У меня пока что не было возможности встретиться с Лоуренсом наедине и передать ему послание от Пуаро. И вот сейчас, прогуливаясь по парку и все еще лелея обиду на моего скрытного друга, я увидел младшего из братьев Кавендишей на крокетной лужайке. Он вяло и совершенно бесцельно гонял пару старинных шаров еще более древним молотком.

Вот и представилась возможность выполнить поручение Пуаро. Не то, чего доброго, он сам решит переговорить с Лоуренсом. Правда, смысл сообщения я совершенно не уловил, но льстил себя надеждой, что сумею так провести допрос младшего Кавендиша, что сам догадаюсь обо всем по его реакции. Итак, я обратился к Лоуренсу и начал с откровенной лжи.

– А я как раз вас искал.

– В самом деле? И зачем же я вам понадобился?

– По правде сказать, Пуаро поручил мне сообщить вам кое-что.

– Да что вы говорите?

– И настаивал, чтобы при нашем разговоре не присутствовал никто посторонний, – я многозначительно понизил голос. Сказать по правде, в умении создать доверительную атмосферу мне нет равных.

Меланхоличное выражение смуглого лица Лоуренса совершенно не изменилось. Интересно, подозревает ли он, какую бомбу я собираюсь взорвать?

– Ну что ж, я вас слушаю.

– Вот что он сказал, слово в слово, – я заговорил драматическим шепотом. – «Найдите лишнюю кофейную чашку и можете спать спокойно».

– Ух ты. И что же это значит? – Лоренс воззрился на меня в неподдельном изумлении.

– Вы что же, ничего не поняли?

– Ничегошеньки. А вы?

Я был вынужден сознаться, что и сам ничего не понимаю.

– Что еще за лишняя чашка, Гастингс? Что он имел в виду?

– Он не сказал.

– Насчет чашек и всякого такого ему бы лучше расспросить Доркас и остальную прислугу. Я в посуде не разбираюсь, если, конечно, речь не идет о тех чашках, из которых никто никогда не пьет. Знаете, Гастингс, у нас есть такие экземпляры, просто загляденье! Настоящий «Вустер»! [«Вустер» – знаменитая марка английского фарфора, производился на фабрике в городе Вустер, основанной в конце ХVIII в.] Вы случайно не интересуетесь старинным фарфором?

Я покачал головой.

– Вы многое потеряли. Держать в руках образчик такого искусства, даже просто смотреть на него – подлинное наслаждение!

– А что же мне передать Пуаро?

– Скажите, что я ни слова не понял в этой галиматье. Пусть даст ключ к шифровке.

– Хорошо.

Я уже шагал по направлению к дому, когда Лоуренс вдруг окликнул меня.

– Пожалуйста, повторите все еще раз – что там было насчет сна?

– «Найдите лишнюю кофейную чашку и можете спать спокойно». Вы совершенно уверены, что это вам ни о чем не говорит? – настойчиво спросил я.

Он задумчиво покачал головой.

– Нет, я ничего не понимаю… Но, признаться, очень хотел бы понять, очень.

Из дома донесся удар гонга, и мы вместе вошли в столовую. Джон пригласил Пуаро остаться на обед, и маленький бельгиец уже сидел за столом.

По негласному уговору, на любое упоминание недавней трагедии во время трапезы было наложено табу. Мы беседовали о войне и на разные отвлеченные темы. Но когда Доркас, обнеся нас печеньем и сыром, вышла из столовой, Пуаро вдруг наклонился к миссис Кавендиш.

– Простите, что воскрешаю неприятные воспоминания, мадам, но у меня появилась маленькая идея. – Эти «маленькие идеи» Пуаро уже стали притчей во языцех. – И желательно, чтобы вы ответили на парочку вопросов.

– Я? Ну, разумеется, если нужно!

– О, как вы любезны, мадам. Вот что я хочу знать: была ли заперта дверь, ведущая из спальни миссис Инглторп в комнату мадемуазель Синтии?

Мэри выглядела озадаченной.

– Конечно, она была заперта. Я так и сказала на дознании.

– Я имею в виду, заперта на задвижку, а не просто закрыта на ключ?

– А, теперь я поняла, о чем вы. Этого я не знаю. Я сказала «заперта», имея в виду, что мы не могли ее открыть, все двери в комнате моей свекрови были заперты изнутри.

– А вы не знаете, был ли задвинут засов на двери, о которой мы говорим?

