К моему крайнему неудовольствию, маленького детектива не оказалось дома. По мнению старика бельгийца, открывшего на мой стук, Пуаро уехал в Лондон.

Я был обескуражен этим известием. Что ему делать в Лондоне? Укатил ли он по велению внезапного импульса, или расставаясь со мной несколькими часами ранее он уже принял решение отправиться туда?

Испытывая вполне объяснимое раздражение, я вернулся в Стайлз. Теперь, в отсутствие Пуаро, я не знал, как же мне быть. Предвидел ли мой друг арест доктора Бауэрштейна? А может быть, он даже ему способствовал? Не зная ответов на эти вопросы, я не мог решить, следует ли рассказывать обитателям Стайлза о том, что узнал в деревне. Даже самому себе я боялся признаться, что больше всего страшусь реакции Мэри Кавендиш. А вдруг это станет для нее ударом? Подозрение, что она – сообщница доктора, я к этому времени уже отбросил. Не могла она быть замешана в преступлении и никак себя не выдать – уж меня-то ей было не провести. Конечно, долго скрывать от нее арест Бауэрштейна не удастся – завтра газеты обо всем растрезвонят. И все же мне не хотелось быть гонцом, несущим горькую весть. Если бы только я мог посоветоваться с Пуаро! Ну, в самом деле – с чего он так неожиданно сорвался в Лондон? Но даже вопреки своей воле я безмерно восхищался проницательностью моего друга. Да разве пришло бы мне в голову подозревать доктора, если бы Пуаро не навел меня на эту мысль? Нет, бельгийскому гению сыска определенно еще рано уходить на покой.

Немного подумав, я решил доверить свою тайну Джону. И пусть он сам делает выбор, сообщать ли обо всем домочадцам.

Услышав новости, Джон изумленно присвистнул.

– Вот это номер! Ну, ваша взяла – а я, сказать по правде, не очень-то поверил вашей версии.

– Что ж, она и впрямь выглядела дико – пока не поразмыслишь и не поймешь, что только так можно объяснить все факты. Давайте решать, что мы скажем остальным. Завтра об этом уже будут судачить на каждом углу.

Джон задумался.

– Нет, – сказал он наконец. – Пока что мы ничего никому не будем рассказывать. Да и зачем? Вы верно говорите – завтра они сами обо всем узнают.

Велико же было мое изумление, когда, встав спозаранку, чтобы первым добраться до утренних газет, на их страницах я не обнаружил ни единого слова об аресте! Ставшая уже традиционной колонка «Дело об отравлении в Стайлзе» не сообщала, в сущности, ничего нового. Это было довольно загадочно, но я быстро нашел объяснение. Видимо, Джепп по каким-то своим соображениям наложил вето на публикацию сенсационной информации о поимке преступника. Я огорчился, ведь это означало возможность новых арестов.

Я решил после завтрака прогуляться до деревни и проверить, не вернулся ли Пуаро, но стоило мне об этом подумать, как знакомое лицо возникло в проеме французского окна и знакомый голос произнес:

– Бонжур, мон ами!

– Пуаро! – Я с облегчением схватил его в охапку и потащил в комнату. – Никогда я так никому не радовался! Слушайте, я пока рассказал только Джону. Я правильно поступил?

Пуаро озадаченно уставился на меня.

– Друг мой, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Об аресте Бауэрштейна, конечно! – нетерпеливо воскликнул я.

– Так его арестовали?

– А вы что же, не знали об этом?

– Не имел ни малейшего понятия.

Подумав немного, Пуаро добавил:

– Впрочем, я не удивлен. В конце концов от нас до побережья всего какие-то четыре мили.

– До побережья? Но какое это имеет отношение к делу?

Пуаро пожал плечами.

– Разве это не очевидно?

– Только не мне. Послушайте, может быть, я и полный тупица, но мне невдомек – какая связь между нашей близостью к морю и убийством миссис Инглторп?

