Спустя два месяца состоялся суд над Джоном Кавендишем, которого обвиняли в убийстве мачехи. Не буду подробно распространяться, какими были для нас эти недели. Но должен сказать, поведение Мэри Кавендиш вызвало у меня самую горячую симпатию. Она начала яростную кампанию по защите своего мужа, с негодованием отвергая саму мысль о его возможной виновности. Она не сдавала своих позиций и была намерена бороться до конца.

Я признался Пуаро, как восхищаюсь этой женщиной, и он сочувственно закивал.

– Да, она из тех жен, которые познаются в невзгодах. Когда приходит беда, она выявляет в их натуре все самое благородное и самое истинное. Ее гордость и ревность отступили…

– Ревность? – переспросил я в изумлении.

– А разве вы не поняли, что она необыкновенно страстная и ревнивая женщина? Но сейчас, как я уже говорил, ее самолюбие и ревность отошли на задний план. Она не думает ни о чем, кроме своего мужа и страшной участи, которая ему грозит.

Пуаро говорил очень проникновенно, и я невольно вспомнил тот день, когда он колебался, нужно ли предавать огласке разгадку тайны Стайлз-Корта. Сейчас я был рад, что все решилось без его вмешательства – учитывая его трепетное отношение к «женскому счастью».

– Да, мне до сих пор с трудом верится, – вздохнул я. – Ведь до последней секунды я был уверен, что это Лоуренс.

Пуаро усмехнулся.

– Я знал, что вы подозреваете его.

– Но чтобы Джон! Мой старый приятель Джон!

– Каждый убийца наверняка в свое время с кем-то да дружил, – философски заметил Пуаро. – Нельзя смешивать чувства и разум.

– По правде говоря, я считаю, вам следовало хотя бы намекнуть мне.

– По правде говоря, мон ами, я этого не сделал именно потому, что он был вашим старинным приятелем.

Я с невольным смущением вспомнил, как ошибочно решил, что Пуаро подозревает Бауэрштейна, и с каким самодовольством хвастался Джону, что якобы проник в замысел маленького сыщика. Кстати сказать, Бауэрштейну удалось отвертеться от предъявленного ему обвинения в шпионаже. Для наших властей он оказался слишком умен. И все же, пусть он и вышел на свободу, крылья ему основательно подрезали.

На вопрос, считает ли Пуаро, что Джон будет осужден, он, к моему изумлению, ответил, что уверен в обратном.

– Да полно вам, Пуаро, неужели вы считаете, что его оправдают?

– Друг мой, я ведь все время вам твердил, что не располагаю никакими вескими уликами. Одно дело знать, что человек виновен, и совсем другое – суметь это доказать. В этом деле все доказательства лишь косвенные, вот в чем беда. Мне, Эркюлю Пуаро, известна правда, но в этой цепи не хватает последнего звена. И если я не найду это недостающее звено… – Он в унынии покачал головой.

– Когда вы впервые заподозрили Джона Кавендиша? – немного помолчав, спросил я.

– А вы что же, совсем его не подозревали?

– Ни в малейшей степени, клянусь вам.

– Даже учитывая содержание беседы между миссис Кавендиш и ее свекровью, обрывок которой вам удалось подслушать? Даже после дознания, на котором супруга мсье Джона запиралась так откровенно и неумело?

– Не понимаю, о чем вы говорите!

– Ну как же вы не сложили два и два и не сообразили, что если Альфред Инглторп не ссорился с женой – а вы же помните, как упорно он отрицал это – это значит, что вторым участником конфликта был либо Лоуренс, либо Джон. Но если с миссис Инглторп повздорил младший пасынок, у Мэри Кавендиш не было повода держаться так странно сначала со свекровью, а потом на суде. И напротив, если это был Джон, ее поведение вполне естественно.

Внезапно меня осенило.

– Так значит, это Джон в тот день ссорился с миссис Инглторп? – вскричал я.

– Вот именно.

– И вы все это время об этом знали?

– Ну, разумеется! Ведь только так можно было объяснить загадочное поведение миссис Кавендиш.

– И все же вы утверждаете, что Джон может быть оправдан?

– Не «может быть», а обязательно будет. Впрочем, на предварительном слушании мы узнаем лишь версию обвинения, адвокаты, по всей вероятности, посоветуют своему клиенту воздержаться от дачи показаний до суда. Кстати, мой друг, должен вас предупредить. Я не буду выступать на этом предварительном слушании.

– Что вы такое говорите?

