Петр промолчал, но шапки не снял.

Обычно Клопов бился до последнего и, если угово­ры не помогали, сам сшибал шапку с головы наглеца. Он требовал почтения не к себе, а ко всему лазаревско-

му и вообще российскому начальству в собственном ли­це. Но сегодня он был на редкость снисходителен.

— Я перед тобой повиниться хочу, — сказал Кло­пов. — Шкаф у вас в классе вчера разбил.

— Вы? — уставился на него Петр.

— Я, — подтвердил Клопов и испугался, как бы уп­равляющий не перепутал чего, велев сказать это Петру и даже разыграть накануне целый спектакль. — Я вчера в училище имущество по описям проверял. Ну и заце­пил невзначай локотком. Двадцать лет за столом сижу, локотки-то чугунные... Казнить будешь али миловать?

— За шкаф с вас штоф, — натужно пошутил Петр.

Он тут же вернулся в училище, нашел Барклаича и спросил, не был ли вчера здесь Клопов.

— Были, — сказал Барклаич.

— А зачем приходил?

— Описи, что ль, проверял. Я не видел. Ключи дал и пустил. Идите, говорю, ваше благородие...

— Какое он тебе благородие! — возмутился Петр.— Ты не гляди, что он нос дерет. Думаешь, первый среди рабов господину равен? Да он больше всех раб и есть!

— Оно конечно, — равнодушно согласился Барклаич.

А Петр прислонился к косяку, чувствуя, как блажен­но отлегает у него от сердца.

XXVII

Секретарь тайного общества Федор Наугольных вот уже второй месяц жил в Полазне при больной матери. 21 декабря он выехал по служебной надобности в Хох­ловский завод. А под вечер следующего дня нарочный привез ему туда письмо, скрепленное черновосковой пе­чатью с кораблем и надписью «Поспешай»:

«Любезный брат, друг и все тут!

Вот я и в Полазне, да не где-нибудь, а в твоем доме. Слушай, пишу — черк, черк, да и только! Пишу же по­тому, что сверх ожиданий милого моего Ф. дома не за­стал. Думаю, хочешь знать причину моего приезда. Из­воль. Козьмичу вздумалось послать меня в Пермь, смот­реть тамошнюю ланкастерскую школу. В бытность свою в Перми он наведался туда и нашел, как говорит, много хорошего, чего бы и нам перенять не грех. А я и рад! Знаешь, поди, что давно хотелось мне повидаться с перм-

сними друзьями и девицами тож. Но, ах, ужасно, и паки реку — ужасно, что нет тебя здесь. Слушай, приезжай, пожалуйста! Я слышал, что ты выехал, только сегодня. Так очень сможешь обмануть того, кто спросит о твоем возвращении, сказав, будто забыл что-нибудь. Приезжай уж! Я же с риском опоздать буду ожидать тебя под гостеприимным кровом матушки твоей.

Алексей Ширкалин, Полазна, твой дом,

9-ть и три четверти часа пополудни

21-го декабря 1836-го».

XXVIII

Утром, направляясь в училище, где они с Черновым должны были составить опись коллекции минералов и штуфов для отсылки в Петербург, Петр еще издали при­метил двигавшуюся к конторе странную процессию. Впе­реди при полном параде вышагивал Лобов, раскачивая в такт шагам прижатую к плечу обнаженную саблю. Лезвие ее так ерзало по сукну мундира, что, казалось, вот-вот прорежет его насквозь. Следом двое младших полицейских служителей вели мужика в не по росту кургузом овчинном полушубке. Лица его Петр не. раз­глядел, а когда разглядел, почувствовал, как мертвенно захолонуло сердце.

— Да ведь Егор Якинцев никак! — ахнули стоявшие у конторы копиисты.

— Как он тут взялся?

— Слыхивалось, в Малороссии служит...

— Куда ведете его, ребята?

— В чулане запрем пока, — важно разъяснял Ло­бов. — Красного петуха хотел Ивану Козьмичу подпу­стить. В конюшню залез ночью, да кучера его скрутили... В бегах, вишь! Не хотит царю и отечеству послужить, падла!

Егор вскинул голову, увидел Петра и вдруг, кривля­ясь, пропел тонко и дурашливо:

Нынче, братцы, остается

Нам зеленый сад пройтить,

Батальон стоит в порядке, Барабанщики по концам...

И-их!