– Разумеется, тут нет никакой связи, – улыбаясь, ответил Пуаро.

– Но если Бауэрштейна арестовали за убийство миссис Инглторп…

– Что?! – изумленно вскричал Пуаро. – Доктора Бауэрштейна арестовали за убийство миссис Инглторп?

– А я вам о чем говорю?

– Не верю! Такого дурака они свалять не могли! Друг мой, кто вам сказал, что доктора Бауэрштейна подозревают в убийстве?

– Никто, – сознался я. – Но тем не менее, он же арестован!

– Конечно, его рано или поздно должны были задержать. Но за шпионаж, мон ами.

– За шпионаж? – У меня перехватило дыхание.

– Вот именно.

– Не за то, что он отравил миссис Инглторп?

– Нет, если только наш друг Джепп не сошел с ума, – невозмутимо ответил Пуаро.

– Но… я думал, что вы тоже его подозреваете?

Взгляд Пуаро выражал безграничную жалость к человеку, способному на такие абсурдные предположения.

– То есть вы хотите сказать, – я все еще пытался свыкнуться с этой мыслью, – что доктор Бауэрштейн – шпион?

– Неужели вам самому это никогда не приходило в голову, мой друг?

– Ничего подобного я и представить себе не мог!

– Вам не показалось странным, что знаменитый лондонский врач похоронил себя в такой глухой деревушке, где завел привычку ходить туда-сюда по ночам?

Я был вынужден признаться, что никогда об этом не думал.

– Он же все-таки немец, – задумчиво сказал Пуаро. – Хотя так долго практиковал в этой стране, что все привыкли считать его англичанином. Он натурализовался лет пятнадцать назад, или даже раньше. Очень умный человек – видимо, сказывается примесь еврейской крови.

– Какой подлец! – вознегодовал я.

– Ну почему же? Напротив, искренний патриот своей родины. Подумайте, на какой риск он шел! Нет, таким человеком нельзя не восхищаться.

Но я не мог разделить философскую позицию Пуаро.

– И миссис Кавендиш разгуливала по окрестностям с подобным типом! Вся деревня видела ее в его обществе!

– Думаю, он извлекал немалую выгоду из этой дружбы, – заметил Пуаро. – Пока сплетники вовсю склоняли их имена, другие странные выходки доктора оставались незамеченными.

– Значит, вы считаете, что он не испытывал к ней настоящих чувств? – спросил я чуть более заинтересованно, чем это было уместно в данных обстоятельствах.

– Этого я, конечно, утверждать не могу, но… хотите, скажу кое-что по секрету, Гастингс?

– Сделайте одолжение.

– Так знайте: миссис Кавендиш нет дела и никогда не было дела до доктора Бауэрштейна!

– Вы действительно так думаете? – Я не мог скрыть своей радости.

– Абсолютно в этом уверен. И скажу вам, почему.

– Я слушаю.

– Да потому, мон ами, что Мэри Кавендиш испытывает подлинное, глубокое чувство совсем к другому человеку.

Я охнул. Что он имел в виду? Неожиданно я испытал безотчетный прилив приятной теплоты. Я человек не тщеславный в отношении женщин, но невольно припомнил некоторые косвенные признаки – должно быть, в свое время я отнесся к ним слишком легкомысленно, а ведь они определенно указывали…

Эти сладостные размышления были прерваны внезапным появлением мисс Говард. Она торопливо огляделась, чтобы убедиться, что в комнате больше никого нет, выхватила из кармана измятый лист оберточной бумаги и сунула его Пуаро, пробормотав при этом загадочные слова: «Со шкафа». Затем она поспешно вышла из комнаты.

Пуаро нетерпеливо развернул лист бумаги и издав удовлетворенное восклицание, расстелил его на столе.

– Гастингс, взгляните и скажите. По-вашему, что это за буква – «Дж.» или «Л.»?