– Официально я не имею к этому делу никакого отношения. И пока я не отыщу последнее звено в своей цепи, я должен оставаться за кулисами. А миссис Кавендиш пусть думает, что я работаю на ее мужа.

– По-моему, это низость! – вознегодовал я.

– Отнюдь. Мы имеем дело с исключительно умным и беспринципным противником, и должны использовать все средства, которые в наших силах, иначе он ускользнет из рук правосудия. Вот почему я старался держаться в тени. Расследование вел Джепп, и все лавры принадлежат ему. Ну, а если меня все-таки вызовут для дачи показаний, – он широко улыбнулся, – то, вероятно, в качестве свидетеля защиты.

Я не мог поверить своим ушам.

– Это вполне распространенная практика, – продолжал Пуаро. – Как ни странно, я могу дать показания, которые опровергнут одно утверждение обвинителей.

– Которое из них?

– То, что касается уничтоженного завещания. Джон Кавендиш здесь ни при чем.

Пуаро оказался сущим пророком. Не стану вдаваться в подробности утомительной процедуры предварительного разбирательства в полиции – слишком уж это скучно. Скажу лишь, что Джон Кавендиш воспользовался своим правом хранить молчание и его дело было должным образом передано в Центральный уголовный суд.

Сентябрь все мы провели в Лондоне. Мэри арендовала особняк в Кенсингтоне, фешенебельном районе на юго-западе. Пуаро был частым гостем в ее доме. Сам я получил работу в министерстве обороны, так что виделся с ними постоянно.

Неделя пролетала за неделей и Пуаро уже явно начал нервничать. Ему никак не удавалось отыскать пресловутое «последнее звено». В глубине души я надеялся, что оно и не найдется. Ведь о каком счастье для Мэри можно говорить, если Джона осудят?

Пятнадцатого сентября Джон Кавендиш оказался на скамье подсудимых в Олд-Бейли [Олд-Бейли – Центральный уголовный суд Англии и Уэльса, обычно называемый Олд-Бейли в честь улицы, на которой он расположен]. Он был обвинен в преднамеренном убийстве Эмили Агнес Инглторп и провозгласил свое: «Не виновен!»

Его защиту взял на себя знаменитый королевский адвокат сэр Эрнест Хэвиуэзер.

Государственный обвинитель мистер Филипс выступал первым. Он заявил, что совершенное убийство было не просто преднамеренным, но и в высшей степени хладнокровным. Это ни что иное, как умышленное злодейское отравление любящей и доверчивой женщины пасынком, для которого она была больше, чем матерью.

С самого детства она содержала и неустанно опекала Джона Кавендиша. Он и его жена проживали в Стайлз-Корте в роскошной обстановке, окруженные ее заботой и вниманием. Она была щедрой и великодушной благодетельницей для обоих.

Обвинение располагает доказательствами, продолжал прокурор, что подсудимый растранжирил все деньги и находился на грани банкротства. Помимо этого он вступил в предосудительную связь с некой миссис Райкс, женой соседа-фермера.

Наконец, слухи дошли до миссис Инглторп. Накануне своей смерти она вызвала пасынка на откровенный разговор и завязалась ссора, часть которой была подслушана. Незадолго до этого подсудимый купил стрихнин в деревенской аптеке, замаскировавшись под человека, на которого надеялся переложить вину за преступление и к которому испытывал откровенную неприязнь. Речь идет о муже миссис Инглторп. К счастью для мистера Инглторпа, он смог предоставить неопровержимое алиби.

Днем 17 июля, сразу же после ссоры с сыном, миссис Инглторп написала новое завещание. Это завещание было уничтожено в камине ее спальни на следующее утро после убийства, уцелел обрывок. Однако обнаружились свидетельства того, что оно было составлено в пользу ее мужа. Убитая уже отдавала подобное письменное распоряжение еще до замужества, но – тут мистер Филипс выразительно поднял указательный палец – подсудимый этого не знал. Что побудило миссис Инглторп составить новое завещание при том, что имелось старое, он затрудняется сказать. Эта леди была уже в годах и могла кое-что забыть. А возможно – это казалось прокурору более вероятным, ведь миссис Инглторп ранее беседовала на эту тему с пасынком – она решила что заключенный брак отменяет последнее волеизъявление. Дамы не всегда сведущи в юридических вопросах. Известно также, что примерно за год до смерти миссис Инглторп составила завещание, в котором наследником назначался подсудимый.

