«Я-то, дурак, к себе его приближал, — с горечью ду­мал Сигов. — А он, подлец, к другому приближению склонился...»

Через несколько дней, явившись в контору, он сразу прошел к той комнате, где сидел Дамес. Не входя, ос­тановился на мгновение у приотворенной двери. В щель хорошо видна была склоненная над столом фигура Да­меса. Его левое плечо было приподнято и выдвинуто впе­ред, как у бойца, изготовившегося к кулачному бою. Голое обстриженное перо с утренним прилежанием бе­жало по бумаге.

«Тоже, боец!» — усмехнулся Сигов, рассматривая но­вомодный кафтан Дамеса с наискось обрезанными пола­ми, из-под которого выставлялось лихо отведенное в сторону колено.

Кроме Дамеса, в комнате никого не было.

Поздоровавшись, Сигов опустился на лавку и спро­сил с выражением неудовольствия на лице:

— Ты в Екатеринбург-то зачем ездил?

Сразу спросил, без предисловий.

— Я? — поразился Дамес. — Бог с тобой, Михеич. Не ездил я!

— Так видали же тебя там. Вот ты в июне еще больным сказывался, из дому, будто, не выходил. А сам в Екатеринбург ездил.

— Кто? Кто видал-то? — вскричал Дамес. — Клевета это!

— Я-то сам ничего, — словно не замечая его удивле­ния; продолжал Сигов. — Я все покрою. Была бы служ­ба... Но вот как Платонов на это взглянет? Ты ведь Гор­ного правления предписание нарушил.

— Да уж все забыли, поди, про предписание это... Четырнадцать лет прошло!

— Ну вот, — сказал Сигов. — Выходит, ездил все же.

— Не ездил же, — взмолился Дамес. — Жену спро­сите, детишек... Вот те крест, не ездил! — он перекре­стился.

При этом Сигов с удовлетворением отметил, что зна­мение крестное вышло у него не размашистым, как бы­вало, а скромных размеров, словно незримый шнурок не пускал руку разлететься дальше.

— Что ж тогда крестишься мелко, коли не ездил? — спросил Сигов.

И ушел, оставив Дамеса в совершенном недоумении.

XIX

Евлампий Максимович знал три способа бороться с неправдою: прошение, взятка и дуэль. Первый никаких результатов не принес. Второй он почитал если и не во­все противозаконным, то годным лишь для личных на­добностей, каковых не имел. А от третьего по зрелом размышлении решил отказаться — нечего собак драз­нить! Хотя и имел поначалу намерение вызвать к барье­ру Платонова, как единственного в Нижнетагильских за­водах дворянина.

Климентий же Косолапов, кыштымский бунтовщик, четвертый способ испробовал, за что и угодил в екате­ринбургский острог. В суде его с особым пристрастием допрашивали, но разговаривали обходительно, не как с

другими. Вопросные пункты давали для письменного от­вету, поскольку Косолапов хотя и простой кузнец, а грамотешку знал, перо в руках держивал. Писал он по­долгу, куражился. То перо, будто, плохо зачинено, то чернила жидкие. И ему все спускали, не связывались. Знали, что кузнецы такой народ, с которым ухо востро надо держать — не зря слова «козни» и «ковы» от куз­нечного ремесла произошли. А про Косолапова и гово­рить нечего, сразу молодца видать!

В один из июльских дней вывели его из суда под двойным караулом и повели не обратно, в острог, а на Монетный двор, где распоряжением майора Неймана была для него приготовлена отдельная камера. Там он с прочими бунтовщиками сообщаться не мог... Камера Косолапову сразу глянулась. И солдатик понравился, которого в первый день к камере приставили. Косола­пов с ним через дверь говорил, и тот, когда не было рядом никого, отвечал потихоньку. Ефимом его звали...

На другой день пришли в камеру двое судейских чинов. Но Косолапов с ними говорить не стал — выду­мали, тоже, в камере допрос вести! Нет, пущай хоть по улице прогуляют до суда. Но прямо этого не сказал, ска­зал, что неприлично без царского Зерцала разбиратель­ство чинить. Во всех, мол, судебных местах висит в трой­ной рамочке, за стеклом, Зерцало с указами царя Петра, наверху орел двуглавый. И не зря висит, конечно. Не просто так. Перед ним и допрос вести следует. «Которая молитва крепче, — спросил, — при иконе или без нее?»— «При иконе», — сказали чиновники. «А для мирского де­ла,— объяснил Косолапов, — Зерцало та же есть икона!»

И лег на нары, ничего больше говорить не стал.

Чиновники переглянулись, вышли, а наутро, глядь, принесли двое солдатиков судейское Зерцало, прислони­ли к стенке. Косолапов, признаться, сильно удивился — не слыхал он про такое дело, чтобы Зерцало по камерам носили.

Но говорить согласился.