Лист был довольно пыльным, как будто валялся где-то некоторое время. Но Пуаро указывал на наклейку. Вверху стоял штамп фирмы «Парксон и компаньоны», известных лондонских торговцев театральным реквизитом. Ниже – адрес получателя: «Стайлз-Корт, Стайлз-Сент-Мэри, Эссекс. (Далее следовал тот самый неразборчивый инициал)… Кавендишу, эсквайру».

– Это может быть «Т.», а может быть и «Л.», – сказал я, изучив наклейку. – Но уж точно не «Дж.»

– Согласен с вами, – сказал Пуаро, снова аккуратно складывая лист бумаги. – Более того, могу с уверенностью утверждать, что это именно «Л.».

– Это что, важная улика?

– Более или менее. Она подтверждает мою гипотезу. Я предположил существование этой обертки, отправил мисс Говард на поиски, и, как видите, они увенчались успехом.

– А что она имела в виду под словами «со шкафа»?

– Она имела в виду, что нашла ее на шкафу, – живо ответил Пуаро.

– Странное место для оберточной бумаги, – вслух размышлял я.

– Отнюдь. Очень удобно и практично складывать коробки и разного рода предметы упаковки наверху шкафа, где они никому не мешают и не бросаются в глаза. Лично я всегда так поступаю.

Мои мысли обратились к более серьезным предметам.

– Скажите, Пуаро, вы уже пришли к каким-то заключениям по поводу этого убийства?

– Да. Во всяком случае, я, кажется, знаю, как именно его совершили.

– Ух ты!

– К сожалению, у этой моей гипотезы пока что нет никаких доказательств. Если только… – Внезапно он вцепился в мою руку и с неожиданной силой поволок по коридору, возбужденно выкрикивая по-французски:

– Мадемуазель Доркас, мадемуазель Доркас, сильвупле! Ан моман!

На шум из кладовой выскочила перепуганная Доркас.

– Моя славная Доркас, у меня есть идея – маленькая идея – о, какая удача, если она подтвердится! Скажите мне – в понедельник, не во вторник, Доркас, а в понедельник, за день до трагедии, не случилось ли чего со звонком в спальне миссис Инглторп?

Доркас выглядела очень удивленной.

– Да, сэр, теперь, когда вы спросили, я вспомнила, что он не работал, хотя ума не приложу, как вы об этом прознали. Кажется, мышь перегрызла провод, который ведет в крыло прислуги, или что другое приключилось. Во вторник утром пришел человек и все наладил.

Пуаро издал вопль восторга и мы вернулись в утреннюю гостиную.

– Вот видите, не обязательно иметь неопровержимые доказательства – достаточно простой сообразительности! Но слаб человек – ах, как приятно сознавать, что ты на верном пути! Друг мой, я словно заново родился! Я скачу! Я лечу!

Словно в подтверждение своих слов, он и в самом деле выскочил на лужайку перед окнами и побежал по ней вприпрыжку.

– Что это нашло на нашего маленького друга? – раздался позади меня голос. Я повернулся и увидел, что Мэри Кавендиш стоит рядом со мной. Она одарила меня теплой улыбкой и я невольно улыбнулся в ответ. – Почему он так странно себя ведет? – продолжала Мэри.

– Что тут сказать? Он расспрашивал Доркас о звонке в спальне миссис Инглторп, а когда узнал, что хотел, на радостях совсем потерял голову! Вот, сами видите, что вытворяет!

Мэри рассмеялась.

– Какой забавный! Смотрите, он выходит из ворот. Значит, он уже не вернется?

– Понятия не имею. Я давно оставил попытки предугадать его поведение.

– А вам не кажется, мистер Гастингс, что ваш гениальный друг немного помешался?

– Скажу честно – я не знаю ответа на этот вопрос. Порой я уверен, что он безумен, как шляпник, но когда мне уже кажется, что тут поможет только смирительная рубашка, выясняется, что это сумасбродство было просто частью его метода.