Обвинение располагает уликами, которые неоспоримо свидетельствуют: именно подсудимый отнес своей мачехе чашку кофе в ту роковую ночь. Позже он проник в ее спальню и уничтожил документ с последним волеизъявлением покойной. Несомненно, он воображал, что теперь в силу вступает предыдущее завещание, по которому все состояние миссис Инглторп переходит к нему.

Подсудимый был арестован после того, как инспектор Джепп – блестящий и заслуженный детектив нашей уголовной полиции – обнаружил в его спальне тот самый пузырек со стрихнином, который за день до убийства был продан в деревенской аптеке человеку, выдававшему себя за мистера Инглторпа. Присяжным предстоит решить, являются ли эти изобличающие факты убедительным доказательством вины подсудимого.

И, тонко намекнув, что любое иное решение было бы просто немыслимым для людей, претендующих на звание разумных существ, мистер Филипс вернулся на свое место и промокнул лоб платком.

Первыми свидетелями обвинения в основном были те, кто уже выступал на дознании. Прежде всего заслушали показания медиков.

Сэр Эрнест Хэвиуэзер, прославившийся на всю Англию своей беспардонной манерой запугивания свидетелей, задал лишь два вопроса.

– Правильно ли я понимаю, доктор Бауэрштейн, что стрихнин, примененный в качестве отравляющего вещества, действует крайне быстро?

– Да.

– И вы не можете объяснить задержку симптомов в данном конкретном случае?

– Нет.

– Благодарю вас.

Мистер Мейс опознал предъявленный ему пузырек. Он действительно продал его мистеру Инглторпу. Однако под нажимом прокурора был вынужден признать, что прежде видел мистера Инглторпа только издали и никогда с ним не разговаривал. Перекрестному допросу свидетель подвергнут не был.

Вызванный следом Альфред Инглторп покупку яда категорически отрицал. Не признавал он и того, что поссорился с женой. Его заявления подтверждались показаниями целого ряда свидетелей.

Садовники из Стайлз-Корта рассказали, как их просили заверить завещание хозяйки. Настал черед Доркас.

Верная домоправительница, бесконечно преданная своим «молодым джентльменам», категорически отрицала, что могла слышать голос Джона, и упорно настаивала на том, что именно мистер Инглторп был в будуаре с ее хозяйкой. На лице подсудимого при этих словах промелькнула тень улыбки. Он слишком хорошо понимал бесполезность этих самоотверженных заявлений, ведь защита не собиралась оспаривать факт ссоры Джона и его мачехи. Миссис Кавендиш, разумеется, нельзя было принудить к даче показаний против мужа.

Задав еще несколько вопросов на другие темы, мистер Филипс поинтересовался:

– Вы помните посылку от фирмы Парксон, которую доставили в июне для Лоуренса Кавендиша?

Доркас замотала головой.

– Не помню, сэр. Может статься, так и было, да только мистера Лоуренса не было дома почитай весь июнь.

– А если посылка пришла в его отсутствие, как бы с ней поступили?

– Положили бы в его комнате, или переслали бы в Уэльс, где он гостил.

– Это входит в ваши обязанности?

– Нет, сэр. Я просто кладу почту на столик в холле, а подобными делами у нас ведает мисс Говард.

Вызванная на свидетельское место Эвелин Говард после дачи показаний по другим вопросам, ответила и на этот.

– Нам доставляют много почты. Конкретно эту посылку я не помню.

– А не могли бы вы сказать, была ли эта бандероль отправлена мистеру Лоуренсу Кавендишу в Уэльс, или ее просто оставили в его комнате?

– Не думаю, что ему посылали что-то подобное. Я бы непременно запомнила.

– Допустим, в Стайлз была доставлена посылка на имя мистера Лоуренса Кавендиша, а затем она исчезла – вы бы заметили ее отсутствие?

– Не обязательно. Я просто решила бы, что ею кто-то занялся.

– Полагаю, мисс Говард, именно вы нашли этот лист оберточной бумаги? – Прокурор продемонстрировал тот самый пыльный листок, который мы с Пуаро рассматривали в утренней гостиной Стайлз-Корта.

– Да, я.

– А почему вы вообще озаботились его поисками?

– Бельгийский детектив, который занимался этим делом, попросил меня найти его.

– И где же именно вы обнаружили его в конце концов?

– Наверху…. шкафа.

– Это был шкаф в спальне подсудимого?

– Кажется… кажется, да.

– Вы же лично занимались поисками, как же вы можете не знать точно?

– Он лежал на платяном шкафу подсудимого.

– Вот это другое дело.

