Он достал из кармана гривенник, подал солдатику:

— Купишь ему после водочки.

Косолапов, заметив это, усмехнулся загадочно:

— Жалеешь меня, барин? А ты себя лучше пожа­лей. Мне твоя милостыня ни к чему. Лучше народу отдай. Пущай выпьет за мое здоровье.

— Я выпью, — сказал солдатик.

— Выпей, — согласился Косолапов. — За хорошего человека отчего не выпить.

И первым дальше пошел, вперед конвоя.

— Зря вы его жалеете, — вздохнул подошедший почтовый служитель. — Он и в остроге, как у Христа за пазухой живет. Видали кулачищи? Ручные кандалы ему в кузне надевать стали, так он по молоту в каж­дую руку схватил и не подпустил никого. И в секретную комнату, в карцер то есть, не идет. А силой его вести боятся. Зверь ведь! Его на свидание с женой вывели, а он ее в камеру провел. Ночь, будто, целую у него ночевала, и никто не сунулся. Убьет, что ему терять! Вот и опасаются. Солдаты, те к нему в караул по жребию ходют. А начальник острога, майор Нейман, и вовсе носу не кажет...

— А где он в двенадцатом году был, твой Ней­ман? — яростно выдохнул вдруг Евлампий Максимо­вич.

— Не знаю, — растерялся почтовый служитель.

— Ну, так и молчи тогда!

Проговорив это, Евлампий Максимович в расстро­енных чувствах направился к ближайшему питейному заведению. По счастливой, но никакой роли в нашем повествовании не играющей случайности это заведение оказалось тем самым трактиром, о котором Сигов рас­сказывал Дамесу в вечер чудесного Фомкиного исце­ления.

Евлампий Максимович съел добрый кус пирога с головизной, выпил пару стаканчиков портеру и стал следить игру на бильярде. При этом он подавал игро­кам различные советы и упрекал их в нестрогом испол­нении правил. Вообще-то Евлампий Максимович на бильярде не игрывал. Но испытывал глубокую симпа­тию к артиллерийской этой игре, где шары, катающиеся по сукну, отдаленно напоминали пушечные ядра, толь­ко белые.

Вместе с Евлампием Максимовичем игру на бильяр­де наблюдал приятной наружности молодой человек, одетый в мундир горного ведомства. Но Евлампий Мак­симович на него никакого внимания не обратил, равно как и на сукно, восхитившее некогда Сигова. Между тем если сукно, может быть, и не заслуживало особого внимания, то молодой человек определенно заслужи­вал, ибо был не кем иным, как практикантом горного корпуса Соломирским. Он несколько раз обратился к Евлампию Максимовичу с почтительными вопросами относительно бильярдных правил. А однажды, явно пы­таясь завязать разговор, осудил турецкого султана, при попустительстве которого был повешен констан­тинопольский патриарх прямо в торжественном обла­чении.

Грекам, восставшим против турецкого басурманства, Евлампий Максимович давно сочувствовал. Он да­же записку составил, предлагая лить на Урале пушки для греческих гетеристов и отправлять их водным пу­тем, через Каму и Волгу, в Каспий, а затем по Кав­казу в Черное море. Записку эту Евлампий Максимович отослал графу Аракчееву, но ответа так и не по­лучил.

Сейчас, однако, он разговора поддержать не захо­тел. Лишь сказал о султане:

— Стервец, известное дело!

И вскоре покинул трактир, чтобы в тот же день от­быть обратно, в Нижнетагильские заводы.

Через несколько дней юный практикант тоже оста­вил Екатеринбург, явился в Пермь и там с немалым трепетом узнал о происшедших без него событиях.

А ведь могли эти двое, разговорившись в том трак­тире, близко сойтись друг с другом и даже подружить­ся. И тогда — кто знает!—может быть, и записка о литье пушек получила бы ход, и непорядки в демидов­ской вотчине были бы устранены вмешательством само­го графа Аракчеева.

Кто знает?

Но все сложилось так, а не иначе. Об этом и рас­сказ.

Тем не менее нужно упомянуть между делом и про ту смутную печаль о каких-то упущенных возможно­стях, которая отныне свойственна будет Евлампию Максимовичу и причин которой ему до конца жизни не суждено будет доискаться.

X

Евлампий Максимович сдал письмо на почту, и с этой минуты без всякого его участия начало оно со­вершать свой путь. Полетели почтовые тройки, заклу­билась пыль на тракте и на улицах губернского города Перми, которые по способности мгновенно одеваться пыльными облаками мало чем от тракта отличались.

Пермский гражданский губернатор Антон Карлович Криднер повстречался с почтовой тройкой неподалеку от здания Казенной палаты. После этой встречи он отер лицо платком и с печалью, можно сказать госу­дарственной, поглядел на серое пятно, неопрятно заво­локшее вышитую на платке монограмму.

— Надобно бы нам улицы замостить, — проговорил губернатор, обращаясь к сидящему рядом с ним в ко­ляске губернскому прокурору Баранову. — А то от сто­личных путешественников стыдно.