Сперва начали чиновники про «казенную контору» •спрашивать — как она составилась, из кого и для каких дел. Косолапов отвечал — в который раз уже! — что со­ставил он эту контору с Терентием Устиновым, Силантием Рыбиным, Устином Дайбиным и еще с другими мужиками, кто побойчее и побашковитее. Все дела в

заводе та контора сама решала, ни у кого не спраши­вала, и люди к ней веру имели. А прежних приказчиков никто слушать не хотел. «Казенной» же нарекли ту кон­тору потому, что хотели, дабы Кыштымский завод в ка­зенное управление перешел. Исправника, думали, при­шлют, а всеми делами сами бы заправлять стали, как государству прибыльнее и мастеровым не обидно. От владельцев-то, Расторгуевых, одну лишь заботу и ви­дели— как мошну набить, а о царском деле никакой заботы не было. В двенадцатом году и после, когда с французом воевали, ни один заказ в срок не исполнили. Да и о работных людях никакого попечения не было. Исчаялся народ, его дожидаючись. Платы денежные ку­да как малы. Кузнецу, к примеру, восемь рублей в ме­сяц, ан и то по книгам только. Другим и того меньше. Хлеб же в прошлом году по три рубля с полтиною за пуд шел, никакую семью не прокормишь. А еще надо соль покупать и прочие припасы, и одежу рабочую — запоны и вареги, и шляпы суконные. По закону при хлебной дороговизне положено владельцам выдавать два пуда мастеру с женой, да на детей и стариков па пуду. Только где они, те пуды? Расторгуевы провиант­ские склады разорили, а на сенокосную и жнитвенную работу работным людям шабашных дней не давали. Кузнецов, ежели криц нет, посылали в кабанную работу—угли жечь. Девок молодых, четырнадцати годоч­ков всего, и то к дровосушке гоняли. А когда Егор Се­дельников за свою дочь постоял, его под плети да в- Сибирь... Поневоле о своей власти задумаешься, коли ниоткуда помощи нет.

Старший судейский покивал — вроде с сочувствием даже, а потом спросил, зачем Косолапов украл указ берг-инспектора Булгакова о наказании зачинщи­ков.

— К такому указу, — сказал Косолапов, — вероятия- иметь нельзя.

— Почему же? — удивился чиновник.

Косолапов поморщился — сто раз он уже про это. объяснял, а они все удивляются. Но еще объяснил:

— Указ тот был не печатный, бумага не обрезана, золотых литер не видать. Вот и нельзя!

— А спрятали его зачем? — спросил писарь.

Он только недавно в суде появился, этот писарь, и; ему Косолапов все растолковал спокойно:

— Потом государю показать, какие фальшивые ука­зы его слуги делают...

Судейский вздохнул:

— А в церкву зачем входил со своими соумышлен­никами и попа грозился под стражу взять?

— Он Шудрова укрывал, — сказал Косолапов.

— Шудров — земский исправник, самим государем над вами поставленный! — произнес судейский.

— Не государем, а такими ворами, как он сам!

— Умный ты мужик, Косолапов, — сказал судей­ский,— а того не понимаешь, что бунт, он всегда против государя. Думаешь, против Расторгуева с Шудровым только бунтовал, а выходит, против государя. Потому как все устройство жизненное от него и ему виднее. За то и наказан будешь!

Косолапов положил на стол с бумагами огромную свою ладонь:

— Наказание, которое положили неправдою, на вас и обратится!

Когда чиновники ушли и солдатики унесли Зерцало, он стукнул в дверь, позвал:

— Ефим!

— Чего тебе? — отозвался караульный.

— Ничего... Как служба-то?

— Идет помаленьку. Тут не служба, службишка. Не то что в Семеновском полку. Там, как ученье делают или даже репетичку, хуже нет. У меня раз в кивере ро­жок с табаком нашли, уж чего не натерпелся! Догола раздели, ноги в лубки и с ружьем цельный день на плацу простоял... Командир у нас был зверь. Сам зубы выби­вал солдатам, усы выдергивал. Вот и взбунтовались]

— Эх, Ефим! — сказал Косолапов. — Командир-то ваш сам по себе свинья, конечно. Но и от жизненного устройства он тоже свинья. Шибко большую власть гос­пода над нашим братом взяли!

— Так-то оно так... — отвечал караульный и умолк: то ли не знал, чего дальше сказать, то ли заприметил кого.

XX

Лишь через полмесяца после совещания у губерна­тора составлена была наконец комиссия, которой пред-

стояло отбыть в Нижнетагильские заводы для расследо­вания прошений отставного штабс-капитана Мосцепанова.

В нее вошли два человека — советник губернского правления Васильев и протоиерей Петропавловского со­бора Капусткин.

. Полагаю, что вполне можно пренебречь именами и отчествами членов комиссии, дабы не загромождать повествование излишними подробностями. К тому же в последующей официальной переписке по делу Мосцепанова эти два лица так и фигурировали — без имен, от­честв и даже без обозначающих имя-отчество пропис­ных букв с точками.

Не заслужили, видать.

