Что касается братства народов и священного союза монархов, то по этим предметам Антон Карлович в бытность свою пермским гражданским губернатором никаких соображений не высказывал. Зато с величай­шим почтением, выдававшим его лютеранскую природу, относился к Евангелию. Не случайно вступление его на должность было ознаменовано основанием губернского отделения библейского общества. При нем было издано русское Евангелие и начали даже перелагать Новый завет на зырянский язык.

Во всем этом Булгаков и Баранов усматривали вер­ный признак правильности своих предположений о прежнем начертании фамилии Антона Карловича.

Одним словом, хотя баронесса Юлия Крюднер и не приходилась Антону Карловичу бабушкой, но присказ­ка, помянутая берг-инспектором при рассказе о прак­тиканте Соломирском, имела, согласитесь, отношение и к особе губернатора. И осторожность, проявленная гу­бернским прокурором, никоим образом не может быть поставлена ему в упрек. Не так ли?

Совещание у губернатора продолжалось недолго. Антон Карлович дал берг-инспектору прочесть предпи­сание графа Кочубея, а прокурору — копию с проше­ния Мосцепанова. Затем отобрал у берг-инспектора предписание и передал прокурору, а у того взял копию прошения, вручив ее берг-инспектору. Тот прочитал и ничего не сказал. А прокурор сказал следующее:

— Мне этот ябедник довольно известен. Не впервой пишет.

— И что же? — спросил Антон Карлович.

— Никакого беспорядка на Нижнетагильских заво­дах нет. Это у него тут беспорядок. — Баранов энергич­но упер палец себе в висок, сморщив кожу у над­бровья.— А недавно и доношение явилось от управляю­щего тамошнего и заводского исправника. Пишут, чта Мосцепанов ложные ябеды рассылает и работных лю­дей склоняет к непослушанию. А начальственных лиц, принародно обносит несвойственными качествами.

— И какими же? — полюбопытствовал Антон Кар­лович.

— Про то не написано.

— Надо бы этого буффона тагильского немедля об- коротать, — вмешался Булгаков. — Ладно, к нам пи­сал. А то вон чего удумал — в столицу!

Антон Карлович отвесил несколько междометий са­мого неопределенного свойства — он вообще великий был тянислов. Потом проговорил без особой убежден­ности:

— Может, мне самому туда поехать?

— Да дело того не стоит, — отвечал Баранов, пони­мая, каких слов ждет от него губернатор. — Пустяковое, по правде говоря, дело-то... Я полагаю, следует на ме­сто комиссию выслать.

— И вышлем, — с готовностью согласился Антон Карлович. — На той неделе порешим, кого выслать.

— Да отчего же не сейчас? — удивился Булгаков.

— Не так скоро, господа, не так скоро. — Антон Карлович положил копию с прошения Мосцепанова по­верх предписания графа Кочубея, подумал немного и, уловив неприличие такого расположения, поменял их местами.

XVI

В тот день, когда Антон Карлович с советниками решал судьбу нашего героя, солнце долго стояло в небе, и даже в семь часов вечера жар его сохранял почти по­луденную силу. Наконец оно медленно двинулось к закату, осеняя косыми лучами бесконечные просторы губернии, покрытые дремотным ельником, душистым пихтачом и строгими колоннадами дорического сосня-

ка. Удлинились, вытянулись тени гор, деревьев и коло­колен. Далеко отнесло к востоку легкую тень вечерних облаков, и заметнее стала рябь на великих и малых реках, лесных озерцах, заводских прудах.

В это же время Евлампий Максимович вышел из дому и двинулся вслед за солнцем. Пройдя с полвер­сты мимо шлаковых отвалов, он отворотил в сторону молотовой фабрики и миновал два квартала. Затем он оставил солнце следовать своим путем, а сам повернул кольцо на воротах Татьяны Фаддеевны, поднялся на крыльцо и толкнул дверь.

Татьяна Фаддеевна нельзя сказать, чтобы сильно об­радовалась— не ойкнула, руками не всплеснула, на шею не кинулась. Пригласила спокойно:

— Входите, входите, Евлампий Максимыч. Сейчас чай пить станем. Я только детишек уложу.

И пошла детишек укладывать. Их у нее двое бы­ло— сын Феденька девяти годочков и девочка, вовсе лепетунья несмышленая.

А Евлампий Максимович присел у стола, украдкой бросив взгляд на божницу, где перед иконами стояли вощаные, перевитые лентами и украшенные бумажны­ми цветами венчальные свечи супругов Бублейниковых. Всякий раз, приходя к Татьяне Фаддеевне, он надеялся их там не увидеть. Но свечи никуда не девались, стояли на прежнем месте.

Татьяна Фаддеевна вначале уложила Феденьку, уго­ворив его сестричке пример подать, потом раздела доч­ку и, завернув на кухню, вынесла Евлампию Максимо­вичу две чашки — одну с яблоками, другую с ватруш­ками. Сказала:

— Угощайтесь!

И отправилась ставить самовар, с печалью размыш­ляя о том, что ей вот совсем почти безразлично, по­нравятся Евлампию Максимовичу печенные ею ватруш­ки или же не понравятся.

