Внезапное исчезновение Пуаро всех нас очень заинтриговало. Утро воскресенья наступило и прошло, а я так и не дождался своего друга. Было уже почти три, когда на улице послышались пронзительные и длинные завывания автомобильного гудка. Мы бросились к окнам. Из машины вышли трое – Пуаро, Джепп и Саммерхей.

Маленький детектив уже не унывал. Он был до смешного напыщен и доволен собой. С преувеличенной галантностью он поклонился Мэри Кавендиш.

– Мадам, не позволите ли устроить в вашей гостиной небольшую ассамблею? Необходимо всеобщее присутствие!

Мэри грустно улыбнулась.

– Вы же помните, мсье Пуаро, мы предоставили вам полную свободу действий.

– Вы невероятно любезны, мадам!

Пуаро, по-прежнему излучая самодовольство, согнал всех нас в гостиную и собственноручно расставил стулья и кресла.

– Мисс Говард, прошу. Мадемуазель Синтия. Мсье Лоуренс. Наша славная Доркас. И Энни. Бьен! Мы должны дождаться прибытия мистера Инглторпа, я послал ему записку.

Мисс Говард немедленно поднялась со стула.

– Если этот человек переступит порог нашего дома, я тут же уйду.

– Нет-нет!

Пуаро метнулся к ней и принялся тихо о чем-то упрашивать.

Наконец мисс Говард нехотя вернулась на свое место, а спустя пару минут в комнату вошел Альфред Инглторп.

Все были в сборе. Пуаро, с видом заправского лектора, торжественно поклонился своей аудитории.

– Дамы и господа! Как всем вам хорошо известно, мсье Джон Кавендиш поручил мне расследовать это убийство. Первым делом я осмотрел спальню покойной леди – по рекомендации медиков она была заперта и, стало быть, там все оставалось в точности, как в ночь трагедии. Мною были обнаружены: во-первых, кусочек зеленой ткани; во-вторых, пятно на ковре у окна, еще влажное; в-третьих, пустая коробка из-под порошков бромида.

Упомянутый фрагмент материи был извлечен из засова на двери, которая соединяла спальню жертвы и комнату мадемуазель Синтии. Я передал свою находку полиции, но ее значение не оценили. Таким образом, полицейские не узнали, что этот кусочек был оторван от зеленого нарукавника, из тех, что носят работники приусадебной фермы.

Послышался шепот, кто-то тихо охнул.

– Идем дальше. Лишь один человек из обитателей Стайлз-Корта работал на ферме – миссис Кавендиш. Следовательно, именно она входила в комнату покойной из комнаты мадемуазель Синтии.

– Но эта дверь была заперта изнутри! – воскликнул я.

– Когда мы осматривали комнату – да. Но о том, что она была заперта ранее, мы знали только со слов самой миссис Кавендиш. Несомненно, в суматохе, которая царила той ночью, у нее была возможность закрыть задвижку. Мое заявление я могу подкрепить доказательствами. Начнем с того, что прореха на нарукавнике миссис Кавендиш совпала с найденным фрагментом материи. Далее: миссис Кавендиш сказала, что слышала падение прикроватного столика из своей комнаты. Я воспользовался первой же возможностью проверить это утверждение. Оставил своего друга, мсье Гастингса в левом крыле здания, непосредственно у двери комнаты миссис Кавендиш, а сам в сопровождении агента полиции отправился в спальню покойной и там, якобы случайно, опрокинул этот самый столик. Как я и ожидал, мсье Гастингс не услышал ни звука, и я убедился, что миссис Кавендиш говорила неправду, заявляя, что, когда поднялся шум и крик, одевалась в своей спальне. Я уверен, что на самом деле в этот момент миссис Кавендиш находилась вовсе не там, а в опочивальне покойной миссис Инглторп.

Я метнул взгляд в сторону Мэри. Она была очень бледна, но улыбалась.

– Что ж, я начал мыслить в этом направлении, – продолжал Пуаро. Итак, миссис Кавендиш ночью в комнате свекрови. Рискну предположить, что она что-то ищет, но пока не нашла. Внезапно миссис Инглторп просыпается, и у нее начинается первый мучительный припадок. В пароксизме она выбрасывает руку, опрокидывая ночной столик, а затем отчаянно дергает за шнурок звонка.

