В избе было тепло, пахло травами, которыми отпаи­вали мать полазненские старухи. Сама мать в пестрой паневе хлопотала у печи — сегодня ей было лучше, что- то булькало в чугунках, и кошка уютно потягивалась у порога.

— Славно иноцем во пустынех! — провозгласил Лешка.

Федор сбросил тулуп, поцеловал мать в щеку.

— Ты бы ему, Лексей, невесту какую подыскал,— мать повернулась к Лешке. — А то он у меня девок бо­ится. Не в отца пошел.

— Какие здесь невесты, — сказал Лешка. — Вы бы его в Чермоз пускали. Вот там невесты! И огурцы со­лить учены, и «Сизого голубочка» петь...

— Пущу, пущу. Мне получше стает... На рождество и пущу.

На столе дымилась в деревянных чашках похлебка из осердья. Горой громоздился тонкими ломтями наре­занный хлеб. А на вершине этой горы, как облачко, висел белый платочек. И три стаканчика зеленого стекла тес­нились возле графина со стрельчатой пробкой, налитого, будто лунным светом, белосмородиновой крепкой налив­кой.

Через час Федор, сытый и разнеженный, сидел на ле­жанке. Рядом с обычной своей непринужденностью развалился Лешка.

— Отшельничаешь ты здесь, брат Федор, — говорил он. — Мечтаешь, верно. О чем же ты мечтаешь, позволь спросить? О любви чермозских красавиц? Или, может, о будущей прекрасной жизни? Завидую я, право слово, твоему уединению!

— Живу, — пожал плечами Федор. — Дел в заводе много... А что это за ланкастерская такая школа?

Лешка коротко объяснил ему модную ланкастерскую методу. Суть ее заключалась в том, что сильнейшие уче­ники под руководством учителя обучают слабейших. Ме­тода эта применялась в училищах для бедных, где мало было учителей и обучали отроков разного возраста.

— Господам на учителей тратиться неохота, — за­ключил Лешка. — Вот и вся метода. Да и где их добыть, учителей-то? Если меня, к примеру, брать...

— Слушай, — перебил его Федор. — Помнишь, Поно­сов мне тайный язык для общества поручил составить?

— Помню, — насторожился Лешка.

— В Чермозе мне все недосуг было. А тут я поду­мал — чего нам мудрить? Возьмем литорею сложную, и дело с концом. Если с умом писать, так и ее не разберет никто.

— Что за литорея?

— Ну вместо букв цифры. Понимаешь? Вот берем имя мое — Федор. И вместо букв ставим числа славян­ские, которые этими буквами обозначаются. Выходит так: девять, пять, четыре, семьдесят, сто.

— Просто очень, — усомнился Лешка.

— Да ты погоди. Это я тебе простую литорею сказал. А мы сложную возьмем. Гляди-ка! — Федор подошел к столу, пером написал на листе бумаги свое имя и при­писал над каждой буквой обозначаемое ею по-славянски число. — А теперь мы к тем числам, что меньше десятка, прибавим, положим, по три единицы. К тем, что больше десятка, и к десятку — по два десятка. От сотни же — по сотне прибавим. Смотри теперь, — он провел узкие, словно летящие цифры. — Теперь мы как имя мое на­пишем? Девять и три — двенадцать. Пять и три — во­семь... И так дальше! Понял? А которых букв в славян­ской цифири нет, для них особые обозначения ввести можно.

Лешка молчал, ошеломленный привалившим вдруг счастьем. Козыри сами шли в руки, и теперь нужно бы­ло не зевать. Ланкастерская школа была придумана для отвода глаз. Единственная цель поездки заключалась в намерении раскрыть Федору положение дел и привлечь его к розыскам манифеста. Лешка приготовил уже са­мые мрачные краски, чтобы расписать Федору его бу­дущность в случае отказа.

Но теперь все можно было устроить проще и надеж­нее.

