Кавендиш стояла на площадке, откуда лестница расходилась в двух направлениях и смотрела вниз, в сторону холла, где скрылся детектив.

– Что стряслось с вашим эксцентричным маленьким другом, мистер Гастингс? Он только что пронесся по лестнице как смерч.

– Кое-что его сильно расстроило, – уклончиво промямлил я. Я ведь не знал, хочет ли Пуаро, чтобы я хоть что-то рассказывал. Заметив тонкую улыбку, скользнувшую по выразительным губам миссис Кавендиш, я поспешил перевести разговор на другую тему:

– Они ведь еще не встретились, правда?

– О ком вы говорите? Кто не встретился?

– Мистер Инглторп и мисс Говард.

Она как-то странно на меня посмотрела.

– По-вашему, если они встретятся, произойдет нечто ужасное?

– А вы так не думаете? – Признаться, я несколько опешил.

– Нет. – Она улыбалась своей непостижимой улыбкой. – Я не против послушать добротную, основательную свару. Это разрядило бы атмосферу. А то мы все так много думаем и так мало говорим нынче.

– Джон считает иначе, – заметил я. – Он стремится во что бы то ни стало не допустить их столкновения.

– Ах, Джон!

Что-то в ее тоне меня задело за живое, и я выпалил:

– Старина Джон ужасно славный парень.

Она с любопытством изучала меня минуту или около того, а затем, к моему великому удивлению, сказала:

– Вы верны своему другу. За это вы мне нравитесь.

– А разве вы мне не друг?

– Я не умею дружить.

– Зачем вы такое говорите?

– Потому что это правда. Сегодня я мила со своими друзьями, а завтра я ими пренебрегаю.

Не знаю, что на меня нашло, но я почему-то разозлился и довольно бестактно ляпнул:

– И все же с доктором Бауэрштейном вы милы постоянно!

Я тут же горько пожалел о своих словах. Ее лицо застыло, точно стальное забрало опустилось, скрыв от меня живые женские черты. Она молча повернулась и быстро пошла наверх, а я стоял, как идиот, пялясь ей вслед.

Я пришел в себя, лишь заслышав внизу страшный шум. Пуаро бегал из комнаты в комнату, объясняя всем и каждому, что именно он разыскивает. Меня охватила досада, что все мои дипломатические усилия пошли насмарку. Маленький бельгиец, похоже, решил посвятить в тайну всех обитателей дома, что лично я счел крайне неразумным. В который раз меня охватило сожаление, что мой друг так легко теряет голову в минуты волнения.

Я быстро сбежал по ступенькам, и завидев меня, Пуаро мгновенно успокоился. Я отвел его в сторонку.

– Дорогой мой, где же ваш здравый смысл? Неужели вы не понимаете, что, сообщая всем и каждому о краже, вы играете на руку преступнику?

– Вы так думаете, Гастингс?

– Я в этом уверен.

– Что ж, мой друг, впредь буду слушаться ваших советов.

– Хорошо бы, да только, боюсь, уже поздно.

– Увы.

Пуаро выглядел таким удрученным и пристыженным, что мне стало его жаль, пусть он и заслужил мой благоразумный упрек.

– Что ж, – вздохнул он. – Делать нечего, мон ами.

– Вы уже все осмотрели?

– На данный момент да. Пойдете со мной в деревню?

– Охотно.

Пуаро взял свой чемоданчик, и мы направились к открытому окну гостиной. Синтия Мёрдок как раз входила в дом, и Пуаро посторонился, галантно уступая ей дорогу.

– Мадемуазель, задержитесь на минутку.

– Да? – Заинтригованная Синтия повернулась.

– Доводилось ли вам когда-нибудь готовить лекарства для миссис Инглторп?

Легкий румянец вспыхнул на лице девушки и ответ прозвучал довольно скованно:

– Нет.

– Значит, вы делали только порошки?

Теперь Синтия покраснела до ушей:

– Ах да, как-то раз я приготовила для нее снотворное.

– Вот это?

Пуаро продемонстрировал коробочку из-под лекарства.

Она кивнула.

– А не могли бы вы сказать, что входило в его состав? Сульфонал? Веронал?

– Нет, это был обычный порошок бромида.

– Ах вот как! Что ж, мадемуазель, спасибо и хорошего вам дня.

Пока мы быстро шагали в сторону деревни, я то и дело поглядывал на Пуаро. Я уже говорил, что в минуты возбуждения его глаза по-кошачьи вспыхивали и зеленели. И вот сейчас они сияли, словно два изумруда.