– Вот оно что!

Хотя Мэри улыбалась и посмеивалась, я не мог не заметить, что в это утро она немного рассеяна и выглядит так, точно все время думает о чем-то своем. Мне пришло в голову, что сейчас самый подходящий момент обсудить с ней судьбу Синтии. Очень осторожно, и, как мне показалось, с большим тактом, я приступил к выполнению своего замысла, но Мэри прервала меня буквально на первых словах.

– Мистер Гастингс, не сомневаюсь, что вы превосходный адвокат, но не расточайте свои таланты понапрасну. У Синтии нет никаких оснований опасаться недоброжелательного отношения с моей стороны.

Я залепетал, что и не собирался вмешиваться и пусть она, ради бога, не думает, будто между мной и Синтией… Но она снова перебила меня и сказала нечто такое, от чего Синтия и ее проблемы мигом вылетели у меня из головы.

– Мистер Гастингс, как по-вашему – мы с моим мужем счастливы вместе?

Я был порядком сконфужен и пробормотал что-то – мол, будучи посторонним человеком, не вправе рассуждать на подобные деликатные темы, и вообще не мое это дело.

– Что ж, – тихо сказала она. – Ваше это дело, или нет, а я скажу вам, что мы несчастливы.

Я воздержался от ответа, поскольку понял, что она еще не закончила.

Слегка наклонив голову, она медленно прошлась туда-сюда по комнате, слегка наклонив голову. Я любовался ее стройной, гибкой фигурой и плавной походкой. Внезапно она остановилась и посмотрела на меня в упор.

– Вы ведь ничего обо мне не знаете? – спросила она. – Откуда я родом, кем я была до того, как вышла замуж за Джона – вообще ничего? Что ж, я вам расскажу. Будете моим духовником. Думаю, вы добрый человек – да, я уверена, что вы добры.

Признаться, я отнюдь не был польщен оказанным мне доверием. Почему-то я вспомнил, что Синтия начала свои откровения почти таким же образом. Кроме того, роль духовника больше подходит почтенному, пожилому человеку, а я считал, что еще слишком молод для этого.

– Мой отец был англичанином, – начала миссис Кавендиш, – но мама по происхождению русская.

– А-а, – протянул я. – Теперь понятно.

– Что вам понятно?

– Откуда взялся ореол нездешней тайны, который всегда вас окружал.

– Моя мать слыла красавицей. Я-то ее совсем не помню, она умерла, когда я была еще младенцем. Кажется, она погибла из-за трагической случайности – по ошибке приняла слишком большую дозу снотворного. Так это или нет на самом деле – неизвестно, но отец безмерно горевал по ней. Вскоре он поступил на консульскую службу. И куда бы он ни ехал, он всюду брал меня с собой. К двадцати трем годам я уже объездила весь мир. Это была великолепная жизнь, и она мне нравилась.

На Мэри лице расцвела улыбка, запрокинув голову, она, казалось, грезила о тех былых счастливых днях.

– Потом отец умер. Он оставил меня практически без гроша. Мне пришлось уехать в Англию и поселиться у старых тетушек в Йоркшире. – Она содрогнулась от воспоминаний. – Поймите, для девушки, которая росла и воспитывалась так, как я, подобная жизнь была невыносима. Узость их интересов, смертельная скука, томительное однообразие – от всего этого впору было сойти с ума. – Она помолчала минуту и добавила другим тоном: – И тут я встретила Джона Кавендиша.

– И что же дальше?

– Сами понимаете, с точки зрения моих теток, для меня это была отличная партия. Но вовсе не корыстные соображения повлияли на мой выбор. Замужество просто было способом сбежать от невыносимой монотонности моей жизни.

Я ничего на это не сказал, и спустя мгновение она продолжила:

– Не поймите меня превратно. Я была с ним предельно честна. Я сказала чистую правду – что он мне очень нравится, что я надеюсь со временем его полюбить, но отнюдь не испытываю к нему пылкой страсти. Он заявил, что это его устраивает, и вот мы поженились.

