Тогда Петр потянул другую дверь — низкую, обитую изнутри рогожей, концы которой вылезали за порог. Из- за двери потянуло густым запахом съестного, и он дога­дался, что это кухня. Там, согнувшись у поставца, за­ставленного мутовками, толчеями и кринками, спиной к нему стоял Клопов. В одной руке член вотчинного прав­ления сжимал краюху, а в другой — добрый кус окорока. Петр умышленно громко хлопнул дверью. Клопов оборо­тился, и лицо его побелело.

— Ты что! — выкрикнул он, и белые брызги из его рта полетели на черные бревенчатые стены. — Ты как здесь! Как смел без спросу! Вон! Вон отсюда!

Но Петр по срывающемуся голосу Клопова понял, что тот испуган неожиданным его появлением.

Действительно, член вотчинного правления никак не ожидал столь быстрой развязки. Он застыл на месте, с ужасом готовясь услышать в сенцах голоса поносовских сообщников. Но там было тихо. Тогда он обвел взглядом кухню в поисках чего-либо пригодного для защиты. Од­но мгновение взгляд его задержался на скалке, а затем остановился на массивной сечке, висевшей около двери.

— Полагаю, вы не забыли вчерашнее досадное про­исшествие с Анной Ключаревой? — сдержанно спросил Петр.

Не отвечая, Клопов незаметно передвинулся поближе к сечке. Но Петр тоже заприметил это далекое кухон­ное подобие бердыша, ледяной блеск его округлого лез­вия. Он скользнул вдоль стены, предупреждая движение своего собеседника, и встал так, что сечка оказалась висящей как раз над его плечом. Тут же явилась стран­ная мысль: Петр подумал, что так вот висел обнажен-

ный меч над плечом эллинского оратора Демосфена, отучая его от дурной привычки поднимать во время про­изнесения речи правое плечо.

Эта чудаческая мысль сразу ослабила владевшее им напряжение.

— Вы негодяй! — спокойно сказал он Клопову, сни­мая со стены и подбрасывая на ладони сечку. — Лишь бесправное положение мое мешает мне вызвать вас на дуэль. Впрочем, что я говорю! Ведь и вы не граф. И да­же не купец третьей гильдии, как уважаемый Иван Козь­мич. И вам, несмотря на все чванство ваше, никогда не держивать в руках пистолета... Сечка, вот оружие, до­стойное, пожалуй, ваших рук! Дуэль на сечках, ей-богу, забавно! А? Ведь вы забавник, Алексей Егорыч?

Клопов молчал, чувствуя, как дрожат и подгибаются у него колени. Он с пронзительным сожалением вспоми­нал месячной давности разговор в кабинете управляю­щего, когда сам же настаивал на том, чтобы не подвер­гать преступников немедленному аресту. Теперь он по­жинал плоды своей доброты! Клопов не сомневался уже, что Поносов заподозрил его в раскрытии тайны общест­ва, и с замиранием сердца ждал окончания этого беспо­рядочного монолога.

Петр стоял, широко расставив ноги. Сечка по-преж­нему крутилась в воздухе и, холодно поблескивая узор­чатым лезвием, перелетала из одной руки Петра в дру­гую.

Клопов, завороженный этим блеском, уже не слушал Петра. Втянув голову в плечи, он ждал лишь минуты, когда тот выскажет наконец со всей определенностью свои условия. Но Петр говорил и говорил. Он словно мстил за испуганное лицо Анны с красными пятнами на щеках, за бессилие своей юности, за бездействие и рас­падение общества, за всю ту нескончаемую несправедли­вость, апостолом которой был этот привалившийся к по­ставцу худой лысеющий человек.

И Клопов не выдержал.

— В рекруты пойдешь! — выкрикнул он, бросаясь на Петра. —Все там будете! Все!

Извернувшись, Клопов миновал описываемый сечкой зигзаг и ухватил Петра за горло.

Петр ощутил на шее его холодные пальцы, почувст­вовал, как впились в кожу кончики ногтей, и опешил на мгновение. Но тут же вновь накатило вчерашнее бешенство. Он уставил рукоять сечки в грудь Клопову и с силой отбросил его от себя. Затем удержал на лету за отвороты шинели и влепил тяжелую пощечину.

Клопов отлетел обратно к поставцу. А Петр заме­тил, что на левой его щеке начинает проступать красное пятно.

Вспомнилась рассказанная некогда Анной история про Адама, про его рукописание. Теперь он сам если и не душой своей, то все же очень многим пожертвовал для нее. Это его рука, хотя и не омытая в крови козли­ща, как на плите белого камня, оставила краснеющий след на бледной щеке Алексея Егоровича Клопова.

Он повернулся и вышел. Прошелестев хвостиками рогожи, хлопнула дверь. И сразу же вслед за этим Кло­пов услышал донесшийся из комнаты тяжкий удар.

Он выбежал в сенцы. Дверь, ведущая в комнаты, бы­ла распахнута настежь. Там, рядом со стулом, на кото­ром лежала «История армянского дворянства», почти вертикально торчала сечка, с размаху всаженная в по­ловицу. Она еще дрожала, издавая еле слышный цедя­щийся звон.