– Друг мой! – прервал он затянувшееся молчание. – У меня появилась одна версия. Она прозвучит странно, может быть, даже неправдоподобно. И тем не менее, лишь она объясняет все факты.

Я пожал плечами, думая про себя, что Пуаро слишком уж увлечен своими фантастическими гипотезами, в то время, как истина находится у него буквально под носом.

– Так вот почему на этикетке не было фамилии фармацевта! – вернулся я к их недавнему разговору с Синтией. – Все очень просто и очевидно, как вы и говорили. Удивляюсь, как я сам до этого не додумался.

Пуаро, казалось, меня даже не слышал.

– Они еще кое-что нашли. Там! – он ткнул большим пальцем через плечо в сторону Стайлз-Корта. – Мистер Уэллс рассказал мне, пока мы поднимались в спальню.

– И что же?

– В запертом письменном столе в будуаре обнаружилось завещание миссис Инглторп, написанное еще до ее замужества, по которому все ее состояние отходит Альфреду Инглторпу. Должно быть, оно было составлено сразу после помолвки. И Уэллса, и Кавендиша это как громом поразило. Завещание написано на специальном бланке, и засвидетельствовали его две служанки, причем, Доркас среди них не было.

– А мистер Инглторп знал о его существовании?

– Он утверждает, что не знал.

– Говорить-то можно что угодно, – скептически заметил я. – И вообще, не слишком ли много завещаний? Сплошная путаница. Скажите, а как слова, нацарапанные на конверте, помогли вам узнать, что завещание было составлено вчера днем?

Пуаро улыбнулся.

– Скажите, мон ами, не бывало ли с вами такого: совершенно вылетело из головы, как правильно пишется то или иное слово?

– И даже очень часто. Такое с каждым может случиться.

– Вот именно. И разве не пробуете вы в таком случае написать это слово несколько раз на промокашке или на каком-то ненужном клочке бумаги, чтобы убедиться, что оно выглядит как надо? Именно так и поступила миссис Инглторп. Обратите внимание, слово «собственность» она написала сперва с одной «н», а второй раз – правильно, с двумя, а после в сочетании другими словами. Увидев слова «собственность», «я владею», я сразу вспомнил обрывок бланка, найденный в камине, и вмиг сообразил, какой документ почти наверняка содержит подобные формулировки – завещание! А то, что оно было написано накануне трагедии, подтверждалось еще одним обстоятельством: из-за поднявшейся суматохи утром в будуаре не подметали пол. Возле стола я обнаружил мужские следы, а также комочки рыхлой земли и крупицы перегноя. Не будем забывать, что вот уже несколько дней как не было дождя и никто в обычной обуви просто не смог бы так напачкать в доме. Я подошел к окну и сразу понял, что бегонии на куртинах высажены совсем недавно. Земля выглядела точь-в-точь, как на ковре в будуаре. От вас я узнал, что эти клумбы были разбиты вчера пополудни. Так что я с уверенностью сделал вывод, что один, а может быть даже оба садовника – ведь на клумбах остались следы от двух пар обуви – заходили в эту комнату. Если бы миссис Инглторп просто хотела поговорить с ними, она подошла бы к окну, и им не пришлось бы топтаться в будуаре в своих башмачищах. Теперь у меня не было сомнений – она составила новое завещание и позвала садовников, чтобы те засвидетельствовали ее подпись. Дальнейшие события показали, что я был прав в своем предположении.

– Это очень остроумная логическая цепочка! – Я не мог не восхититься. – Признаться, сам я, увидев эти каракули, сделал совершенно ложные выводы.

Пуаро усмехнулся.

– Вы попали в плен собственной фантазии. Воображение – отличный слуга, но скверный господин. Самое простое объяснение всегда наиболее вероятно.

– А скажите вот что, Пуаро: как вы узнали, что у миссис Инглторп пропал ключ от бювара с документами?

– Я этого не знал. Я просто предположил – и не ошибся. Вы заметили, что он висел на куске обычной проволоки, скрученной кольцом? Это сразу же навело меня на мысль, что это разомкнутое звено общей связки – этот ключ оторвался от нее, или же его сорвали. Если бы его потеряли, а потом нашли, миссис Инглторп немедленно вернула бы его на место. Однако на ее связке болтался новехонький блестящий ключик. Я понял, что это дубликат, и что кто-то воспользовался пропавшим ключом, чтобы открыть замочек бювара. Там-то он и остался.