Она устремила взгляд в пространство, на ее переносице залегла небольшая морщинка. Казалось, мыслями она перенеслась назад, в те минувшие дни.

– Думаю, поначалу он меня любил. Я даже уверена в этом. Но наверное мы не были удачной парой. Почти сразу же мы отдалились друг от друга. Я довольно быстро наскучила своему мужу и он стал искать утешения на стороне. Подобные признания не слишком-то приятны для женского самолюбия.

Я забормотал что-то, не соглашаясь, но Мэри решительно меня оборвала.

– Шила в мешке не утаишь, да и какое это имеет значение теперь, когда наши пути окончательно разошлись.

– Что вы имеете в виду?

Голос ее был тихим, но твердым.

– То, что я не собираюсь оставаться в Стайлзе.

– Разве вы с Джоном не будете здесь жить?

– Джон может жить здесь сколько угодно, но я не стану.

– Вы намерены от него уйти?

– Да.

– Но почему?

Она долго молчала и наконец сказала:

– Возможно, потому что хочу наконец обрести свободу!

И когда она произнесла эти слова, предо мной внезапно предстали вольные просторы, нехоженые лесные чащи, неизведанные земли. Я осознал, что такое свобода для натуры, подобной Мэри. На мгновение я увидел ее подлинную сущность – гордое, неукротимое создание, для которого оковы цивилизации – точно клетка для птицы, рожденной в горах. Вероятно, она угадала мои мысли, потому что горький крик вдруг сорвался с ее губ:

– Вы не знаете, вам не понять, какой ненавистной тюрьмой был для меня этот дом!

– Я вам сочувствую, – сказал я. – Просто… не надо сейчас совершать опрометчивых поступков.

– О, английская осмотрительность! – В ее голосе слышалась насмешка. И тут у меня вырвались слова, за которые я уже мгновение спустя был готов откусить себе язык.

– А вы знаете, что доктор Бауэрштейн арестован?

С лица Мэри точно губкой стерли всякое живое чувство, оно мгновенно стало надменным и непроницаемым.

– Джон был так любезен, что сообщил мне об этом сегодня утром.

– А вам известно, за что его арестовали?

– Ну, очевидно, за то, что он немецкий шпион. Наш садовник давно его подозревал, так он и говорил Джону.

Ее лицо, голос, выражали лишь холодное безразличие. Значит, она не была влюблена в доктора?

Мэри отошла на пару шагов, склонилась над одной из цветочных ваз.

– Они совсем завяли. Нужно поставить сюда свежий букет. Пропустите меня, пожалуйста. Спасибо, мистер Гастингс.

И едва заметно кивнув мне на прощание, она вышла в сад.

Нет, разумеется, ей нет никакого дела до Бауэрштейна. Ни одна женщина не способна так притворяться, когда речь идет о судьбе ее возлюбленного.

Настал новый день. Пуаро больше не появлялся в поместье. Бесследно исчезли и агенты Скотленд-Ярда. Однако с дневной почтой объявилась новая улика – точнее сказать, улика, на которую мы возлагали надежды, перестала быть таковой. Пришел ответ на таинственное четвертое письмо, которое миссис Инглторп написала накануне своей смерти. Хотя все наши усилия по выяснению его адресата были напрасны, и мы отказались от дальнейших попыток, это обстоятельство выяснилось само собой. Оказалось, миссис Инглторп переписывалась с французским нотным издательством – эти господа сообщили с благодарностью, что получили чек, и с сожалением – что пока не смогли отыскать для заказчицы нужные ей записи русских народных песен. Таким образом рухнула последняя надежда на то, что переписка миссис Инглторп в тот роковой вечер прольет какой-то свет на тайну ее гибели.