Этот звон и зловещий трепет лезвия Клопов воспри­нял, как грозное предупреждение.

XXXIII

Поднявшись в пустой горнозаводской класс, Петр бесцельно покружил по комнате и присел к окну. За ок­ном густо валил снег. Двое подвыпивших мастеровых брели по улице, поминутно проваливаясь в сугробы. В од­ном из них Петр узнал Ивана Ширинкина. Его после побега Егора Якинцева сутки продержали в том же чулане и, не добившись ничего, выпустили. Гуляет те­перь — рождество! Чем мог Петр привлечь его в обще­ство? Что мог предложить ему? Избить Лобова? Пустить красного петуха? Или просто ждать, пока общество рас­пространится? Но если человек годы будет жить в ожи­дании, то услышит ли он в нужную минуту зов трубы? И если услышит, то встанет ли на этот зов?

Получался круг, из которого нет выхода. Чтобы рас­пространить общество, нужно дать его членам какое-то дело. Чтобы действовать, нужно вначале распространить общество. Нити заговора рвались, не успев оплести и са­мый Чермоз. А грозный Метелкин — где он?

Дух рабства был вездесущ и безразличен пока даже к свету просвещения. Ведь Клопов, Чернов, тот же Леш­ка, к примеру, почитали собственное рабское состояние пустой условностью, которой они с высот своего поло­жения и просвещенности могут попросту не замечать. Заметить ее — значит встать вровень с прочими крепост­ными душами. А чего стоит просвещенность, если она не сердце возвышает, но лишь отделяет человека от ему подобных! Дух рабства был вездесущ, подобен туману. Он расступался перед ударами шпаги, но затем смыкал­ся вновь, делаясь еще гуще. И сама шпага покрывалась капельками этого тумана, ржавела, прирастала к нож­нам.

У церкви Рождества Богородицы ударил колокол. Звали к обедне. От густого звона чуть слышно звякнули стекла. Быстрее полетел за окнами снег, будто подстег­нутый ударами колокола. Петр посмотрел на абрис на­резного станка, под которым покоились листки манифе­ста, провел по бумаге ладонью. Это движение неожидан­но успокоило.

Весной, когда он говорил Лешке о восстании, пер­спектива эта казалась столь далекой, что о ней и думать всерьез пока не стоило. Так, разве, иметь в виду. Но с неуспехом секретных приглашений он все больше стал уходить в мечтания. Там, в розовых облаках, гремели его пушки, скакали верховые с приказами, солнце вста­вало под полями сражений, и ревнители вольности всхо­дили на амвоны божьих храмов, дабы во всеуслышание объявить написанный им манифест.

Но сейчас Петр впервые подумал об этом трезво и просто.

Одна свеча зажгла тыщу свеч. Десяток верных лю­дей, и власть в Чермозе перейдет в руки общества. А когда не втайне, не в темном углу, а с конторского крыльца, с церковного амвона услышат люди слова о вольности, не пойдет ли все по-другому?

Но тут же явилось и сомнение. А как поступят Клю­чарев, брат Николай и сотни им подобных? Для них привычка к послушанию необходима, как воздух. Пой­дут ли за ним? А Мишенька Ромашов? Ведь стал же для него на какое-то время председатель тайного обще­ства чем-то вроде начальства. Может быть, то же прои­зойдет и с другими? Он, Петр Поносов, помощник учи­теля при горнозаводском классе, станет, пусть ненадол-

го, высшей чермозской властью. И тогда тяга к повино­вению, о которой он сейчас подумать не мог без тоски сослужит ему последнюю службу. Дух рабства восста­нет против самого себя и навек будет уничтожен.

Припомнилась сегодняшняя угроза Клопова. Впрочем ее не стоило принимать чересчур всерьез — по распоря­жению господ владельцев лиц служительского сословия в солдаты не отдавали. Но член вотчинного правления обладал достаточной властью, чтобы и без того сделать жизнь Петра непереносимой.

Тем более нужно было торопиться.

Когда через полчаса в горнозаводской класс явился Семен Мичурин, он застал Петра за работой. Председа­тель общества сидел у стола, склонившись над листом бумаги. А с листа щерила аккуратное дуло небольшая пушчонка на разлапом, бесколесном лафете.

— Что ж лафет-то без колес? — полюбопытствовал Семен, извлекая из-под шинели бутыль наливки и кусок рыбного пирога.

Мать Семена, памятуя о сиротстве Петра, не упуска­ла случая послать ему к празднику гостинец.

— Да это малая пушчонка, — объяснил Петр. — Ее на телегу поставим в случае нужды. А большие пушки на колесных лафетах поделаем!

— Ты никак подняться решил? — Семен медленно» опустился на лавку.

— Решил, — спокойно ответил Петр.

— И когда же?

— Вскоре, думаю.

— Да кто же пойдет-то с нами? — Семен поставил наконец на стол бутыль, положил рядом пирог. — Один Федор разве. Лешка и тот не пойдет. А о Мишеньке что и говорить!

— Есть у меня на фабриках верные люди... Ты про» Метелкина слыхал когда?