А Евлампий Максимович обратился к яблокам. Он надкусил одно, и мысль его, привычная скользить с предмета на предмет, тут же перекинулась к прароди­тельнице Еве, которая таким вот яблоком и соблазни­лась, а затем — к иному событию, также происшедшему от сего плода. «А что, — подумалось ему, — если бы Ньютону на голову не яблоко упало, а, положим, гру­ша, может, и не открылось ему тогда земное тяготение.

Потому что яблоко — это плод познания добра и зла земного и прочих предметов. А груша, она что? Груша и есть...»

Когда вошла наконец Татьяна Фаддеевна с самова­ром, Евлампий Максимович поделился с ней своей до­гадкой.

— Кушайте ватрушки-то, кушайте, — отвечала на это Татьяна Фаддеевна, разливая чай.

— Между прочим, женский пол много имеет пре­имуществ,— сказал Евлампий Максимович, с восхище­нием глядя на Татьяну Фаддеевну. — Вот с высоты* смотреть у женщины зрак не мутится, не то что у на­шего брата.

— Зато я в коляске задом наперед ездить не мо­гу,— возразила она. — И все женщины так. У нас or того кружение происходит во внутренних органах. Мне,, помню, однажды даже дурно стало. Хорошо, церкву как раз проезжали. Федор свечой под носом покурил и прошло.

При упоминании о свече Евлампий Максимович вновь невольно глянул на божницу. Татьяна Фаддеев­на перехватила его взгляд и подумала с неожиданной досадой: «Не уберу. Нарочно не уберу!»

— Ну, это оттого, — стоял на своем Евлампий Мак­симович, — что у женщины устройство тоньше... Женщина есть венец и дополнение всех дел божиих, пото­му как после прочих тварей создана была... Да и когда тонуть случается, она дольше на воде продержаться1 может.

— Не приведи господи! — сказала Татьяна Фадде­евна.

— Адам, он из праха земного сотворен был, — за­ключил Евлампий Максимович. — А Ева-то из ребра, то есть из материи очищенной...

Мысли эти он почерпнул из сочинения под назва­нием «О благородстве и преимуществе женского пола», принадлежащего перу протоиерея московского Архангельского собора Петра Алексеева. Сочинение посвя­щено было государыне Екатерине, чьи душевные и те­лесные дарования, как говорилось в посвящении, «мог­ли сравниться лишь с ее к России благодеяниями».

Подперев щеку кулачком, Татьяна Фаддеевна смот­рела на Евлампия Максимовича — как он чай пьет и закусывает ватрушкой. Но во взгляде ее не было того

жалостливого участия, с каким смотрит обычно жен­щина на жующего мужчину, если мужчина этот предна­значен ей на нечто большее, чем просто сидеть рядом и есть ватрушки. Она давно уже свыклась с мыслью, что вот такая ее судьба — выйти за Евлампия Максимовича. А о том, что не интересно ей, вкусны ли суженому ее ватрушки, разве кому расскажешь? Но рассказать хоте­лось, ибо у женского пола еще одно преимущество име­лось или недостаток — это как посмотреть, и про него Евлампий Максимович ни словом не обмолвился. Адам, он успел в одиночку пожить, а Ева сразу в обществе очутилась и без людей не могла. И оттого, что нельзя никому ничего объяснить — не девка ведь, вдова тридца­тилетняя!— Татьяна Фаддеевна злилась на Евлампия Максимовича.

— Как прошение ваше? — спросила она с тайным злорадством».

Евлампий Максимович пожал плечами:

— Ничего не слыхать пока.

— А будет ли что?

— Будет непременно.

— А ежели нет? — продолжала цепляться Татьяна Фаддеевна, сама себе удивляясь.

— Тогда в губернию поеду. А то и в Петербург... Нет у меня сил такую неправду терпеть!

— Кто ж разберет, откуда она, неправда-то? — ска­зала Татьяна Фаддеевна. — Все ею живут. А Сигову с Платоновым власть дадена. Вот их неправда и лезет в глаза... Так что по кусту вы стреляете. Думаете, волк. Он же возьми и кустом оборотись.

Евлампий Максимович глянул, сощурившись, в окно и проговорил, почти не размыкая губ:

— Стреляй в куст, а виноватого бог сыщет.

Татьяна Фаддеевна невольно оборотилась и тоже по­смотрела в окно. Но ничего примечательного там не увидела. Синие сумерки лежали за окном, листья от ве­терка плескались, и над кровлей молотовой фабрики медленно поднималась луна. Лунный свет посверкивал в набалдашнике трости Евлампия Максимовича, крался по самоварному начищенному боку. «Ишь, стрелок вы­искался!»— подумала Татьяна Фаддеевна.