Перед чаем я решил прогуляться до деревни и рассказать Пуаро о постигшем нас разочаровании. И возмутился, обнаружив, что он опять куда-то исчез.

– Он что же, снова уехал в Лондон? – спросил я у старого бельгийца.

– О нет, мсье, он спешил на поезд до Тэдминстера, хотел навестить молодую леди, которая работает в госпитале.

– Вот же болван! – взорвался я. – Я ведь ясно ему сказал, что среда – единственный день, когда ее нельзя там застать! Не могли бы вы передать ему просьбу наведаться к нам завтра с утра пораньше?

– Конечно, мсье, непременно передам.

Но и на следующий день Пуаро не дал о себе знать. Тут уж я по-настоящему разозлился. С какой стати он решил, что нас можно так бесцеремонно игнорировать?

После обеда Лоуренс отвел меня в сторонку и спросил, не пойду ли я в деревню навестить своего друга.

– Даже не собирался. Если у него возникнет желание нас повидать, пусть сам приходит.

– Вот как. – Лоуренс, казалось, колеблется, говорить ли дальше. Его странное поведение и взволнованный вид возбудили мое любопытство.

– Если у вас есть сообщение для Пуаро, я, пожалуй, все же наведаюсь в деревню.

– Ничего особо важного, но… если вы все равно туда идете, то передайте ему… – он понизил голос до шепота, – передайте, что я, кажется, нашел лишнюю кофейную чашку!

По правде сказать, я уже забыл об этом загадочном поручении Пуаро, но сейчас вновь был заинтригован. Поскольку Лоуренс больше ничего не сказал, я решил сменить гнев на милость и снова отправился в коттедж «Околица».

На сей раз старик бельгиец встретил меня с улыбкой – Пуаро был дома. Не соблаговолю ли я подняться наверх? Я соблаговолил.

Пуаро сидел за столом, уронив голову на руки. При моем появлении он вскочил.

– Что с вами? – забеспокоился я. – Надеюсь, вы не больны?

– Нет-нет, я здоров. Просто пытаюсь принять нелегкое решение.

– Разоблачать преступника или нет? – пошел я ва-банк и, к моему удивлению, Пуаро кивнул.

– Как сказал ваш великий Шекспир, «Говорить или не говорить – вот в чем вопрос».

Я не стал придираться к цитате.

– Пуаро, вы это всерьез?

– Я серьезен как никогда. Ибо на кону лежит то, что требует величайшей в мире деликатности.

– И что же это?

– Женское счастье, мон ами, – торжественно сказал Пуаро.

Я опешил, не зная, что на это ответить.

– Великий момент настал, а я совсем не решил, что делать, – вздохнул маленький детектив. – Ибо, видите ли, я играю в игру, где ставки слишком велики. Никто, кроме меня, Эркюля Пуаро, не способен так рисковать! – И он с гордостью ударил себя в грудь.

Я почтительно выждал пару минут, чтобы не умалять эффект его выступления, а решившись наконец заговорить, передал Пуаро сообщение от Лоуренса.

– Ага! – вскричал он. – Значит, он нашел лишнюю кофейную чашку. Это хорошо. Он умнее, чем может показаться, этот ваш длиннолицый мсье Лоуренс!

Сам я не слишком высоко ценил сообразительность Лоуренса, но не стал возражать Пуаро. Вместо этого я дружески попенял ему за то, что он забыл мои указания относительно графика работы Синтии.

– Ваша правда. У меня решето в голове. Но другая юная леди была ко мне очень добра. Она посочувствовала, что я приехал напрасно, и любезно устроила мне очень милую экскурсию по госпиталю.

– Значит, все в порядке. Выпьете чаю с Синтией как-нибудь в другой раз.

Я рассказал Пуаро о письме из музыкального издательства.