– Да, – подхватил я. – И этот «кто-то» – без сомнения, Альфред Инглторп.

Пуаро с любопытством уставился на меня.

– Вы до такой степени убеждены в его виновности?

– Ну, разумеется. По-моему, каждое новое обстоятельство лишь подтверждает это.

– Напротив, – тихонько сказал Пуаро, – многие факты свидетельствуют в его пользу.

– Да ладно вам! Я вижу лишь один-единственный факт.

– И какой же?

– Тот, что его не было дома прошлой ночью.

– Попали пальцем в небо, как говорите вы, англичане! Как раз это и подрывает его позиции!

– Это еще почему?

– Да потому, что если мистер Инглторп знал, что его жена будет отравлена, то непременно постарался бы оказаться как можно дальше от дома в ночь ее смерти. Его оправдание явно сфабриковано, и этому есть только два объяснения: либо он знал, что должно случиться, либо имел какую-то иную причину для своего отсутствия.

– Иную причину? – переспросил я.

Пуаро пожал плечами.

– Не слишком благовидную, разумеется. Я сказал бы, что мистер Инглторп – большая каналья, но это не обязательно делает его убийцей.

Я недоверчиво покачал головой.

– Вижу, вы не согласны. Что ж, поживем-увидим. Обратимся к другим аспектам дела. Как вы объясните, что все двери спальни были заперты изнутри?

– Ну-у, – начал я, – если рассуждать логически…

– Сделайте одолжение.

– Вот что я думаю. Двери, несомненно, были заперты – мы должны верить собственным глазам. Однако пятно стеарина на полу и тот факт, что завещание было уничтожено, доказывают, что ночью в комнату кто-то проник. Пока что нет возражений?

– Блестяще! Ваша логика безупречна. Продолжайте.

– Что ж, будем рассуждать далее, – продолжал я, воодушевленный этой похвалой. – Поскольку человек этот явно не впорхнул через окно и не отодвинул засов снаружи с помощью какого-то фокуса, следует предположить, что дверь ему открыла сама миссис Инглторп. Это очередное звено в цепочке доказательств против ее мужа. Конечно, ему она открыла бы дверь в первую очередь.

Пуаро отрицательно замотал головой.

– В первую? А может быть, в последнюю? Не забывайте, она заперла дверь, ведущую в его спальню – весьма необычный поступок с ее стороны. А накануне имела место бурная ссора. Нет, не думаю, что она хотела видеть своего супруга.

– Но вы же согласны, что миссис Инглторп сама отперла дверь?

– Есть и другое объяснение. Ложась спать, она просто-напросто забыла закрыть на задвижку дверь, ведущую в коридор. А под утро проснулась и заперла ее только тогда.

– Пуаро, вы и в самом деле так думаете?

– Я не утверждаю, что произошло именно это – но так вполне могло случиться. Ну что ж, оставим пока и это под вопросом. Вернемся к беседе между миссис Кавендиш и ее свекровью, которую вам удалось частично подслушать.

– Я о ней совсем забыл, – задумчиво сказал я. – Для меня это вообще непостижимо – неужели миссис Кавендиш, воплощение гордости и хладнокровия, позволила себе вмешаться в дело, которое совершенно ее не касалось?

– Вот именно. Невероятный поступок для такой респектабельной особы.

– Загадочная история, – согласился я. – Тем не менее, она не имеет отношения к делу и не стоит нашего внимания.

Пуаро издал страдальческий стон.

– Сколько раз вам повторять! Все, абсолютно все следует принимать во внимание! Если факт не соответствует вашей гипотезе – к дьяволу эту гипотезу.

– Ладно, посмотрим, кто прав, – сказал я раздраженно.

– Вот именно, посмотрим.

Мы уже дошли до коттеджа «Околица», и Пуаро повел меня наверх в свою комнату. Там он угостил меня русской папироской, из тех, что порой покуривал сам. Забавно было наблюдать, как методично он складывает использованные спички в маленькую фарфоровую пепельницу. Мое недавнее раздражение схлынуло, как не бывало.

Пуаро поставил два кресла перед открытым окном, мы сидели и курили, любуясь видом на деревенскую улицу. В воздухе веяло теплом и негой. День обещал быть жарким.

Внезапно мое внимание привлек худосочный молодой человек, который что было духу несся по улице. Сразу бросалось в глаза необычное выражение его лица – смесь возбуждения и ужаса.

– Поглядите-ка, Пуаро! – кивнул я.

Он наклонился вперед.