Васильев был относительно молодой человек из чис­ла тех не оставивших надежды чиновников, у кого об­стоятельства вознесения Антона Карловича Криднера вызывали самый пристальный интерес. Включить его в состав комиссии предложил Булгаков. Перед этим он внушил юному честолюбцу, что при определенном рас­смотрении дела упомянутые надежды могут пустить прочные корни в почву губернаторской к нему благо­дарности.

Протоиерей Капусткин был подсказан Антону Кар­ловичу губернским прокурором. Баранов не без осно­ваний полагал, что невысокие нравственные качества Мосцепанова, в частности сожительство его с недавней вдовой тамошнего учителя, о чем сообщали Сигов с Пла­тоновым, отвратят протоиерея от ябедника. Это тем бо­лее казалось вероятным, что Капусткин прославлен был среди паствы человеком строгого нрава и истинно се­минарской простоты. Недаром золотой потир, поднесен­ный ему на пасху женой заводчика Яковлева, он принял с почтением едва ли большим, чем принял бы чашку земляники.

Однако нужен был еще и депутат с горной стороны, как Капусткин был депутатом с духовной. Опять же по настоянию Булгакова третьим членом комиссии Антон Карлович утвердил исправника Нижнетагильских заво­дов Платонова. Такой выбор избавлял Горное правление от расходования лишних денег на прогоны, давая в то же время твердую гарантию рассмотрения всего дела под должным градусом. Антон Карлович пытался было возражать в том смысле, что имя Платонова упоминается в последнем прошении тагильского штабс-капитана. Но Булгаков и Баранов отмели это возражение.

— На решение комиссии он все равно не сможет по­влиять, так как один против двоих будет, — сказал берг- инспектор.

— А в бумагах мы его после Плутоновым запи­шем,— добавил губернский прокурор. — Никто и не при­дерется.

И тут же испугался, заметив, как дернулось при этих словах веко у Антона Карловича. Такие слова могли быть приняты за дерзкий намек.

Но Антон Карлович ничего не сказал, с предложен­ным согласился, и уведомление о назначении было от­правлено Платонову за два дня до отбытия из Перми остальных членов комиссии.

Итак, все решилось скоро и разумно.

Возможно, однако, что составление комиссии попроизволочилось бы, знай Антон Карлович об одном нема­ловажном обстоятельстве. А именно о том, что полу­ченное им предписание было одним из последних пред­приятий графа Кочубея на должности министра внут­ренних дел. 28 июля 1823 года место его занял барок Бальтазар Бальтазарович Кампенгаузен, бывший госу­дарственный контролер, креатура всемогущего Арак­чеева.

Но Антон Карлович узнал про это лишь тогда, когда возок, грузно осевший под протоиереем Капусткиным, катился уже на восток, быстро удаляясь от столицы губернии, В отличие от. чахлого губернского советника,, протоиерей обладал наружностью весьма представитель­ной. В силу этого сиденье возка образовало явный пе­рекос в его сторону, создававший Васильеву немалое неудобство и никак не способствовавший душевному единению членов комиссии.

Нужно сказать, что оба они не обладали провидче­скими дарованиями чиновницы Соломирской или баро­нессы Юлии Крюднер. Потому возок катился по тракту со всей возможной скоростью. Между тем, если бы Ва­сильев и Капусткин знали о том, что случится в бли­жайшее время с новоиспеченным министром внутренних дел, они, может, поостереглись бы такой суматошной езды.

Дело в том, что преемник графа Кочубея недолга наслаждался тяготами своей новой должности. Ровна через месяц после назначения барона Кампенгаузена министром внутренних дел его коляска перевернулась, налетев на тумбу вблизи Царскосельского лицея, и ба­рон выпал на землю к вящему удовольствию жестоко­сердых по молодости лет лицеистов. А поскольку был он человек тощий, по свидетельству современников — «точно хрустальной», то и должен был разбиться вдре­безги.

10 сентября того же года барон скончался, так и не успев осенить нашего героя воздушным крылом дер­жавного попечения. А еще за две недели до его кончи­ны, предугадать которую можно было и без дарований Соломирской или Юлии Крюднер, министром внутрен­них дел стал почтенный старец Василий Сергеевич Лан­ской. И в этих бурях, потрясших министерство, прочно оказалось забыто прошение безвестного штабс-капита­на, к тому же отставного, как если бы его и вовсе не существовало.

Но Васильев и Капусткин, повторяю, никоим обра­зом не могли всего этого предугадать. Они сидели в от­крытом возке, глотали дорожную пыль и, наблюдая проносящийся мимо суровый уральский пейзаж, беседо­вали про библейское общество, ярым противником кото­рого был Капусткин.

— Нет, — говорил он, — я перевода священного пи­сания не то что одобрить, а и понять не могу. Это все англичане стараются. Сами посудите. Почему «верую во единого бога» непонятно, а «верю в одного бога» — по­нятно? Ну, не смешно ли?