Приказчик из магазина театрального реквизита сообщил, что 29 июня они выслали мистеру Л. Кавендишу согласно предварительной договоренности черную бороду. Ее заказали письмом, к которому прилагался оплаченный почтовый перевод. Нет, письмо они не сохранили, но подобные операции фиксируются в приходно-расходных книгах. В соответствии с распоряжениями заказчика, борода была отправлена на имя Л. Кавендиша, эсквайра, в имение Стайлз-Корт.

Сэр Эрнест Хэвиуэзер, устрашающе посапывая, поднялся со своего места.

– Откуда пришло письмо?

– Из Стайлз-Корта.

– Это тот самый адрес, по которому вы отправили посылку?

– Да.

– И письмо пришло оттуда?

– Да.

Хэвиуэзер налетел на него, как коршун на добычу.

– С чего вы так решили?

– Не… не понимаю…

– Откуда вы знаете, что письмо пришло из Стайлза? Вы что же, видели почтовый штемпель?

– Нет, но…

– Ах, стало быть, вы не видели почтового штемпеля! И тем не менее, с уверенностью заявляете, что письмо пришло из Стайлза. А ведь там мог стоять и какой-то другой штемпель, а?

– Д-да…

– А на самом деле письмо, пусть даже с пометкой «Стайлз-Корт» на почтовой бумаге, могло быть отправлено откуда угодно? Из Уэльса, к примеру?

Несчастный свидетель признал, что такое вполне возможно, и сэр Эрнест неохотно выпустил его из своих когтей.

Элизабет Уэллс, младшая горничная из Стайлз-Корта, рассказала следующее. В тот роковой вечер, уже отправившись спать, она вдруг вспомнила, что заложила засов на входной двери, в то время, как мистер Инглторп просил закрыть ее только на ключ. Чтобы исправить свою оплошность, она направилась в холл, но услышала какой-то шум на господской половине. Заглянув в коридор западного крыла, она увидела, как мистер Джон Кавендиш стучится в двери спальни миссис Инглторп.

С нею сэр Эрнест Хэвиуэзер расправился в два счета. Под его свирепым напором она безнадежно запуталась, начала противоречить сама себе и сэр Эрнест снова сел, сыто ухмыляясь.

Энни, дававшая показания последней, сообщила, что не видела пятна свечного сала на полу в спальне. Зато она видела как подсудимый нес кофе в будуар. На этом в судебном разбирательстве был объявлен перерыв до завтрашнего утра.

По дороге Мэри Кавендиш честила обвинителя на все лады.

– Вот же мерзавец! Какую паутину он сплел вокруг бедного Джона! Он искажает любой, самый незначительный факт так, чтобы тот представал в неверном свете!

– Что ж, завтра у нас будет возможность отыграться, – попробовал я ее утешить.

Мэри рассеянно поддакнула. Казалось, она о чем-то задумалась. Затем вдруг понизила голос до шепота.

– Мистер Гастингс… вы же не думаете… это же не может быть… нет, только не Лоуренс, он на такое не способен!

Я и сам был озадачен, и как только мы с Пуаро остались вдвоем, я спросил его, что он думает о стратегии, избранной защитой и о поведении сэра Эрнеста.

– Ах! Этот сэр Эрнест – умная голова! – одобрительно отозвался Пуаро.

– По-вашему, он убежден в виновности Джона?

– По-моему у него вообще нет никаких убеждений. Нет, он просто пытается создать путаницу, посеять сомнения среди присяжных, чтобы они уже не могли с уверенностью сказать, кто из братьев виновен в преступлении. Он пытается доказать, что улик против Лоуренса не меньше, чем против Джона, и скорее всего, у него это получится.

На следующий день процесс возобновился, и первым вызвали инспектора Джеппа. Показания он давал четко и профессионально. Вкратце поведав о своих действиях в Стайлз-Корте, под конец он сообщил:

– На основании полученной нами информации, я и суперинтендант Саммерхей обыскали спальню подсудимого, воспользовавшись его отлучкой. В одном из ящиков комода, под стопкой нижнего белья мы нашли следующие улики. Во-первых, пенсне в золотой оправе, очень похожее на то, которое носит мистер Инглторп, – упомянутый предмет был продемонстрирован присяжным. – Во-вторых, вот этот флакон.

Флакон ранее уже был опознан помощником аптекаря – он подтвердил, что это тот самый пузырек. Крошечная бутылочка синего стекла содержала несколько белых кристаллов, а поверх горлышка был ярлычок: «Стрихнина гидрохлорид. Осторожно, яд!»