– Думаю… что был.

– Но вы не уверены?

– Я… не обратила внимания.

– Я обратил, – внезапно вмешался Лоуренс. – Совершенно случайно я заметил, что дверь была заперта на задвижку.

– Что ж, тогда мы все выяснили.

Вид у Пуаро был удрученный, и я испытал мстительное удовлетворение от того, что его очередная «маленькая идея» кончилась пшиком.

После обеда Пуаро упросил меня проводить его домой. Я согласился, хотя и довольно неохотно.

– Кажется, вы злитесь на меня? – встревоженно спросил он, пока мы шагали по парковой аллее.

– Вовсе нет, – процедил я сквозь зубы.

– Вот и славно. Вы сняли огромный груз с моей души.

Признаться, я вовсе не собирался снимать с его души этот груз. Я испытывал справедливое негодование и намеревался подольше помучить его сдержанностью своего обращения. Но его манеры были так пылки и дружелюбны, что я поневоле оттаял.

– Я передал Лоуренсу ваше послание, – сказал я.

– Надо полагать, он был очень удивлен?

– Именно. Я абсолютно уверен, что он понятия не имеет, что вы имели в виду.

Я ожидал, что Пуаро будет разочарован; но, к моему удивлению, он ответил, что так и думал, и что он очень рад. Гордость не позволила мне задавать какие-либо вопросы.

Пуаро сменил тему разговора.

– А почему мадемуазель Синтия отсутствовала за обедом?

– Она занята в госпитале. С сегодняшнего дня она снова вышла на работу.

– Ах, какая трудолюбивая маленькая барышня. А до чего очаровательна! Словно сошла с полотна одного из старых итальянских мастеров. Хотелось бы мне побывать в ее аптеке. Как думаете, можно мне будет навестить ее там?

– Уверен, она с восторгом продемонстрирует вам свое святилище.

– Она проводит там все дни напролет?

– Фактически так и есть. В среду у нее выходной, а по субботам она освобождается после обеда.

– Постараюсь запомнить это расписание. На плечи женщин в наши дни легло нелегкое бремя, но мадемуазель Синтия – о да, у нее есть мозги, у этой малышки.

– Еще бы, раз она смогла выдержать довольно жесткий экзамен на эту должность.

– Так и должно быть, ведь эта работа такая ответственная! – заметил Пуаро. – Ведь там у них, насколько я понимаю, хранятся весьма опасные яды?

– Да, они держат их под замком в специальном шкафчике. Они так над ним трясутся, ни на минуту не оставляют без присмотра, а когда уходят, забирают ключ с собой.

– Вот как? А шкафчик стоит у окна?

– Наоборот, он находится в противоположном углу, а что?

– Да так, просто интересуюсь. Вот мы и пришли. Заглянете в гости?

Мы уже стояли на пороге коттеджа «Околица».

– Нет, пойду назад. Сделаю крюк через лес, хочу немного размяться.

Стайлз-Корт окружают великолепные леса. Приятно было свернуть с открытых солнцу парковых дорожек в тенистую чащу. День был жаркий и безветренный, даже птицы чирикали вяло и как бы через силу. Прогулка быстро меня утомила, и я прилег у подножья огромного старого бука. Я был исполнен благожелательности ко всему сущему и даже простил Пуаро его нелепую скрытность. Окончательно примирившись с миром и благословив его, я зевнул.

Недавняя трагедия в Стайлзе показалась мне очень далекой и какой-то нереальной. Я снова зевнул. Должно быть, этого вообще никогда не случалось, подумал я. На самом деле это был просто дурной сон. А случилась сущая ерунда – Лоуренс проломил Альфреду Инглторпу голову крокетным молотком. Какой абсурд, что Джон поднял из-за этого такой шум, да еще раскричался: «Я не потерплю этого, я этого не потерплю!»

Я вздрогнул и проснулся.

И сразу понял, что нахожусь в очень неловком положении. Ибо примерно в двенадцати футах от меня Джон и Мэри Кавендиш стояли лицом друг к другу и, по-видимому, спорили. Я сразу понял – они понятия не имеют о том, что я лежу совсем рядом, ведь прежде чем я успел пошевелиться или заговорить, Джон повторил слова, которые и пробудили меня ото сна.

– Говорю тебе, Мэри, я этого не потерплю.

Раздался голос Мэри, холодный и сдержанный:

– Какое ты имеешь право критиковать мои поступки?