Потрясенная миссис Кавендиш роняет свечу, стеарин при этом брызжет на ковер. Поспешно подобрав свечу, она ретируется в комнату мадемуазель Синтии и закрывает за собой дверь. Она выбегает в коридор, потому что слуги не должны обнаружить ее там, где она сейчас находится. Но увы, слишком поздно! В галерее, соединяющей два крыла, уже раздаются шаги. Что же делать? Внезапно ее осеняет и, вернувшись в комнату девушки, она принимается ее будить. В коридоре столпились всполошенные домочадцы. Всех заботит одно: как попасть в спальню миссис Инглторп. Никто не обратил внимания, что Мэри не прибежала на шум вместе с остальными, однако – и это очень важно! – я не нашел никого, кто видел бы ее выходящей из другого крыла. – Пуаро посмотрел на Мэри Кавендиш. – Пока все верно, мадам?

Она кивнула.

– Совершенно верно, мсье. Сами понимаете, я непременно рассказала бы обо всем, если бы знала, что принесу своему мужу какую-то пользу. Но как это могло ему помочь?

– В каком-то смысле вы правы, мадам. Зато вы избавили бы меня от необходимости ломать голову над фактами, которые никак не находили истолкования.

– Мэри! Так это ты уничтожила завещание! – вдруг закричал Лоуренс.

Она отрицательно качнула головой. Покачал головой и Пуаро.

– Нет. Лишь один человек мог уничтожить завещание – и это сама миссис Инглторп!

– Невозможно! – воскликнул я. – Она же написала его в тот же день!

– И тем не менее, мон ами, это была миссис Инглторп. Иначе никак не объяснить то обстоятельство, что в один из самых знойных дней в году, она велела растопить камин в своей спальне.

Я так и ахнул. Какими же мы были дураками, что до сих пор не обратили внимание на эту вопиющую несообразность! Пуаро тем временем продолжал:

– В тот день, господа, было почти двадцать семь градусов в тени. И все же миссис Инглторп приказывает разжечь огонь. Зачем? Затем что ей нужно что-то уничтожить, а никакой другой возможности сделать это не представляется. Вспомним, что в Стайлзе царит режим военной экономии, и каждый клочок идет на переработку. А завещание написано на плотной гербовой бумаге и разорвать его, или сжечь в пепельнице никак не получится. В тот момент, когда я услышал, что в спальне хозяйки поместья топили камин, я понял, что она намеревалась уничтожить какой-то важный документ, вероятнее всего, завещание. Поэтому, обнаружив в решетке обгорелый обрывок, я ничуть не удивился. В то время я еще не знал, что завещание было написано непосредственно в этот день, и дал серьезную промашку. Я предположил, что миссис Инглторп решила уничтожить документ после ссоры, о которой столько говорилось, и не принял во внимание, что ссора произошла до, а не после написания завещания. Поняв свою ошибку, я был вынужден рассматривать события под другим углом.

Итак, в четыре часа дня Доркас слышит, как разгневанная хозяйка провозглашает: «Я приняла твердое решение. И даже угроза публичного скандала меня не устрашит». Я догадался, что эти ее слова обращены вовсе не к мужу, а к мистеру Джону Кавендишу. В пять часов она в разговоре с Доркас произносит очень похожие слова, вот только уже по другому поводу: «Скандал между мужем и женой – это ужасно. Я предпочла бы все замять, если бы только могла».

Обратите внимание: в четыре часа миссис Инглторп очень рассержена, но владеет собой и преисполнена решимости. В пять она совершенно раздавлена, признается, что испытала сильное потрясение и не знает, что делать. Учитывая психологию индивидуума, я делаю вывод, и уверен, что он единственно верный: во втором случае речь идет совсем о другом супружеском скандале, и на этот раз дело касается самой миссис Инглторп.

Теперь попробуем воссоздать картину событий. В четыре часа миссис Инглторп ссорится с сыном и угрожает ему разоблачением перед женой, которая, кстати сказать, подслушала бо́льшую часть этого разговора. В половине пятого, услышав слова о недействительности документа, составленного до брака, миссис Инглторп пишет новое завещание, в котором отказывает всё мужу. Свидетелями стали два садовника.