Последнюю улику, представленную инспектором, обнаружили уже после предварительного слушания в полицейском суде. Длинный, почти новый лист промокательной бумаги был найден в чековой книжке миссис Инглторп. Когда полицейские поднесли его к зеркалу, то смогли прочитать отпечаток слов: “Всю собственность и все деньги, которыми я владею, после смерти оставляю своему любимому мужу Альфреду Ингл..» Это развеяло всякие сомнения в том, что в уничтоженном завещании наследником был назван супруг покойной леди. Затем Джепп достал обугленный клочок бумаги, извлеченный из каминной решетки, и это, вкупе с обнаруженной на чердаке бородой, завершило перечень вещественных доказательств.

Однако инспектору предстояло выдержать перекрестный допрос, и сэр Эрнест уже потирал руки.

– Назовите дату обыска в спальне подсудимого.

– Двадцать четвертое июля, вторник.

– Это было ровно через неделю после трагедии?

– Да.

– Первые два предмета, по вашему утверждению, были найдены в комоде. Ящик не был заперт?

– Нет.

– Не кажется ли вам странным, что преступник хранит улики против себя в незапертом ящике комода, где на них может наткнуться кто угодно?

– Он мог спрятать их там в спешке.

– Но вы же только что сказали, что с момента убийства прошла целая неделя! Разве этого времени недостаточно, чтобы забрать и уничтожить свидетельства своего преступления?

– Вероятно.

– Инспектор, здесь не то место, где можно сомневаться или колебаться. Была у обвиняемого возможность забрать и уничтожить улики – да или нет?

– Да, была.

– Стопка белья, о которой вы упомянули, была тяжелой или легкой?

– Очень тяжелой.

– Другими словами, это было теплое зимнее белье. Очевидно, у подсудимого не было нужды открывать именно этот ящик?

– Может, и не было.

– Попрошу отвечать без уверток. Была у подсудимого необходимость в разгар лета, да еще и в самую жаркую неделю, открывать ящик с зимним бельем? Да или нет?

– Нет, не было.

– В таком случае, существует ли вероятность, что упомянутые предметы были подброшены в этот ящик неустановленным лицом, а подсудимый понятия не имел о том, что они лежат в комоде?

– Я так не думаю.

– Но такая возможность существует?

– Да, существует.

– У меня все, свидетель свободен.

Посыпались другие свидетельства против Джона. Доказательства финансовых трудностей, которые он переживал в июле. Подробности его интрижки с миссис Райкс. Бедняжка Мэри! Как должна была страдать ее женская гордость! Чутье не подвело Эвелин Говард, хотя предубеждение и заставило ее выставить прелюбодеем Альфреда Инглторпа.

Затем на свидетельской скамье оказался Лоуренс Кавендиш. На вопросы мистер Филипса он отвечал еле слышно. Нет, он ничего не заказывал у Парксона в июне. А 29 июня он вообще находился в Уэльсе.

В ту же секунду сэр Эрнест воинственно выпятил нижнюю челюсть.

– Вы отрицаете покупку черной бороды у Парксона?

– Да, отрицаю.

– Ах так! А скажите-ка нам, кто станет хозяином Стайлз-Корта в случае несчастья с вашим братом?

От этого бестактного вопроса на бледном лице Лоуренса запылали яркие пятна. Судья пробурчал что-то неодобрительное, а подсудимый гневно привстал на своей скамье. Но Хэвиуэзер чихать хотел на недовольство своего клиента.

– Прошу вас ответить на вопрос.

– Полагаю, это буду я, – тихо сказал Лоуренс.

– В каком смысле «полагаете»? У вашего брата нет детей, значит, его наследник – вы?

– Да.

– То-то же, – сказал Хэвиуэзер с добродушием людоеда. – А вдобавок вы бы отхватили приличную сумму деньжат, не так ли?

Тут судья решил вмешаться.

– Ну, знаете, сэр Эрнест, это уже слишком! Какое отношение этот вопрос имеет к делу?

Сэр Эрнест поклонился и двинулся дальше с видом охотника, в колчане которого еще полно стрел.

– Доводилось ли вам посещать аптеку госпиталя Красного Креста в Тэдминстере в компании одного из гостей вашей усадьбы? Скажем, во вторник, 17 июля?

– Да, я был там.

– Не случилось ли вам, оставшись там в одиночестве на несколько секунд, открыть шкафчик с ядами и исследовать его содержимое?

– Я… да, возможно, я это сделал.

– Возможно?

– Я открывал этот шкафчик.

Сэр Эрнест пошел напролом.