— Это .ж чудесно, Феденька! — сказал Лешка. — И царь Соломон не разберет. Куда там Лобову!

— Нет, ты сам попробуй, — горячился Федор, и от волнения заметнее делалась басурманская желтизна его щек.— Вот слово «рука», положим.

— Рука? — переспросил Лешка, выстраивая в па­мяти полузабытый ряд славянских цифр. — Рука, гово­ришь. Первая буква «рцы», значит. Или сотня... Так, прибавим сотню...

— Двести, пятьсот, сорок, четыре, — докончил Федор, довольно засмеялся и бросил перо.

— Хорошо, — вновь усаживаясь на лежанку, спросил Лешка, — а что мы литореей этой писать будем?

— Как 4jo? — растерялся Федор. — Все. Все, что хо­чешь.

— Ну, а в первую голову?

— Не знаю, пожалуй. У Петра спросим.

— А я знаю, — сказал Лешка. — Бумагу надо твоей литореей переписать. Не дай бог, попадет она кому в руки!

— Точно, — обрадовался Федор. — И кольца я новые отолью. Литореей на них весь девиз написать можно будет.

— Конечно, — одобрил Лешка.

— Послушай, — резко, всем телом повернулся к не­му Федор. — Скажи по правде, неужто ты из-за того лишь двое суток здесь просидел, чтобы милого своего Ф. видеть?

Не отвечая, Лешка подошел к столу и налил бело­смородиновую в два стаканчика зеленого стекла. Лун­ный свет позеленел в них, будто облачко набежало.

— Выпьем, — он протянул стаканчик Федору.

Тот взял его и сразу поднял вверх:

— Вольность и верность!

Внезапно Лешка опустил руку со стаканчиком:

— Ты мне обещайся сначала, что я тебя попрошу!

— А что? — спросил Федор, у самых губ уже ощу­щая горячее золото наливки.

— Нет, ты обещайся. Ты теперь виноват, раз в друж­бе моей усомнился. Вот и обещайся!

— Обещаюсь, — Федор и в самом деле почувствовал себя виноватым.

— Ты когда в Чермоз на рождество приедешь, возь­ми у Петра бумагу и перепиши литореей. А старую мы сожжем. Вместе!

Лешка уже решил, что до праздника он побудет у знакомого уставщика на Екатерининском заводе.

— И только-то? — удивился Федор. — Ну и затейник ты!

Он толчком выбросил вперед и вверх руку со стакан­чиком. Над листом, исписанным цифрами литореи, его стаканчик встретился со стаканчиком Лешки. Оба они крепко сжимали их в пальцах, и звон от удара полу­чился глухой, будто шпаги столкнулись в воздухе у са­мых рукоятей.

XXXI

Ночью Клопов спал плохо, часто вставал и подходил к окну. Под окном чудились ему осторожные шаги и скрипение снега. От этого вспоминались разошедшиеся по заводу толки о ссыльных поляках. Они, будто, взбун­товались в Сибири и, совокупившись с инородцами, не­сметною силой идут теперь на Урал, дабы с корнем истребить православную веру.

Толки были пустые, но и они могли побудить заго­ворщиков к непредвиденным действиям. После того как он увидел знак общества на пальце конторской поломой­ки, ему уже все казалось возможным. Число заговорщи­ков могло быть сколь угодно велико и явно не ограничи­валось указанными Лешкой лицами.

Да и Егор Якинцев тоже где-то неподалеку скры­вался.

О многом Клопов размышлял в эту ночь, стоя у ок­на или ворочаясь в сбитых простынях. Чермоз, лазарев­ский вертоград и цветник рифейский, оборачивался ныне погибельным сосудом, мерзости запустением. Чтобы не думать об этом, он звал к себе сон. Но сна не было, а приходил страх. Все были против него. Единственная же опора его и упование, господа владельцы, были далеко и ничего не знали. Прежнее свое письмо Клопов так и оставил в столе у управляющего — пусть думает, что удалась пакостная его затея. А сам тут же, не сходя с места, написал новое и отправил до Перми с верным приказчиком. В новом письме он упомянул о задержа­нии прежнего. В конце концов затея управляющего мог­ла обернуться к его же, Клопова, пользе. Через какое-то время Христофор Екимович получит первое письмо и убедится в ненадежности нынешнего своего управляю­щего.