В пять часов Доркас застает свою хозяйку в полном унынии, с листком бумаги в руке – письмом, или запиской. Тогда-то миссис Инглторп и приказывает разжечь камин в своей спальне. Видимо, именно за эти полчаса произошло нечто, вызвавшее переворот в ее чувствах. Теперь она так же упорно стремится отменить свое волеизъявление, как перед этим старалась его зафиксировать. Что же случилось?

Насколько нам известно, в эти полчаса она оставалась в полном одиночестве. Никто не входил в будуар, никто не выходил. В таком случае, что же вызвало эту внезапную перемену настроения? Можно только догадываться, но я считаю, что моя догадка верна. В бюро миссис Инглторп не оставалось марок. Мы знаем это, поскольку позже она обращалась за ними к Доркас. Тем временем в противоположном углу комнаты стоит бюро ее мужа, но увы, оно заперто.

Марки требовались ей срочно. Согласно моей теории, она попробовала отпереть крышку собственными ключами. Один из них подходит – я знаю это, поскольку проверял. В поисках марок она на что-то наткнулась – это был тот самый листок, который она, по словам Доркас, позже держала в руке. И он, несомненно, ни в коем случае! не предназначался для глаз миссис Инглторп. Миссис Кавендиш сочла этот клочок бумаги, за который так упорно цеплялась ее свекровь, письменным доказательством неверности мистера Джона Кавендиша. Она потребовала у миссис Инглторп показать ей листок. И хотя та абсолютно чистосердечно убеждала невестку, что письмо не имеет к ней ни малейшего отношения, миссис Кавендиш не поверила, решив, что миссис Инглторп попросту выгораживает пасынка. Надо иметь в виду, миссис Кавендиш – женщина весьма решительная, а под ее безупречной маской сдержанности и холодности бушуют нешуточные страсти. Она отчаянно ревнует своего мужа и твердо намерена во что бы то ни стало заполучить эту бумагу. Ей на помощь приходит случай. Она подбирает с пола отцепившийся от связки ключ, и это ключ от бювара, в котором миссис Инглторп всегда хранит все самые важные бумаги. Несомненно, заветное письмо лежит именно там. И миссис Кавендиш решается на поступок, на который способна лишь женщина, доведенная до предела муками ревности. Вечером, улучив момент, она пробирается в комнату Синтии и отпирает дверь, которая ведет в спальню миссис Инглторп. Вероятно, она смазала петли, позже я обратил внимание, что дверь открывается совершенно бесшумно. Она решила отложить реализацию своего замысла до рассвета, ведь тогда слуги не удивятся, услышав шум и шаги в ее комнате. Миссис Кавендиш облачается в рабочую одежду и тихонько проскальзывает в опочивальню свекрови через комнату мадемуазель Синтии.

Пуаро остановился перевести дух, и тут запротестовала Синтия.

– Я бы непременно проснулась, если бы кто-то ходил по моей спальне!

– Нет, мадемуазель, ведь вы были под действием наркотика.

– Наркотика?!

Вместо ответа Пуаро снова поклонился аудитории.

– Все вы, без сомнения, помните, что несмотря на всю эту суматоху, топот, грохот и тарарам, мадемуазель Синтия продолжала мирно почивать. Такой неестественно крепкий сон предполагает две возможности – либо он притворный, а я отказываю мадемуазель в таких гениальных актерских способностях, либо беспамятство было вызвано искусственным путем. Остановившись на второй версии, я самым тщательным образом осмотрел все кофейные приборы – ведь я уже знал, что именно миссис Кавендиш накануне наливала кофе нашей мадемуазель. Я взял образец из каждой чашки и провел анализ – безрезультатно. Я тщательно пересчитал чашки на случай, если одну из них убрали. Шесть человек выпили кофе, и шесть чашек были обнаружены на должных местах. Неужели я мог ошибиться? Конечно, я ошибся, да еще как! Кофе подавали семерым, а не шестерым, ведь неожиданно заявился доктор Бауэрштейн. Это решительно меняло все дело, ведь теперь одной чашки не хватало. Слуги ничего не заметили. Энни, горничная, принесла семь чашек, не зная, что мистер Инглторп вообще не пьет кофе, тогда как Доркас, убиравшая гостиную на следующее утро, обнаружила положенные шесть, точнее говоря, в гостиной-то она нашла пять, ведь шестая была найдена раздавленной на полу спальни миссис Инглторп.