Прокурор, успевший отвернуть лицо при встрече с почтовой тройкой, ответил почтительно, но непре­клонно:

— Это, Антон Карлыч, не по моей части.

«Вот послужи с такими, — раздраженно подумал гу­бернатор. — Одну свою часть и знают. Нет чтобы кру­гозор иметь!»

Но вслух прокурору ничего не сказал, а кучеру ве­лел ехать потише.

XI

До бога высоко, до царя далеко, до князя Лобанова- Ростовского тоже не близко. А всех дальше до госпо­дина владельца Нижнетагильских заводов Николая Ни­китича Демидова.

После того как кони платовских казаков весело процокали по Елисейским полям и напились из фон­танов площади Согласия, Николай Никитич, снарядив­ший во время войны на свои средства целый полк, по­лучил назначение послом во Флоренцию. С тех пор он там прочно обосновался, не помышляя о возвращении на родину.

Один лишь оправленный в серебро кусок железа, лежавший на полке под стеклянным колпаком, напо­минал Николаю Никитичу об его уральской вотчине. Колпак был венецианского стекла, серебро богемское, а железо свое, тагильское, превосходнейшее в свете железо из руд Высоцкого рудника. Нет равного ему по ковкости, и потому покупали это железо в Голландии, во Франции, в Американских Штатах. Выделывалось в Нижнетагильских заводах железо листовое, кубовое и обручевое; косы литовские и горбуши, гвозди барочные, прислонные, сундучные, лубяные, двутесные и одно­тесные; подковы конские обыкновенные и с заварными шипами; крюки воротные, дверные и чуланные; коля­сочные ходы и мотыги бухарские; тазы, таганы и котлы салотопенные, якоря, заслонки, капканы волчьи и ма­лые лисьи и кандалы. Да мало ли что можно выделать из такого железа!

А на том куске, что лежал в гостиной Николая Ни­китича, виднелось четкое клеймо, пять выстроенных рядком латинских букв: «CCNAD». Это означало: «Статский советник Никита Акинфиевич Демидов». Та­кое клеймо ввел отец Николая Никитича, а прежде клеймили тагильское железо изображением соболя. И теперь еще называли его «старым соболем» — по пер­вым будто двум буквам клейма. А они совсем не то обо­значали, другое. Сам Николай Никитич свое железо то­же по-прежнему называл и клейма не менял из ува­жения к отцу и традиции, о чем с некоторой гордостью сообщал иногда своим гостям.

Он регулярно получал от тагильских управляющих отчеты и в ответ слал свои инструкции. До места на­значения добирались они приблизительно через полго­да, но все равно пользу приносили немалую. Во всяком случае, как уверяли в своих письмах Сигов и управ­ляющий Петербургской конторой Данилов, без этих инструкций давно бы все дело развалилось. А так шло помаленьку, доход приносило. Недавнее же открытие в имении золотых россыпей сулило Николаю Никитичу прямую возможность закупить всю геркуланскую, пол­ную бронзовых римских ваз землю на три аршина в глубину.

А хороши были, между прочим, геркуланские вазы! И при созерцании их одна мысль посещала всякого не лишенного чувствительности человека: «Почему, если тысячи лет уже способны люди создавать такую красо­ту, не способны они победить на земле неправду?»

Сигов геркуланскими вазами никогда не интересо­вался, хотя и видел одну такую вазу, присланную в Нижний Тагил Николаем Никитичем. Зато у него в доме имелся необычайный самовар, также способный наводить на подобное размышление. Был этот самовар изготовлен из тагильской меди тагильскими же масте­рами и состоял из семи частей разной толщины. При ударах металлической ложечкой части эти с удивитель­ной чистотой воспроизводили семь тонов музыкальной гаммы.

Однако, несмотря на обладание таким чудом, Сигов в последнее время начал испытывать странное беспо-

койство. Оно зародилось после разговора с Мосцепано- вым и случая на «казенном дворе».

Мужик, которого кнутом секли, уже на другой день явился к Сигову, принес гуся и каялся, стоя на коле­нях посередь двора. Гуся Сигов не взял, у него своих гусей хватало. Сказал:

— Иди, избавителю-то своему и отнеси... Пусть яб­локами набивает.

— Какими яблоками? — опешил мужик.

— А хоть конскими. Мне что за дело.

— Так не просил же я его!!—взмолился мужик.— Это все баба глупая, она его привела.

— Ну и ступай, — крикнул Сигов, не придав словам мужика никакого значения. — Ступай к своей бабе!

Он отлично понимал, что ничего вроде такого осо­бого не произошло, чтобы беспокоиться. Ну, напишет Мосцепанов ябеду о воспитательном доме, ему не впер­вой, навострился ябеды сочинять. Движения этой ябе­ды и последствия, могущие от нее произойти, были Сигову хорошо известны и опасений не вызывали. Но бес­покойство все равно не оставляло. Дней через пять он завернул, будто ненароком, в воспитательный дом, по­считал младенцев и поинтересовался:

— Что мало?