– Ваш интерес вызвала какая-то конкретная бутылочка? Какой-то определенный яд?

– Н-не думаю.

– Осторожней, мистер Кавендиш, не забывайте, что вы под присягой. Я имею в виду пузырек, содержащий гидрохлорид стрихнина.

Лицо Лоуренса приобрело болезненно-зеленоватый оттенок.

– Н-нет, я уверен, что нет.

– Тогда как вы объясните тот факт, что на нем обнаружены отпечатки ваших пальцев?

На впечатлительных нервных особ хэвиуэзеровская манера допроса действовала особенно эффективно.

– Думаю… думаю, я дотрагивался до этой бутылочки.

– Я тоже так думаю! Вы отсыпали часть содержимого из этого пузырька?

– Разумеется, нет!

– Тогда зачем вы вообще брали его в руки?

– Когда-то я учился на врача. Естественно, что меня интересуют подобные вещи.

– Ах! Так значит, вы считаете свой интерес к ядовитым веществам вполне естественным? Зачем же вы дожидались, пока все выйдут из комнаты, прежде чем смогли удовлетворить свое невинное любопытство?

– Это просто совпадение. Если бы там кто-то остался, я сделал бы то же самое.

– И все же когда это случилось, остальных в комнате не было, верно?

– Да, но…

– Ну не странно ли это? За такой длительный промежуток времени вы пробыли там в одиночестве каких-то пару минут. И благодаря удивительному совпадению именно в эти две минуты решили проявить свой «естественный интерес» к гидрохлориду стрихнина?

Лоуренс заикался и мямлил, на него было жалко смотреть.

– Я… я…

– У меня к вам больше нет вопросов, мистер Кавендиш, – заявил сэр Эрнест, чуть не лопаясь от самодовольства.

Этот перекрестный допрос вызвал большое волнение, особенно среди разнаряженных в пух и прах зрительниц. Модно причесанные головки сдвинулись, а возбужденный шепот перерос в громкий гул. Судья рассвирепел и пригрозил очистить зал, если сию же минуту не установится полная тишина.

Список свидетелей обвинения был почти исчерпан. Экспертов-графологов попросили сличить подпись в регистрационной книге деревенской аптеки с почерком Инглторпа. Все специалисты сошлись на том, что между представленными образцами нет ничего общего. А вот в подписи подсудимого они определенно нашли некоторое сходство с автографом, оставленным покупателем стрихнина. Впрочем, в ходе перекрестного допроса, они вынуждены были признать, что с таким же успехом этот человек мог попытаться подделать почерк Джона Кавендиша.

Вступительная речь сэра Эрнеста Хэвиуэзера была столь же яркой, сколь и недолгой. Наконец-то зрители смогли оценить мощь и выразительность его манеры держаться в зале суда. Никогда, за всю свою долгую карьеру, заявил он, ему не приходилось сталкиваться с делом, в котором обвинение в убийстве имело бы столь ничтожные основания. Мало того, что все представленные улики косвенные – они, по большей части, даже не могут считаться доказательствами! Он предлагает господам присяжным рассмотреть каждое свидетельство и беспристрастно взвесить, очистив от эмоций и словесного мусора.

Итак, в ящике комода в спальне подсудимого был обнаружен стрихнин. Известно, что ящик этот никогда не запирался, и нет абсолютно никаких оснований считать, что яд спрятал именно хозяин комнаты. На самом деле это, разумеется, была злокозненная попытка свалить вину за преступление на подзащитного сэра Эрнеста. Далее: обвинители не сподобились предоставить никаких доказательств в поддержку своего утверждения, что именно подсудимый заказал черную бороду в магазине Парксона. У защиты нет намерения оспаривать факт размолвки между Джоном Кавендишем и его мачехой, однако серьезность этого семейного конфликта, равно как и значительность вызвавших его временных финансовых затруднений, были сильно преувеличены.

Его высокоученый коллега – на этих словах сэр Эрнест отвесил небрежный поклон в сторону мистера Филипса – считает, что невиновный человек на месте подсудимого не преминул бы еще в ходе дознания заявить, что именно он, а не мистер Инглторп был вторым участником ссоры. Однако налицо обычное недоразумение, и вот как обстояло дело. Когда Джон Кавендиш вернулся домой в тот злополучный вечер вторника, все наперебой бросились ему рассказывать, что хозяйка дома устроила супругу сцену. Его подзащитному и в голову не пришло, что кто-либо мог принять его голос за голос мистера Инглторпа. Джон Кавендиш пришел к единственно возможному заключению – что после размолвки с пасынком, миссис Инглторп поссорилась еще и с мужем.