– Ах, какая жалость! Я так многого ждал от этого таинственного письма! Но нет, нам не следует уповать на помощь свыше. Все, что нужно для раскрытия преступления, находится здесь! – он постучал себя по лбу. – Серые клеточки – мы должны полагаться только на них! – Затем он неожиданно спросил: – Вы разбираетесь в отпечатках пальцев, мой друг?

Вопрос застал меня врасплох.

– Да не особо. Все, что я знаю – двух одинаковых не существует.

– Что ж, этого достаточно.

Он открыл ящик стола, вынул несколько фотоснимков и разложил передо мной.

– Я пронумеровал их: один, два, три. Что вы можете о них сказать?

Я внимательно изучил представленные доказательства.

– Вижу, тут все сильно увеличено. Можно с уверенностью сказать, что номер один – это большой и указательный палец, они принадлежат мужчине, а номер два – женские отпечатки, они намного меньше и вообще совершенно другие. Что же касается номера три, – я задумался, – тут какая-то мешанина из разных следов, но очень отчетливо видны отпечатки пальцев номер один.

– Поверх остальных?

– Именно.

– Вы сразу их узнали?

– Конечно, они идентичны отпечаткам с первого снимка.

Пуаро кивнул, осторожно собрал фотографии и снова запер их в ящике.

– Вы, конечно, ничего мне не объясните по своему обыкновению? – саркастически сказал я.

– Напротив, я сейчас же все расскажу. Номер один – это отпечатки пальцев мсье Лоуренса. Номер два принадлежат мадемуазель Синтии. Они не являются уликой. Я просто взял их для сравнения. С номером три дело обстоит сложнее. Как вы сами заметили, изображение увеличено до предела – даже немного размыто. Не стану описывать специальный аппарат и химикаты, которыми я пользовался, полиция давно взяла на вооружение этот метод, с его помощью можно в кратчайшие сроки сделать фотографию отпечатков пальцев с поверхности какого угодно предмета. Что ж, теперь расскажу, на каком именно предмете остались эти следы.

– Продолжайте, аудитория у ваших ног.

– Бьен! На фото номер три сильно увеличенное изображение поверхности крошечной бутылочки, которая хранится на верхней полке шкафчика для опасных и ядовитых веществ, который находится в аптеке госпиталя Красного Креста, который расположен в местечке Тэдминстер. Не правда ли, очень похоже на детский стишок про дом, который построил Джек?

Я так и ахнул.

– Боже правый! Но каким образом отпечатки пальцев Лоуренса Кавендиша могли оказаться на этом пузырьке? Он даже близко не подходил к шкафчику с ядами в тот день, когда мы там были!

– Еще как подходил!

– Нет, вы ошибаетесь! Мы все время были вместе.

Пуаро покачал головой.

– Нет, мой друг, был момент, когда вы не были все вместе. Был момент, когда вы просто не могли быть все вместе, иначе не возникла бы необходимость звать мсье Лоуренса, чтобы тот вышел из провизорской и присоединился к вашей компании на балконе.

– Я и забыл об этом, – признался я. – Но он пробыл там в одиночестве каких-то несколько секунд!

– Этого было достаточно.

– Достаточно для чего?

На лице Пуаро заиграла загадочная улыбка.

– Достаточно долго, чтобы джентльмен, некогда-то изучавший медицину, успел удовлетворить свой научный интерес и естественное любопытство.

Наши взгляды встретились. Пуаро был преисполнен самодовольства. Он принялся расхаживать по комнате и мурлыкать какую-то мелодию. Я уставился на него с подозрением.

– Пуаро! Что именно было в этой маленькой бутылочке?

Пуаро сделал вид, что любуется видом из окна.

– Гидрохлорид стрихнина, – небрежно бросил он через плечо и вновь принялся напевать себе под нос.

– Не может быть! – Но я сказал это машинально, ведь на самом деле я совсем не удивился. В глубине души я ожидал такого ответа.

– В чистом виде гидрохлорид стрихнина используется крайне редко – лишь для некоторых пилюль. Для большинства препаратов используют раствор. Вот почему отпечатки на крышке пузырька сохранились со времени вашего визита.