– Об этом будет судачить вся деревня! Мою мать только в субботу похоронили, а ты уже разгуливаешь под ручку с этим типом.

Мэри высокомерно повела плечами.

– Не знала, что ты так чувствителен к деревенским сплетням.

– Дело даже не в сплетнях. Я по горло сыт его обществом. Кстати, тебе известно, что он польский еврей?

– О, примесь еврейской крови – это даже пикантно. Так приятно контрастирует с флегматичной тупостью заурядного англичанина, – она выразительно посмотрела на мужа.

В глазах ее полыхало пламя, а в голосе звенел лед. Неудивительно, что Джон побагровел.

– Мэри!

– Я тебя слушаю, – все тем же ледяным тоном. И Джон окончательно взбеленился.

– Верно ли я тебя понял – ты будешь встречаться с Бауэрштейном вопреки моему ясно высказанному желанию?

– Буду, если захочу.

– Ты что же, дразнишь меня?

– Нет, я просто отказываюсь обсуждать с тобой свои поступки. Разве ты не заводишь отношения, которые я не одобряю?

Джон отступил на шаг. Кровь отхлынула от его лица.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он дрожащим голосом.

– Ты сам знаешь! – торжествующе сказала Мэри. – И у тебя нет никакого права выбирать мне друзей.

Было видно, что Джон потрясен. Он умоляюще протянул к ней руки.

– Никакого, Мэри? Совсем никакого? Мэри!

На мгновение мне показалось, что она колеблется и готова смягчиться. Вдруг она отвернулась и с какой-то скрытой яростью выпалила:

– Никакого!

Она собралась уходить, но Джон одним прыжком подскочил к ней и схватил за руку.

– Мэри, – он говорил очень тихо. – Ты влюблена в этого Бауэрштейна?

Она не отвечала. На ее лице вдруг проявилось непостижимо странное выражение – древнее, как сама земля, и в то же время вечно юное. Так мог бы улыбаться какой-нибудь египетский сфинкс.

Высвободив руку из его руки, она бросила через плечо:

– Возможно!

И быстро зашагала через поляну, а Джон глядел ей вслед и, казалось, не мог сдвинуться с места, точно превратился в каменное изваяние.

Я направился к нему, стараясь производить как можно шума – похрустывал сухими ветками, нарочито громко топал. Моя уловка удалась – Джон явно не заподозрил, что я был свидетелем их супружеской сцены.

– Хэлло, Гастингс. Ну что, проводили своего маленького приятеля? Забавный коротышка! Неужели он действительно на что-то способен?

– В свое время он считался одним из лучших детективов в мире.

– Ну, поверю вам на слово. Хотя мир с тех пор изрядно подгнил!

– Вас что-то расстроило?

– Расстроило? Да я скоро свихнусь! Дом кишит полицейскими! Куда ни повернись – выскакивает очередной проклятый шпик, точно чертик из табакерки. Газеты склоняют нашу фамилию на все лады – чтоб им провалиться, мерзким писакам! Нынче утром у ворот парка бродила целая толпа – точно здесь открылась передвижная выставка музея мадам Тюссо «Знаменитые убийцы нашего времени». Нашли себе развлечение, да к тому же бесплатное!

Я, как мог, пытался его успокоить:

– Не унывайте, Джон! Не может же это продолжаться вечно.

– Но может продлиться достаточно долго, чтобы все мы успели окончательно потерять свое доброе имя!

– Вы слишком сгущаете краски.

– Что вы хотите от человека, которого на каждом шагу преследуют полицейские, осаждают репортеры, а проклятые зеваки пялятся на него, куда бы он ни пошел. А знаете, что самое ужасное?

– Что?

Джон доверительно понизил голос.

– Гастингс, вы уже задумывались, кто на самом деле это сделал? Для меня это настоящий кошмар! Порой я не могу отделаться от дурацкой надежды, что это всего лишь несчастный случай. Потому что кто, ну кто, скажите на милость, мог это сделать? Теперь, когда Инглторп оправдан, не осталось никого – то есть, я хочу сказать, это должен быть один из нас!

Да, от подобных мыслей и впрямь можно сойти с ума. Выходит, что мы живем под одной крышей с убийцей, если только это не…

В моей голове ослепительной молнией пронеслась новая мысль. Я ухватился за нее, быстренько все обдумал. Свет засиял еще ярче. Таинственные розыски Пуаро, его намеки… да, в эту версию укладывалось все. Какой же я дурак, что не додумался до нее раньше, и какое же это облегчение для всех нас.