— Да ведь, Семен Михеич, — отвечала надзирательница,— мы не про то приставлены. Мы тех блюдем, которых приносют. А которых не приносют, до тех нам дела нет.

— Плохо      блюдете, — сказал      Сигов. — Чего      они

орут?

Надзирательница обиделась:

— Младенцы, они завсегда орут. Они мамку призы­вают.

— Ищи-свищи ихних мамок,— ругнулся Сигов и по­шел прочь, размышляя о том, что неплохо бы велеть для младенцев люльки поделать добрые — все ж таки младенцы.

Провиант, им положенный, он отпускал точно в тех размерах, какие установил восемнадцать лет назад Ни­колай Никитич на одну младенческую душу. И на большее права не имел. Кое-что, само собой, у при­казчиков и надзирательниц оседало. Но тут чрезмер­ную строгость проявлять было опасно. Уследить все равно не уследишь, а только хуже сделаешь. Конечно, за время, истекшее с учреждения воспитательного до­ма, многое переменилось: цены поднялись, народу в имении прибавилось, да и нравы, что греха таить, по­испортились. Потому, может, младенцам кой-чего и не­доставало. Это Сигов тоже понимал.

И, всходя на конторское крыльцо, он внезапно для себя решил, что как скоро прибудут тирольские быки и коровы, по указанию Николая Никитича закупленные для улучшения местной породы, так одну корову от­дельно к зазорным младенцам приставить, для воскормления. Решил, и сразу легко на душе сделалось. Так легко, что и про люльки само собой забылось. Ка­кие уж там люльки!

Мысль о приобретении быков и коров тирольской породы родилась у Николая Никитича года полтора на­зад. Соответствующая инструкция полетела через мо­ря, страны и народы, достигла главной конторы деми­довских вотчин в Петербурге, и теперь, в июне 1823 го­да, закупленные быки и коровы числом четырнадцать голов брели на восток по Сибирскому тракту.

А в другую сторону, на запад, почтовые тройки уно­сили белый пакет с прошением Евлампия Максимо­вича.

В столице вскрыли на пакете печати екатеринбург­ской почтовой конторы, и куверт, передаваемый из рук в руки, отмечаемый в книгах под все убывающими но-, мерами, медленно поплыл коридорами канцелярий,по- ка не очутился в одном из департаментов министерства юстиции. Там прошение было присоединено к прочим бумагам, требующим непосредственного решения само­го министра, князя Дмитрия Ивановича Лобанова-Рос­товского.

XII

После проявленной на «казенном дворе» доблести к Евлампию Максимовичу стал ходить народ, жаловать­ся на творимые в имении неправды. Народ ходил вся­кий. Явился, к примеру, один солдат горной роты, ска­зывал, что демидовские приказчики солдатских детей в крепостные пишут, а начальство ротное им в том ника­кой препоны не чинит. И вообще во всем попустительствует — позволяет солдаток к дровосушным печам на работы брать, чего по закону делать не положено.

Евлампий Максимович солдата выслушал и решил проверить, каков он солдат.

— Ну-ка скажи, что есть присяга.

— Присяга есть клятва, данная перед лицом божиим на кресте спасителя и на святом его Евангелии, слу­жить богу и государю верою и правдою, беспрекословно повиноваться начальникам...

— Ладно, — прервал его Евлампий Максимович.— А знамя что есть?

— Знамя есть священная хоругвь, — бодро объяс­нил солдат.

Лишь после этого испытания Евлампий Максимович жалобу принял и в тетрадку записал.

Еще пришел мастеровой с Выйского завода. Жало­вался, что, после того как в имении золотые пески от­крылись, приказчики себе за пошлину взяли с ножни­цами ходить и волосы стричь.

— Опасаются, — пояснил, — как бы в волоса золо­то не прятали. Братану моему полголовы остригли, да где и с кожей!

— Крадут, поди? — усомнился Евлампий Макси­мович.

— Кто крадет, тот дельнее ловчится... Вы бы, ваше благородие, отписали про все господину владельцу.

Евлампий Максимович сказал сердито:

— Ты мне не указывай! Куда след, туда и отпишу.

И еще приходили люди. Жаловались на малые де­нежные платы, несовместные с дорожанием хлеба. Про шабашные дни говорили, что их в страду не дают, и про мучительство разное. Однако Евлампий Максимович с новыми прошениями решил пока повременить. Во-пер­вых, он крепко надеялся на приезд комиссии от мини­стерства юстиции, а во-вторых, хотел собрать побольше примеров для уличения Сигова с Платоновым. Именно в них виделся ему источник всех непорядков. Преж­ние мытарства успели уже потускнеть в памяти, и те­перь Нижнетагильские заводы казались Евлампию Максимовичу печальным островом посреди океана жи­тейского благоденствия или заболоченной малой полян­кой, куда сквозь густую хвою не проникают благоде­тельные лучи уставов и узаконений. А вечную эту тень, способствующую цветению вод и гниению почв, создавали опять же Сигов с Платоновым. Прочие были так, подлесочек.