Клопова тревожило другое. Он вспоминал сегодняш­ний случай в конторе, терзаясь мыслью о том, что, мо­жет быть, в эту минуту уже собрались где-то заговор­щики и держат великий совет. Они вполне могли решить избавиться от него, не ведая всей правды и лишь в нем полагая корень зла. Клопов понимал теперь, что, ринув­шись преследовать Анну Ключареву, он поступил опро­метчиво. Петр был неглуп и должен был сопоставить сегодняшнее происшествие с разбитым стеклом шкафа. И черт его дернул разыгрывать этот спектакль! Рассказать Ивану Козьмичу о своем промахе Клопов не мог. Лешки в Чермозе не было. Он был один, и была ночь и скрипение снега, будто крались уже к его воротам не­видимые соглядатаи.

Он вышел на двор, проверил засовы и вдруг понял, как ему следует поступать.

Утром, едва рассвело, Клопов отправился домой к старшему полицейскому служителю. Жена Лобова про­вела его в горницу. Там, на железной кровати, в куче дорогого тряпья алела ксандрейковая рубаха и торчали снятые до половины сапоги, издевательски удлиняя ко­роткие ноги Василия Лобова.

Клопов присел к столу и стал ждать. Будить Лобова он остерегался. По опыту знал, что разговаривать с ним после этого не будет никакой возможности. Нужно было ждать, пока Морфей сам выпустит полицейского служи* теля из железных своих объятий.

Наконец Лобов медленно сел на кровати. Он возвы­шался над грудой платков и бабьих телогреев в красной своей ксандрейке, как перемазанный кровью зырянский идол. Вчера, видно, был он сильно пьян, и жене не уда­лось его раздеть. Лобов свирепо пропахал пальцами бо­розду в слипшихся ресницах и повелительно простер ру­ку в сторону божницы.

На этот жест уже спешила к нему жена с ковшиком рассола.

Лобов выпил рассол, поскрежетывая зубами о край ковша, и затем лишь обратил внимание на члена вот­чинного правления.

— А! — просипел он. — Лексей Егорыч! Выпить хо­чешь?

Клопов покачал головой:

— По делу я. По важному делу!

— Ну? — недовольно спросил Лобов.

Он, как видно, не совсем понимал, какие еще могут быть дела за день до рождества, когда младенец Иисус в чреве матушки своей уже сложил наизготовку ладоши над головой, как складывают их ныряющие в воду пловцы.

Почему-то рождение человеческое полицейский слу­житель представлял себе именно так. Возможно, причи­ной тому были слова о море житейском.

— Ты сочинителя-то не отыскал тогда? — спросил Клопов, зная, что автор стихов остался неизвестен.

— Ну! — уже с другой интонацией произнес Лобов, и в его мутных глазах мелькнул огонек интереса.

— Так я могу назвать. Мичурин это!

— Из горнозаводского класса? — Лобов разом под­тянулся и глазами стал нашаривать свой мундир.

Клопов кивнул.

Расчет его был прост, но коварством своим мог сде­лать честь самому Игнацию Лойоле, небезызвестному основателю ордена сердца Иисусова. В случае, когда бы заговорщики начали подозревать о своем разоблачении, этот шаг Клопова неминуемо должен был сбить их с толку и успокоить.

По его мнению, они стали бы рассуждать таким об­разом.

Если начальству известно о существовании обще­ства, а члены его остаются на свободе, то, значит, при­нимаются меры к их изобличению. Если таковые меры принимаются, то происходить это должно в глубокой тайне. Если же внезапно префект общества схвачен и безо всякого дознания попросту высечен за сочиненные им стихи, не выдает ли это, что ничего начальству про общество не известно?