– Нет, Джон, – сказал я. – Это не один из нас. Как вы могли даже заподозрить такое.

– Но кто же еще мог это сделать?

– А вы не догадываетесь?

– Ни сном, ни духом.

Я осторожно огляделся и произнес шепотом:

– Доктор Бауэрштейн!

– Вы шутите!

– Нисколько.

– Но какую выгоду могла ему принести матушкина смерть?

– Это мне неизвестно, – признался я, – но скажу вам вот что: так думает Пуаро.

– Пуаро? Неужели? Откуда вы знаете?

Я рассказал ему, в какое волнение пришел Пуаро, узнав, что доктор Бауэрштейн побывал в Стайлзе в ту роковую ночь, и добавил под конец:

– Он воскликнул: «Это все меняет!», и повторил это дважды. И тогда я вот о чем подумал. Помните, Инглторп сообщил, что оставил чашку с кофе на столике в холле? А Бауэрштейн явился примерно в это время. Предположим, доктор, проходя через холл, опустил кое-что в кофе…

– Это было бы очень рискованно, – хмыкнул Джон.

– Да, но вполне осуществимо.

– Но откуда он мог узнать, кому именно предназначался этот кофе? Нет, старина, думаю, вы что-то перемудрили.

И в этот момент я вспомнил еще об одном обстоятельстве.

– Вы правы! Все было совсем не так! Слушайте!

И я поведал ему об образце какао, который Пуаро отдал на анализ.

Джон прервал меня, удивившись точь-в-точь, как я ранее:

– Но о чем вы говорите? Бауэрштейн ведь уже исследовал какао?

– В этом-то все и дело! Я тоже не сразу понял! Бауэрштейн лично занимался проверкой напитка – и он мог запросто сварить обычное какао и отправить на исследование. Конечно, никакого стрихнина в нем не найдут! Но никому и в голову не пришло заподозрить Бауэрштейна – или взять еще одну пробу для контрольного теста. Никому, кроме Пуаро, – добавил я в запоздалом приступе раскаяния.

– Да, но что насчет горечи, которую какао не способно замаскировать?

– Мы, опять-таки, поверили на слово Бауэрштейну. Но даже если это правда – не странно ли, что мы разыскиваем таинственного отравителя, а буквально под рукой находится величайший в мире токсиколог.

– Токси… кто?

– Специалист по ядам и отравляющим веществам. Кто как не он способен сделать яд безвкусным? Или же это мог быть вовсе не стрихнин, а какой-нибудь малоизвестный наркотик, о котором никто никогда не слышал и который вызывает почти такие же симптомы.

– Гм, возможно вы и правы, – заколебался Джон. – Но, слушайте, как же он смог добраться до какао? Оно же не стояло на столике в холле?

– Нет, не стояло, – нехотя признал я.

И вдруг в моей голове возникло чудовищное предположение. Я молился и надеялся, что эта же мысль не придет в голову и Джону. Но, видя, что мой друг продолжает недоуменно морщить лоб, я вздохнул с облегчением. Ибо в какой-то момент я сообразил, что у доктора Бауэрштейна мог быть сообщник. Но разве можно себе представить, чтобы такая очаровательная женщина, как Мэри, могла быть замешана в убийстве? И всё же среди отравительниц не так уж редко встречались женщины небывалого очарования. В памяти моей всплыл разговор за чаем в день моего приезда, именно тогда Мэри вдруг сказала, что яд – женское оружие, и как же засверкали при этом ее прекрасные глаза! И в каком волнении пребывала она в тот роковой вечер вторника! Неужели миссис Инглторп обнаружила запретную связь между Мэри и Бауэрштейном и пригрозила рассказать об этом Джону? Может быть, хозяйку Стайлза убили, чтобы заставить замолчать?

Затем я вспомнил сегодняшний загадочный разговор между Пуаро и Эвелин Говард. Об этом ли шла речь? Это ли та самая чудовищная возможность, в которую Эвелин всеми силами пыталась не поверить?

Да, теперь все сходится.

Неудивительно, что мисс Говард предложила «замять дело». Теперь я понял ее незаконченную фразу: «Сама Эмили предпочла бы…»

И в глубине души я с ней согласился. Разве не предпочла бы миссис Инглторп, чтобы ее смерть осталась неотмщенной, если на другой чаше весов лежало ужасное бесчестье, которому предстояло навеки запятнать имя Кавендишей?