Я не сомневался – пропавший кофейный прибор принадлежал мадемуазель Синтии. Дополнительной причиной для такой уверенности служило то, что во всех обнаруженных чашках был сахар, который мадемуазель Синтия никогда не кладет в кофе. Я вспомнил рассказ Энни о «соли» на подносе с какао, который она каждый вечер приносила в комнату миссис Инглторп. Соответственно, я взял образец этого какао и отправил его на анализ.

– Но ведь это уже сделал доктор Бауэрштейн, – быстро сказал

Лоуренс.

– Да, но это был совсем другой анализ. В лаборатории проверяли напиток на наличие стрихнина. Никто не просил их искать наркотик, пока этого не сделал я.

– Наркотик?

– Вот именно. У меня есть лабораторное заключение. Миссис Кавендиш добавила безопасное, но очень эффективное снотворное в какао миссис Инглторп и кофе мадемуазель Синтии. Подозреваю, из-за этого ей довелось пережить весьма скверные четверть часа.

Вообразите чувства миссис Кавендиш, когда свекровь внезапно умирает в страшных мучениях, а у ее смертного одра произносят слово «яд»! Миссис Кавендиш уверена, что добавленное ею снотворное абсолютно безвредно, но на одно бесконечно ужасное мгновение она испугалась, что смерть миссис Инглторп – дело ее рук. Под влиянием паники она спешит вниз и прячет кофейный прибор мадемуазель Синтии в большую медную вазу. Позже там его обнаружит мсье Лоуренс, которому передали мой совет. К остаткам какао миссис Кавендиш не смеет прикасаться, слишком уж много народу в спальне. Услышав об отравлении стрихнином, она испытывает огромное облегчение. Значит, в случившейся трагедии нет ее вины! Теперь мы наконец-то можем понять, почему симптомы отравления стрихнином не проявлялись так долго. Наркотическое вещество, принятое вместе со стрихнином, отсрочило действие яда на несколько часов.

Пуаро замолчал. Мэри посмотрела на него и медленно залилась краской.

– Все, что вы рассказали, чистая правда, мсье Пуаро. Это был самый ужасный час в моей жизни, и мне его никогда не забыть. Но вы просто великолепны! Теперь-то я понимаю…

– Понимаете, что я имел в виду, когда сказал, что вы можете смело признаться папе Пуаро, а? Но тогда вы мне не поверили.

– Теперь всё ясно, – сказал Лоуренс. – Какао с наркотиком, выпитое после отравленного кофе, вполне объясняет задержку симптомов.

– Вот именно, – кивнул Пуаро. – Но был ли отравлен кофе? Это мы не узнаем, поскольку миссис Инглторп его не пила.

– Как? Что вы такое говорите? – посыпались возгласы изумления.

– Помните, я говорил о пятне на ковре в комнате миссис Инглторп? Было в нем нечто примечательное. Оно еще оставалось влажным, от него сильно пахло кофе, а в ворсинках ковра я нашел несколько осколков фарфора. Я словно бы увидел воочию, что произошло. Ведь пару минут тому назад я положил свой чемоданчик на столик у окна, а столешница опрокинулась и чемоданчик полетел на ковер – и приземлился аккурат на пятно. Значит, миссис Инглторп, добравшись до спальни накануне вечером, поставила сюда чашку с кофе и коварный столик сыграл с ней ту же шутку.