– Как же вам удалось сделать эту фотографию?

– Я уронил шляпу с балкона, – невозмутимо объяснил Пуаро. – Посетителям в этот час запрещено находиться во внутреннем дворе, поэтому, вопреки моим возражениям, коллеге мадемуазель Синтии пришлось спуститься за ней, оставив меня одного в аптеке.

– Значит, вы уже знали что искать?

– Отнюдь. Просто, исходя из вашего рассказа, я понял, что у мсье Лоуренса был доступ к шкафчику с ядовитыми веществами. Предположение, что он что-то там трогал, следовало подтвердить или опровергнуть.

– Пуаро, вы не обманете меня своим легкомысленным тоном. Вы сделали крайне важное открытие.

– Посмотрим. Во всяком случае, одно обстоятельство меня поразило. Несомненно, оно поразило и вас.

– И что же именно?

– Да то, что в этом деле явный переизбыток стрихнина. Мы сталкиваемся с ним уже в третий раз. В тонике миссис Инглторп был стрихнин. Мистер Мейс из аптеки в Стайлз-Сент-Мэри продал кому-то стрихнин, что называется, из-под прилавка. И вот теперь у нас пузырек со стрихнином, которым интересовался один из домочадцев. Это сбивает с толку, а я, как вам отлично известно, не выношу путаницы.

Прежде чем я успел ответить, один из земляков Пуаро постучался и просунул голову в дверь.

– Какая-то дама внизу спрашивает мистера Гастингса.

– Дама?

Я вскочил. На узкой лестнице Пуаро не отставал от меня. В дверях стояла Мэри Кавендиш.

– Я навещала одну старушку в деревне, а поскольку Лоуренс сказал мне, что вы отправились к мсье Пуаро, мне пришло в голову зайти за вами на обратном пути, – пояснила она.

– Какая жалость, мадам! Так значит, это не меня вы решили удостоить своим визитом! – сокрушенно воскликнул Пуаро.

– Как-нибудь в другой раз, если вы меня пригласите, – улыбнулась Мэри.

– Очень хорошо. В любой момент, мадам, если вам нужно, как бы это сказать… исповедаться. – Она слегка вздрогнула. – Помните, что папа Пуаро всегда к вашим услугам.

Какое-то время Мэри пристально смотрела на него, словно пытаясь уловить в его словах более глубокий смысл. Потом она резко отвернулась.

– Что ж, мсье Пуаро, не хотите ли пойти в усадьбу с нами?

– Почту за величайшее удовольствие, мадам.

Всю дорогу до Стайлз-Корта Мэри пыталась казаться оживленной, что-то без умолку рассказывала, но довольно бессвязно. Я заметил, что присутствие Пуаро явно заставляет ее нервничать, и это меня поразило. Погода внезапно испортилась, задул неприятный, почти осенний ветер. Мэри зябко передернула плечами и плотнее запахнула свой черный жакет. Ветви деревьев жалобно зашелестели, точно великан вздохнул.

Мы ступили на крыльцо парадного подъезда и сразу поняли, что случилось неладное.

Нам навстречу выбежала Доркас. Она рыдала и заламывала руки. На заднем плане сбились в кучку остальные слуги – навострив уши, они пытались ничего не пропустить из нового акта семейной драмы.

– Что случилось, Доркас? Да отвечайте же, хватит плакать! – нетерпеливо сказал я.

– Его арестовали! Эти ужасные сыщики – они арестовали мистера Кавендиша!

– Лоуренса арестовали? – У меня перехватило дыхание.

– Нет, сэр. Не мистера Лоуренса. Мистера Джона!

Позади раздался страшный крик. Мэри Кавендиш тяжело повалилась прямо на меня. Я повернулся, чтобы подхватить ее и успел уловить выражение торжества, промелькнувшее в глазах Пуаро.