– А все-таки я не могу поверить в вашу версию, – внезапно подал голос Джон. – И знаете, почему?

– Расскажите, – попросил я, радуясь что мы прекратили выяснять, как яд мог попасть в какао.

– Да потому что Бауэрштейн сам настоял на вскрытии. Зачем ему это понадобилось? Ведь малютка Уилкинс был вполне готов подмахнуть заключение о сердечном приступе.

– Да, действительно, – я задумался. – Возможно он хотел перестраховаться. Ведь обстоятельства смерти были таковы, что впоследствии министерство внутренних дел могло потребовать эксгумации. Тогда он оказался бы в очень неприглядном положении – кто поверит, что специалист с его квалификацией не смог распознать симптомы отравления.

– Ну, может быть, вы и правы. И все же вы убедите меня лишь тогда, когда назовете мне мотив.

Я вздрогнул.

– Послушайте, – торопливо сказал я. – Ведь я могу и ошибаться. И помните: все, о чем мы говорили, должно остаться между нами.

– Это само собой.

За беседой мы и не заметили, как дошли до калитки, ведущей в парк. Уже можно было расслышать голоса – сегодня, как и в день моего приезда, стол для чаепития накрыли под большим платаном.

Синтия уже вернулась из госпиталя. Я придвинул свой стул поближе к ней и поведал о страстном желании Пуаро посетить ее аптеку.

– Конечно, он должен ее увидеть! Надо как-нибудь пригласить его на чай. Договорюсь с ним лично. Какой же он лапочка! И до того забавный! Представляете, на днях он заставил меня отстегнуть брошку от воротничка и приколоть заново, потому что она висела не очень ровно.

– Это вполне в его духе. Он буквально помешан на симметрии, – засмеялся я.

– А, значит с вами он тоже проделывает такие штуки?

Мы помолчали пару минут. Затем Синтия покосилась на Мэри Кавендиш и, понизив голос, сказала:

– Мистер Гастингс, после чая я хотела бы поговорить с вами кое о чем.

Этот взгляд, брошенный на Мэри, меня насторожил. Внезапно я понял, что никогда не наблюдал особой теплоты и доверия между этими двумя молодыми женщинами. И впервые я задумался о будущем Синтии. Миссис Инглторп не отдавала на этот счет никаких распоряжений, но мне казалось, что Джон и Мэри не захотят, чтобы девушка покинула Стайлз, по крайней мере, до конца войны. Я знал, что Джон с большой симпатией относится к Синтии и не сможет оставить ее без крыши над головой.

Джон, ненадолго уходивший в дом, снова появился на пороге. Его лицо, обычно такое добродушное, искажала гримаса гнева.

– Черт бы побрал этих детективов! Какого дьявола им нужно, не могу понять! Они перевернули вверх дном буквально все. Ничего невозможно найти, все разбросано как попало! А сегодня они воспользовались тем, что никого не было дома, и опять обыскали каждую комнату. И, главное ведь, все безрезультатно! Ну, я задам этому Джеппу, попадись он мне!

– Да, многовато последователей Пола Прая [Герой комедии «Пол Прай» английского драматурга Дж. Пула (1786–1872) стал нарицательным обозначением излишне любопытного человека, постоянно сующего свой нос в чужие дела] для одной усадьбы, – согласилась мисс Говард. Лоуренс предположил, что они отрабатывают хлеб насущный, имитируя лихорадочную деятельность.

Мэри Кавендиш промолчала.

После чая я пригласил Синтию прогуляться, и мы отправились в лес.

– О чем вы хотели поговорить? – спросил я, как только завеса зеленой листвы надежно скрыла нас от любопытных глаз.

Синтия со вздохом опустилась на траву и сбросила шляпу. Солнечный свет, пробившийся сквозь ветки, превратил ее рыжевато-каштановые волосы в живое, зыбкое золото.

– Мистер Гастингс, вы всегда так добры и так много знаете!

Почему я раньше никогда не понимал, до чего очаровательна эта девушка? Она даже милее, чем Мэри, которая, между прочим, никогда не говорила мне ничего подобного.

– Продолжайте, – мягко поощрил я, видя, что она колеблется.

– Мне нужен ваш совет. Что мне делать?

– В каком смысле?