Обвинение утверждает, что в понедельник, 16 июля, подсудимый посетил аптеку в Стайлз-Сент-Мэри, замаскировавшись под Альфреда Инглторпа. Но в указанное время его подзащитный находился в захолустном местечке под названием Марстонс-Спинни, куда был вызван анонимной запиской. Написавший ее шантажист требовал личной встречи, в противном случае угрожал открыть глаза миссис Кавендиш на некоторые обстоятельства семейного характера. Разумеется, подсудимый отправился на место рандеву, и, тщетно прождав там полчаса, вернулся домой. И хотя во время путешествия туда и обратно он не встретил никого, кто мог бы поручиться за правдивость его рассказа, к счастью, записку он сохранил, и она будет предъявлена в качестве улики.

Что же касается смехотворной версии об уничтожении завещания, сэр Эрнест вынужден напомнить суду, что его подзащитный не один год подвизался на ниве юриспруденции и был прекрасно осведомлен, что второй брак его приемной матери автоматически аннулирует завещание, составленное годом ранее в его пользу. Но кто же уничтожил упомянутый документ? Защита предоставит собственные улики, и вполне вероятно, в деле появится новый неожиданный поворот.

Наконец он хотел бы обратить особое внимание присяжных, что на скамье подсудимых в ходе этого процесса могли оказаться и другие лица. К примеру, улики против Лоуренса Кавендиша столь же веские, как и против его брата, а возможно, даже весомей.

И в качестве первого свидетеля он вызывает своего подзащитного.

На свидетельском месте Джон держался отлично – правда, не без умелой помощи сэра Эрнеста. Его показания звучали гладко и правдоподобно. Полученная им анонимная записка была предъявлена суду и передана присяжным для осмотра. А искренность, с которой он признался в денежных неурядицах и разногласиях с мачехой, придала убедительности его заверениям о непричастности к ее убийству.

В заключение Джон сделал небольшую паузу, а затем сказал:

– Мне хотелось бы прояснить одну вещь. Инсинуации сэра Эрнеста Хэвиуэзера в адрес моего брата прозвучали здесь без моего ведома и одобрения. Я категорически с этим не согласен. Уверен, Лоуренс так же неповинен в этом преступлении, как и я.

Сэр Эрнест лишь снисходительно усмехнулся. От его многоопытного взгляда не укрылось, какое благоприятное впечатление это прямодушное заявление произвело на присяжных и публику.

Затем начался перекрестный допрос.

– Здесь говорилось, что в ходе дознания вы даже не заподозрили, что кто-то из свидетелей мог принять ваш голос за голос мистера Инглторпа. Разве это не странно?

– Ничуть. Мне сообщили, что между моей матерью и мистером Инглторпом произошла ссора, и мне никогда не приходило в голову, что на самом деле этого не было.

– Даже когда ваша служанка Доркас повторила кое-какие фразы, прозвучавшие в ходе разговора, у вас не появилось и тени подозрения?

– Я просто забыл, в каких выражениях мы ссорились.

– Должно быть, у вас слишком короткая память!

– Нет, просто мы оба были очень рассержены и, как всегда бывает в таких случаях, наговорили лишнего. На самом деле я тогда едва ли прислушивался к словам матери и постарался поскорее выкинуть их из головы.

Недоверчивое хмыканье – вот и все, что мог противопоставить этому достопочтенный прокурор. Он решил поскорее перейти к другому вопросу.

– Эта анонимная записка появилась весьма своевременно. Почерк вам, конечно, незнаком?

– Вроде бы нет.

– А не кажется ли вам, что налицо определенное сходство с вашим собственным почерком – разумеется, слегка видоизмененным?

– Не вижу никакого сходства.

– А я утверждаю, что эта записка написана вашей рукой!

– Это не так.

– Я утверждаю, что вы, нуждаясь в алиби, назначили самому себе свидание и состряпали эту анонимную записку, чтобы предъявить в суде в качестве доказательства!

– Я этого не делал.

– В то время когда вы якобы ждали кого-то в уединенном и безлюдном месте, на самом деле вы покупали яд в аптеке в Стайлз-Сент-Мэри под видом Альфреда Инглторпа, не правда ли?

– Нет, это ложь.

– Я утверждаю, что вы были там – одетый в костюм мистера Инглторпа, с черной бородой, подстриженной так, чтобы напоминать его бороду. Вы были там – и расписались в регистрационной книге от его имени!

– Какая чепуха!