Лобов, конечно, никакого дознания устраивать не станет, а Мичурин всю вину возьмет на себя.

Полагаясь на свое знание натуры человеческой, Кло­пов считал, что наказание Мичурина не только не встре­вожит, но и успокоит заговорщиков. Если же Поносов успел уже сопоставить разбитое стекло шкафа со вче­рашним происшествием, наказание Мичурина убедит его в безосновательности такого сопоставления.

— Ты не говори только никому, что от меня все уз­нал, — на прощание предупредил полицейского служите­ля Клопов. — Скажи, что почерка сличал. Ну?

— Ну, — буркнул Лобов, спешно облачаясь в мун­дир.

Ход следствия явно его не волновал. Клопову же важно было сохранить в тайне свою роль разоблачителя. Поносов в случае чего вполне мог размотать нить его рассуждений.

Было продумано все.

Все было логично и точно, и каждая мелочь принята была в расчет.

Но замысел Клопова разил пустоту, встречая на пути лишь призраки его собственных подозрений.

XXXII

В это время Петр быстро шел по улице, направляясь к дому Клопова.

Вначале он едва не бежал, но по мере приближения к цели все замедлял и замедлял шаги, пытаясь проду­мать предстоящий разговор. Нужные слова не приходи­ли. Он не мог придумать даже начальной фразы. И, ко­гда оставалось пройти всего квартал, Петр решил бро­сить бесплодное это занятие в надежде, что верные слова явятся сами собой, едва придет нужда.

Накануне он сперва просто не поверил Анне. Так не вязалось рассказанное ею со всем обликом члена вот­чинного правления. Вот будь на его месте, скажем, Ло­бов, рассказ Анны не вызвал бы у Петра никаких сомне­ний. Правда, она и раньше упоминала о разговорах, которые заводил с ней Клопов. Но Петр не придавал этому значения. Он хорошо знал любезный сердцу Кло­пова дух общения с чермозской молодежью, кумиром которой тот себя мнил.

Но как только глаза Анны округлились и налились слезами, он сразу понял нешуточность всего дела.

Прислонившись к воротам, Анна вытирала веки ки­стями платка, и выражение обиды на ее лице постепенно сменялось выражением любопытства. Ей было страшно, но и до ужаса любопытно, что теперь станет делать Петр, что предпримет...

А он молчал, растерявшись.

Потом у него мелькнула мысль про общество, про- четвертый параграф его правил, где говорилось о соби­рании всевозможных тайн. Клопов, несомненно, хотел бы скрыть порочащее его происшествие, и обладание этой тайной могло пригодиться ревнителям вольности. Петр подумал об этом как-то отстраненно, словно речь шла не об Анне, а о чужой для него женщине. И тут же такое накатило бешенство, что Анна испуганно кос­нулась ладонью его щеки: «Петенька, ну не надо... Он же не догнал меня!»

Несмотря на ранний час, Клопова дома не было. Об этом Петру сообщила встреченная им в воротах клопов- ская кухарка. Она вытолкала его обратно на улицу сво­ей богатырской грудью и двинулась в сторону церкви, где на площади уже гремели над лавками поднимаемые ставни.

Петр хотел было направиться в контору, как вдруг заметил в конце квартала знакомую сухопарую фигуру.

Он быстро укрылся за вереей соседних ворот и подо­ждал, пока рядом хлопнет калитка. Затем выждал еще с минуту перед оградой Клопова и, осторожно повернув кольцо на калитке, шагнул во двор. Пройдя по нерас­чищенному снегу, поднялся на крыльцо, потянул на се­бя дверь и очутился в темных, пахнущих соленьями сен­цах. Дверь в комнаты была полуоткрыта. Он заглянул туда и никого не увидел — в комнатах было пусто. В глаза ему бросилась смятая постель и лежавшая на стуле книга под названием «История армянского дво­рянства».