– В прямом. Понимаете, тетя Эмили всегда говорила, что обеспечит мое будущее. Полагаю, она забыла это сделать – или не ожидала, что умрет так скоро – во всяком случае, с моим будущим полная неопределенность! И теперь я не знаю, что делать. Как вы считаете, не стоит ли мне как можно скорее уехать отсюда?

– Господи, нет, конечно! Уверен, они не захотят с вами расстаться!

Какое-то время Синтия словно бы боролась сама с собой, нервно выщипывая траву изящными пальчиками. Потом вскинула голову.

– Миссис Кавендиш захочет. Она меня ненавидит.

– Что вы такое говорите! – Я был поражен до глубины души.

– Говорю чистую правду. Не знаю, чем я ей насолила, но только она терпеть меня не может, и он – он тоже не может…

– Уверяю, вы ошибаетесь, – я пытался ласково ее вразумить. – Я точно знаю, что Джон вас очень любит.

– Ах, Джон! Джон-то да… Но я говорила о Лоуренсе. Не то, чтобы меня особенно заботило, как относится ко мне Лоуренс. Но ведь так ужасно, когда тебя никто не любит, ни единая душа!

– Ну как же «ни единая»! Смотрите сами, глупенькая: и Джон, и мисс Говард в вас души не чают…

Синтия кивнула с довольно мрачным видом.

– Да, Джону я нравлюсь и Эви, конечно, только с виду такая грозная, а на деле и мухи не обидит. Но Лоуренс никогда и слова мне не скажет по доброй воле, а Мэри, кажется, просто через силу заставляет себя обходиться со мной вежливо. Вот Эви она буквально умоляет остаться, не уезжать, а я ей не нужна, и… и… я не понимаю, что делать.

Внезапно бедная крошка разрыдалась.

Не знаю, что на меня нашло. Должно быть, всему виной была ослепившая меня красота, когда солнечный свет вдруг заиграл в ее волосах. Вероятно также, что в обществе Синтии я испытывал неподдельное счастье от того, что рядом со мной существо, совершенно точно не замешанное в гнусном убийстве. А может быть, я просто искренне сочувствовал ее молодости и одиночеству. Так или иначе, но я наклонился к девушке, взял ее ручку и пробормотал:

– Синтия, выходите за меня замуж.

Сам того не желая, я применил мощное средство против ее слез. Синтия мгновенно перестала всхлипывать, выпрямилась, отдернула руку и выпалила:

– Ну и шуточки!

Я опешил.

– Я вовсе не шучу. Я прошу вас оказать мне честь стать моей женой.

Каково же было мое удивление, когда Синтия от души расхохоталась и назвала меня «милым чудаком».

– Это очень благородно с вашей стороны, мистер Гастингс, но вы и сами знаете, что вовсе этого не хотите.

– Это не так. Я чувствую к вам…

– Неважно, что вы там чувствуете – вам это вовсе не нужно, да и мне, тоже.

– Что ж, это, разумеется, решает дело, – сухо сказал я. – Не понимаю только, что смешного вы нашли в моем предложении.

– Право же, ничего! И я от души надеюсь, что в следующий раз вы сделаете его куда более достойной девушке! Прощайте, мистер Гастингс, вы очень-очень меня утешили!

Тщетно пытаясь справиться с новым приступом веселья, она скрылась за деревьями.

Размышляя о нашем разговоре, я понял, что вел себя в высшей степени глупо. От этого неприятного чувства нужно было избавиться, и я решил прогуляться в деревню и поискать Бауэрштейна. Кто-то должен присматривать за этим типом. И в то же время надо изловчиться и рассеять любые подозрения, которые у него могут возникнуть относительно нас с Пуаро. Да, придется ходить по лезвию ножа. Я вспомнил слова Пуаро о том, что он полагается на мои дипломатические способности, и решил, что не ударю в грязь лицом. Преисполненный благих намерений, я подошел к домику, в окне которого красовалось объявление о сдаче комнат. Здесь, как мне было известно, и поселился наш ученый приятель.

Дверь мне открыла пожилая особа.

– Добрый день, – любезно раскланялся я. – Доктор Бауэрштейн дома?

Старушка уставилась на меня во все глаза.

– А вы что ж, не слыхали про него?

– А что с ним?

– Да покончено с ним.

– «Покончено»? В каком смысле? Он умер?

– Да нет, взяли его энти… дютюктивы.

У меня перехватило дыхание.

– Хотите сказать, его арестовали?

– А то как же, и вот что я вам…

Но я не стал слушать и опрометью бросился на поиски Пуаро.