То, что происходило дальше, лежит в области чистых догадок. Должно быть, миссис Инглторп подняла разбитую чашку и поставила ее на столик у кровати. Чувствуя потребность в каком-нибудь стимулирующем напитке, она подогрела свое какао и тут же выпила его. Итак, перед нами новая проблема. Мы знаем, что в какао стрихнина не было. Кофе остался невыпитым. Тем не менее яд был принят между семью и девятью часами того же вечера. Где же он содержался? Что это за третий напиток, до того подходящий для маскировки горечи стрихнина, что просто удивительно, как это никто не додумался до такого простого ответа? – Пуаро оглядел комнату, убедившись, что все затаили дыхание, а затем торжественно провозгласил: – Ее лекарство!

– Хотите сказать, убийца добавил стрихнин в ее тоник? – вскричал я.

– Не было нужды его добавлять. Он уже был в самой микстуре. Стрихнин, убивший миссис Инглторп, был тем же стрихнином, который прописал доктор Джонс Уилкинс.

Чтобы все стало ясно, зачитаю отрывок из фармакологического справочника, который я нашел в аптеке тэдминстерского госпиталя Красного Креста:

«Нижеприведенный состав является хрестоматийным:

1 гран сульфата стрихнина

6 драхм порошка бромида

8 унций воды

Смешать до полного растворения.

Этот раствор через несколько часов осаждает большую часть солей стрихнина в виде прозрачных кристаллов. Известны случаи, когда прием последней порции такой лекарственной смеси приводил к летальному исходу».

Конечно же, дамы и господа, в тонизирующей микстуре, составленной по рецепту доктора Уилкинса, никакого бромида не было. Но вспомните пустую коробку из-под снотворных порошков! Один или два таких порошка, добавленные в бутылочку с тоником, смогли бы сконцентрировать стрихнин на дне так же эффективно, как это описано в справочнике! И в последней дозе лекарства содержалось бы смертельное количество ядовитого вещества. Человек, задумавший этот план, и, как правило, помогавший миссис Инглторп с приемом лекарств, был всегда чрезвычайно осторожен, старался ни в коем случае не тряхнуть бутылочку, чтобы не потревожить осадок. Рассчитав обычное количество снадобья и его расход, можно прийти к выводу, что смерть миссис Инглторп была запланирована на вечер понедельника. Именно в этот день был аккуратно перерезан проводок от звонка миссис Инглторп в людскую. Именно в ночь с понедельника на вторник мадемуазель Синтия ночевала у друзей. Иными словами, миссис Инглторп должна была остаться в правом крыле спального этажа совершенно одна, отрезанная ото всех и, по всей вероятности, умереть до того, как ей могли бы оказать медицинскую помощь. Но случилось так, что миссис Инглторп, торопясь на деревенский праздник, забыла принять свое лекарство, а весь следующий день провела в гостях. Таким образом, последняя – и смертельная – доза была принята на двадцать четыре часа позже, чем задумал убийца. И благодаря этой задержке решающее доказательство – последнее звено цепи – теперь в моих руках.

Все затаили дыхание. Торжествующим жестом Пуаро продемонстрировал нам три узких полоски бумаги.

– Друзья мои! Вот письмо, написанное рукой убийцы! И если бы он успел его дописать, миссис Инглторп, возможно, осознала бы не только угрозу, но и задуманный способ убийства, и сумела бы избежать гибели!

В гробовой тишине Пуаро соединил бумажные полоски, откашлялся и начал читать.

«Дорогая Эвелин!

Не тревожься из-за отсутствия хороших новостей. Все идет согласно нашему плану, просто то, что должно было произойти вчера, случится сегодня. Ты понимаешь, о чем я. Скоро мы заживем на славу. Старуха наконец-то окочурится, и мы вздохнем свободно. Меня никто не заподозрит. Твоя идея с бромидом гениальна! Но надо соблюдать величайшую осторожность. Один неверный шаг…»

– Здесь, друзья мои, письмо обрывается. Вероятно, автора что-то отвлекло, но не может быть никаких сомнений относительно его личности, ведь он сам любезно предоставил следствию образцы своего почерка…

Тишину разорвал отчаянный вопль:

– Ты дьявол! Как ты его заполучил?!

Стул с грохотом опрокинулся, Пуаро ловко увернулся, поставил подножку, и нападавший растянулся на полу.

– Дамы и господа! – торжественно простер руку Пуаро. – Позвольте представить вам убийцу. Мистер Альфред Инглторп!