Казалось, только это и хотела она подумать, но мысль вдруг дальше скользнула: «Много ли с увечьями своими настреляешь!» То ли взгляд Евлампия Макси-

мовича, непонятно чего выискивавший в заоконной пу­стоте, так на нее подействовал, то ли внезапно осветив­шееся его лицо, она и сама не знала. Но ощутила в ду­ше желанный холодок, как в ту минуту, когда склоня­лась над распростертым в пыли телом Евлампия Мак­симовича на «казенном дворе». И ей вдруг захотелось представить, каким ее суженый в детстве был мальчи­ком. Мальчик этот вышел почему-то похожим на ее стар­шенького, Феденьку. И от такого совпадения еще жаль­че стало Евлампия Максимовича.

— Что ватрушки? — спросила она со смыслом.— Вкусны ли?

Евлампий Максимович улыбнулся:

— Уж как вкусны!

И Татьяна Фаддеевна тоже улыбнулась сквозь при­лившие к горлу слезы:

— Стрелок!

А про себя подумала: «Федор-то не стрелок был...»

XVII

В этот же день, между одиннадцатью и двенадцатью часами вечера, баронесса Юлия Крюднер, урожденная Фитингоф, совершала молитву на садовой террасе в лифляндском имении своего брата. Преклонив колена на маленькую атласную подушечку, она смотрела вверх, в густо усаженное звездами августовское небо. В этот вечер ей дано было сотворить необыкновенную молитву духа, которой не в силах выразить никакие слова. Она будто взлетала к небесам на своей подушечке, и лучи светил проходили сквозь ее тело, как бы вновь обрет­шее девическую плоть, но и бесплотное одновременно. Она была небесный сосуд, исполненный любви, и щедро изливала эту любовь на бедную землю. И на младенцев нижнетагильского воспитательного дома, спавших в пле­тенных из прутьев решетках, пролилась эта любовь. Лю­бовь, которой они лишены были с самого своего рож­дения.

А что еще нужно младенцам?

Уже первейшие люди империи в письменном виде выразили свою о них заботу.

Уже совсем близко от нижнетагильской заставы ти­рольская корова, определенная им для воскормления.

Уже Татьяна Фаддеевна достала из поставца две рюмочки, наполнила их вишневой наливкой, и они с Евлампием Максимовичем, бережно глядя в глаза друг другу, выпили за успех прошения.

А теперь и любовью окружены младенцы. Небесной любовью баронессы Юлии Крюднер, перед которой и материнская любовь покажется разве умеренной сим­патией.

Чего же еще желать младенцам? Нечего больше и желать.

В тот же вечер, вернувшись на землю, баронесса описала дивный свой полет в письме к государю, кото­рый, по всем признакам, заметно охладел в последнее время к ее пророчествам.

Однако, забегая вперед, должно сообщить, что от­вета на это письмо она так и не получила.

Если бы об этом стало известно пермскому берг-ин­спектору Булгакову и губернскому прокурору Барано­ву, такое известие повергло бы их в состояние бурной радости, причины которой уже не должны составить за­гадки для читателя.

Но Булгаков и Баранов ничего, увы, не узнали.

А когда бы и узнали, то обрадовались, между про­чим, напрасно. Пермский гражданский губернатор с ба­ронессой Юлией Крюднер в родстве не состоял, если, конечно, не принимать в расчет общего нашего праро­дителя Адама, и начертания своей фамилии не пере­менял. Он и до января 1818-го так ее по-русски писал: Криднер. А обстоятельства его внезапного возвышения связаны были совсем с другим пасьянсом, который к нашему никакого отношения не имеет.

XVIII

С жалобщиками, указанными Венькой Матвеевым, Сигов сам переговорил, после чего охота ябедить у них сразу пропала. А больше он пока ничем Мосцепанова ущемить не мог. Оставалось терпеть и ждать, уповая на справедливость начальства, да еще разве на то рас­положение, которое испытывал к Платонову пермский берг-инспектор Булгаков, человек весьма могуществен­ный.

Втайне Сигов даже завидовал, пожалуй, неколебимой вере Мосцепанова в спасительную справедливость на­чальства. У него самого такой веры давно не было. Потому Сигов порой посматривал на своего злопыхате­ля так, как мужняя жена смотрит на юную девицу — снисходительно и вместе с тем не без тайной зависти и сожаления о том, чего уже не вернуть.

Но вот визит к Мосцепанову Дамеса, о котором Си- гову стало известно через Веньку Матвеева, сильно его встревожил. Дамес, по словам Веньки, навестил отстав­ного штабс-капитана в самое неподходящее время — ве­чером, в грозу. И одно это обстоятельство могло навести человека рассудительного на далеко идущие подозрения. Сигов представлял себе беседу Дамеса е Мосцепановым, задушевности которой немало способствовал, конечно, стук дождя по крыше, и все больше укреплялся в мне­нии, что это была беседа двух сообщников.

Известие о Дамесе тем более было Сигову неприят­но, что как раз накануне потомок полтавского пленника узнал про отправленное в Пермь доношение на Мосцепанова. Причем узнал от самого же Сигова. После той давней истории, с которой, собственно, и началось вос­хождение Сигова к нынешней его должности, он испы­тывал к Дамесу нечто вроде благодарности. Ведь не откажись тот на молебен пойти, может, и не обратил бы никто внимания на способного ко всяким делам уставщи­ка Сигова.