– Что ж, посмотрим, что скажут присяжные об удивительном сходстве почерка, которым написана записка, подписи в регистрационной книге, и писем, написанных вашей собственной рукой!

И мистер Филипс уселся на свое место с видом человека, с честью исполнившего свой долг, но бесконечно шокированного таким отъявленным лжесвидетельством.

Время было уже позднее, и разбирательство отложили до понедельника.

Пуаро пребывал в полнейшей растерянности. Между бровями залегла хорошо знакомая мне беспокойная морщинка.

– Что с вами, Пуаро? – спросил я.

– Плохо дело, мон ами! Ах, до чего плохо!

Я принял сочувственный вид, но, по правде сказать, у меня отлегло от сердца. Значит, для Джона Кавендиша еще не все потеряно!

Мы подошли к дому Мэри, и она предложила выпить чаю, но Пуаро лишь махнул рукой.

– Вы очень добры, мадам. Но лучше я сразу поднимусь в свою комнату.

Я последовал за ним. Все еще хмурясь, он подошел к столу и достал колоду карт для пасьянса. Потом уселся и, к моему крайнему изумлению, принялся строить карточный домик!

Признаться, я так и разинул рот.

– Нет, мон ами, я еще не впал в детство, – поспешил он меня заверить. – Я просто успокаиваю нервы, вот и все. Это занятие требует точных движений пальцев. А за точностью пальцев следует сосредоточенность мозга. И, видит бог, я никогда не нуждался в этом так, как сейчас!

– Но что же вас гложет?

Пуаро треснул кулаком по столу, обрушив свое тщательно выстроенное здание.

– Вот это, мон ами! Что я умею возводить семиэтажные карточные домики, но не способен (снова удар по столу!) найти то последнее звено, о котором столько говорил!

Мои чувства по этому поводу были столь противоречивы, что я решил помалкивать. А Пуаро снова зашелестел картами, бормоча при этом:

– Это делается так! Кладем одну карту на другую – осторожно, с математической точностью!

Я завороженный наблюдал, как домик, ярус за ярусом, вздымается ввысь под его ловкими руками. Ни одна карта не шелохнулась, не упала. Это было похоже на фокус.

– До чего же у вас точные движения! – восхитился я. – Кажется, лишь один-единственный раз мне довелось увидеть, как у вас трясутся руки.

– Без сомнения, меня что-то крайне взволновало, – прокомментировал Пуаро, в этот момент – воплощенное хладнокровие.

– Взволновало? Да вы были вне себя от ярости! Вспомните, как мы обнаружили, что замо́к на бюваре миссис Инглторп взломан! Вы подошли к каминной полке, принялись по своему обыкновению переставлять безделушки на ней, а ваши руки дрожали, как листья на ветру. Должен сказать, я даже…

Но я вынужден был замолчать. Ибо Пуаро, испустив хриплый и нечленораздельный вопль, снова одним движением разрушил свой карточный шедевр и, закрыв глаза руками, принялся раскачиваться из стороны в сторону, словно припадочный.

– Боже мой, Пуаро, что с вами? – закричал я. – Вы плохо себя чувствуете?

– Нет-нет… У меня… у меня возникла идея.

– А-а! – с облегчением выдохнул я. – Очередная «маленькая идея»?

– Ах, нон! – Пуаро сиял от радости. – На этот раз это огромная, гигантская идеища! Просто великолепная! И ею я обязан вам, мой бесценный друг!

Он кинулся ко мне, сжал в объятиях, горячо расцеловал и, прежде чем я вышел из столбняка, стремглав выбежал из комнаты.

Тут вошла Мэри Кавендиш.

– Что опять стряслось с мсье Пуаро? Он промчался мимо меня с воплем: «Гараж! Гараж! Во имя всего святого, мадам, скажите, где найти машину?!» И, не дождавшись ответа, выскочил на улицу.

Я кинулся к окну. Действительно, мой друг несся по мостовой без шляпы, отчаянно жестикулируя на бегу.

Я повернулся к Мэри и развел руками.

– Он уже свернул за угол, наверное, там его задержит постовой.

Наши взгляды встретились, но мы только и могли, что беспомощно смотреть друг на друга.

– Но что же все-таки случилось?

Я покачал головой.

– Меня не спрашивайте. Он строил карточные домики, потом завопил, что у него появилась идея, и выскочил из комнаты, а что было дальше, вы сами видели.

– Ладно, – сказала Мэри, – надеюсь, к ужину он вернется.

Наступила ночь, но Пуаро так и не вернулся.