– Вот это да! Это же мистер Мейс из аптеки. Он идет сюда.

Молодой человек остановился перед коттеджем «Околица» и, поколебавшись всего мгновение, забарабанил в дверь.

– Минуточку! – крикнул Пуаро из окна. – Я уже спускаюсь.

Жестом велев мне следовать за ним, он сбежал по лестнице и открыл входную дверь. Мистер Мейс начал свою речь с порога.

– Мистер Пуаро, умоляю, простите, что я вас побеспокоил, говорят, вы только что вернулись из усадьбы?

– Так и есть.

Молодой человек облизал губы, пересохшие не то от волнения, не то от любопытства. Лицо его подергивалось.

– По всей деревне судачат о внезапной смерти старой миссис Инглторп. Ходят слухи, – он благоговейно понизил голос, – будто ее отравили. Это правда?

Пуаро даже глазом не моргнул.

– Только врачи вправе делать подобные заявления, мистер Мейс.

– Да-да, разумеется…. Конечно… – Казалось, молодой человек уже не в силах сдерживаться. Он схватил Пуаро за руку и лихорадочно зашептал:

– Вы только скажите, мистер Пуаро, это же не стрихнин?

Пуаро уклончиво пробормотал что-то, но вряд ли юный мистер Мейс почерпнул из этого ответа необходимые сведения.

Закрыв за ним дверь, Пуаро повернулся и, встретившись со мной взглядом, мрачно кивнул.

– Да, вот именно. Ему будет что рассказать на дознании.

Мы снова медленно поднялись в его комнату. Я уже открыл рот, чтобы начать задавать вопросы, но Пуаро упреждающим жестом остановил меня.

– Не сейчас, не сейчас, мон ами. Мне требуется время на размышление. Мой разум в каком-то беспорядке, что довольно нехорошо.

Он просидел минут десять молча и совершенно неподвижно, если не считать нескольких выразительных движений бровями, а глаза его тем временем становились все зеленее.

Наконец маленький сыщик встрепенулся и глубоко вздохнул.

– Что ж, тяжелый момент позади. Теперь все обдумано, систематизировано и классифицировано. Никогда нельзя допускать путаницы. Конечно, это дело пока далеко от завершения. Ибо оно – одно из самых сложных. Оно поставило меня в тупик. Меня! Эркюля Пуаро! Но главное, что мы располагаем двумя чрезвычайно важными фактами.

– И что же это за факты?

– Во-первых, вчерашняя погода. Это очень важно.

– Но вчера день выдался отличный, – запротестовал я. – Пуаро, вы просто морочите мне голову!

– Ни в малейшей степени. Термометр показывал плюс двадцать семь градусов в тени. Не забывайте об этом, мой друг. Это ключ к разгадке!

– Хорошо, а второй факт?

– То, что мсье Инглторп весьма странно одевается, что у него черная борода и он носит пенсне.

– Пуаро, вы же это не серьезно?

– Абсолютно серьезно, мой друг.

– Но это же не факты, а какая-то чепуха!

– Напротив, это очень важно.

– А если присяжные на дознании предъявят Альфреду Инглторпу обвинение в умышленном убийстве, что будет с вашими теориями?

– Они не станут менее верными от того, что двенадцать ослов совершили ошибку. Но ничего подобного не произойдет. Во-первых, вряд ли сельские присяжные рискнут взять на себя ответственность за подобное обвинение, тем более, мистер Инглторп фактически находится в положении местного сквайра. А кроме того, – с безмятежным видом добавил он, – я этого не допущу.

– Вы не допустите?

– Вот именно.

Я смотрел на этого удивительного человека со смешанным чувством раздражения и восхищения. Он выглядел чертовски самоуверенно. Словно прочитав мои мысли, маленький бельгиец ласково кивнул.

– О да, мон ами, я не позволю им вынести такой вердикт. – Он встал и положил руку мне на плечо. Выражение его лица резко изменилось, на глазах выступили слезы. – Видите ли, я не могу забыть о бедной, погибшей миссис Инглторп. Она была неспособна вызвать к себе любовь – о нет! Но она проявила большую доброту к нам, бельгийцам, и я в долгу перед ней. – Я сделал попытку запротестовать, но Пуаро еще не закончил. – Нет-нет, Гастингс, позвольте мне договорить. Я хочу сказать вам вот что. Тень миссис Инглторп явится ко мне для возмездия, если я допущу, чтобы ее супруга Альфреда Инглторпа арестовали сейчас, когда одно мое слово может его спасти!