— Нет, — удивился Семен. — Не слыхал.

— Ну так скоро услышишь!

В эту минуту скрипнули ступени лестницы, и в ком­нату горнозаводского класса ворвалась Анна, вся крас­ная, запыхавшаяся, в сбитом на затылок платке. Петр* испугался, подумав, что Клопов мог выместить на ней всю злобу за утренний их разговор. Но Анна, лишь глазами улыбнувшись ему, поворотилась к Семену:

— Ты здесь? Прятаться тебе надо!

— Чего кричишь? — меланхолически спросил Се­мен.— Не глухие. Зачем прятаться?

— Лобов тебя ищет, вот что!

— Лобов? — Семен машинально отломил кусок пи­рога, положил его в рот и начал жевать.

— Я с утра в конторе прибиралась, — успокаиваясь,, заговорила Анна, — перед праздником. Так он туда при­бежал в полном параде. Кричит, будто сочинителя сы­скал... Стихи ты, что ли, какие-то про него писал.

— Как сыскал-то? — спросил Петр.

— Почерка вроде сличал, — объяснила Анна. — Он: сейчас Козьмича уламывает, чтоб дозволил ему на рож­дество штрафование вицами произвести.

— А Козьмич что?

— Уговаривает праздника не омрачать. Но не угово­рит, пожалуй. По всему видать.

Семен сидел бледный, и движения его челюстей ста­ли такими медленными, будто он жевал не пирог, а ку­сок смолы, с натугой вытаскивая из него увязающие зубы. И Петру стало стыдно за то облегчение, которое он все же испытал, когда узнал, что тревога Анны вы­звана иными, нежели вчера, причинами.

— Ламони, — тихо произнес он, словно прислушива­ясь к звучанию этого странного для чермозских лесов, имени.

— Что Ламони? — встрепенулся Семен.

В том, как произнес Петр фамилию заводского ме­дика, он уловил нечто обнадеживающее.

— Он тебя укроет покуда...

Федор Абрамыч внимательно выслушал Петра и по­требовал показать стихи. Стихи были прочитаны им с одобрительными полусмешками-полупопыхиваниями тру­бочки, на конце которой по-прежнему лежала гологрудая сирена.

Через четверть часа на глазах у изумленный прохо­жих Петр приволок в госпиталь бессильно обвисшего на его руках Семена. А еще через четверть часа мать Семена была извещена о том, что сын ее, упав с лест­ницы, сломал себе ногу и находится в госпитале. Когда она примчалась туда, Семен в одной рубахе лежал уже на койке с забранной в лубки ногой, и бирка в изго­ловье извещала о дате помещения его на это место.

Лобов и двое младших полицейских служителей, со­провождавших его в этой экспедиции, были застигнуты

молвой о несчастном случае на пути к дому Мичуриных. Они не замедлили явиться к Федору Абрамычу. Но тот встретил их таким ледяным молчанием и такими густы­ми клубами табачного дыма, что служители порядка вскоре вынуждены были ретироваться. Ламони не до­зволил им даже пройти к койке больного. Уходя, Лобов нарочито прогремел ножнами по всем косякам, изрыгая громкие проклятья по адресу самого Ламони и лекар­ской науки, им представляемой...

Вечером, сидя на койке Семена, Петр развернул пе­ред ним на одеяле сложенный вчетверо лист бумаги. Бумага была грубая, и крестовина сгиба, раздваиваясь кое-где, неровно обтекала отдельные зерна. Вдоль вер­тикальной линии сгиба шла другая, еще более неровная. Она была прорисована жирно и оплетала первую, как вьюн оплетает столп кладбищенского креста.

Жирная линия изображала Каму.

(Петр осторожно провел по ней пальцем снизу вверх, от Чермоза к Волге. На сделанном по старинке черте­же север был положен внизу, а юг — у верхнего об­реза.

— Уходить тебе надо, —сказал Петр. — Тут одними вицами дело не обойдется. Покалечит он тебя...

Семен приподнялся на локте и взглянул на листок.

Вдоль Камы надписаны были названия городов и сел. Возле некоторых лежали черные крестики, обозна­чающие воинские команды. Много лет уходили по таким чертежам в бега заводские крепостные люди. Уходили от Строгановых, от Всеволожских. Уходили и от Лаза­ревых.

Справа написано было, как ехать.

До Перми предписывалось нигде не останавливаться, плыть бережно, а под Петропавловским собором, у Ниж­него рынка, пристать и прикупить запасов, какие по­требны. Далее следовало держаться левого берега — в тридцати верстах ниже перевозчики и караул у Казен­ного тракта на правом берегу стоят. Осу надо было ми­новать посередине реки. Там на одном берегу воинская команда, а на другом — село большое. От Осы до Сара­пула, говорилось, плыть с осторожностью, припасов по деревням не покупать и держать в лодке маленький яко­рек либо камень. От Сарапула же только ночью и мож­но было двигаться. Ну, а на Волге уже на любую рас­шиву свободно подняться. На Волге купцам всякие люди

нужны, в особенности грамотные и знающие счет. На Волге воля.