После Петр даже припомнить не мог, как оказался у

Ключаревых, что говорил, выпрашивая у Анны ключ от конторы. День выпал из памяти, растворился в ожида­нии. Лишь разговор с Иваном Ширинкиным ясно запом­нился. Уговорились, что тот за два штофа вина сторгует у сторожа его лисий малахай — слаб был конторский цербер на выпивку. Малахай этот уже лоснился от вет­хости, и Ширинкину ни на что бы не сгодился. На сторожа в случае такой сделки можно было не опа­саться.

К конторе Петр пришел один, ночью. На ощупь, кус­ком загнутой проволоки отогнул висевший на двери чу­лана простой амбарный замок. Когда дверь открылась* Егор уже стоял на пороге, громко дышал. Он протянул вперед, в темноту, растопыренные пальцы, ухватил Пет­ра за шинель и притянул к себе:

— Кто?

— Тихо, — сказал Петр. — Я это... Не признаешь?

— Признал... Молоток есть? Давай сюда, я сам...

Петр протянул обернутый тряпицей молоток. Но да­же с тряпицей удары прозвучали в пустом здании гулка и страшно. Цепь, приклепанная одним концом к вбитому в бревно кольцу, брякнула об пол.

Через несколько кварталов Петр проговорил, зады­хаясь:

— Увидят нас вместе... Дальше не пойду!

Егор положил руку ему на плечо у самой шеи, нада­вил мягко:

— Ну спасибо, парень. Не ждал...

Вдали, за последними избами, улица переходила в дорогу. Она тянулась на юг, к Перми. А из Перми шли уже две дороги. Одна вела на запад, к Москве и Петер­бургу, другая — в Сибирь, к Алтайским горам и еще дальше, к несуществующему Беловодскому царству, стране мужицкой вечной надежды, земле обетованной.

XXIX

23 декабря Алексей Егорыч Клопов допоздна заси­делся в конторе, проверяя счета. Впрочем, с тех пор, как Анна Ключарева стала мыть вечерами полы в конторе, он часто засиживался там допоздна. Ему нравилось смотреть, как, изгибаясь в стане, несет она тяжелое вед­ро. Нравилось слышать в коридоре ее шаги, скрип две-

рей, отворяемых ее руками, и деревянный скрежет дви­гаемых лавок. Нравилось находиться с нею рядом и нет- нет да подумать о том, как просто мог бы он ее осчаст­ливить, введя хозяйкой в свой дом.

Нет, он отнюдь не собирался вступать с нею в брак. Он мог сделать блестящую по чермозским понятиям партию. Но сама возможность этого приятно щекотала воображение. И иногда в вечерней тишине вставала пе­ред ним картина: ее потупленный взор, рдеющие лани­ты и пальчики, перебирающие платок на груди. Чаще всего виделись ему эти пальчики. Иногда они перебира­ли кисти платка или связку ключей. Иногда считали простыни. А иногда втирали постное масло в слабеющие корни его волос, отчего сладко кружило голову.

При его положении все это было недопустимо. Но картина вставала, делаясь уже настолько привычной, что ее можно было окаймить рамой и повесить рядом с лито­графиями лазаревских предков.

В чертоге его души, конечно.

Порой, если поблизости никого не было, Клопов вел с Анной беседы и загадывал загадки. А когда она мыла пол в его комнате, старался не наследить и даже помо­гал передвигать лавку. Все эти знаки внимания Анну не то чтобы пугали, но как-то настораживали. Если Клопов был в конторе, она старалась его комнату мыть послед­ней, надеясь уже не застать его там.

В этот вечер она поступила точно так же. Анна при­бирала кабинет управляющего, когда четкий, с оттяж­кой, счетный стук, доносившийся из комнаты Клопова, внезапно оборвался.

— Аннушка! — он появился на пороге. — Или ты за­была меня? Нет и нет.

Анна неприветливо молчала.

— Хоть бы отдохнула, — предложил Клопов.

— Целый день отдыхала, — сказала Анна, досадуя и не решаясь наклониться под его томно сощуренным оком.

— Ну уж! Ну уж! — воскликнул Клопов, давая по­нять, что ни в грош не ставит это заверение, сделанное из одной девичьей скромности. — А я тут тебе загадоч­ку припас. Ну-ка!

Анна насупилась.

— Ну-ка, — повторил Клопов, даже мысли не допус­кая, что беседы эти могут докучать Анне. — Вот она,

загадочна. Замок водян, ключ деревян, заяц убеже, а пловец потопе... Нуте-ка!

— Это божественное что-нибудь, — угрюмо прогово­рила Анна, по опыту зная, какого рода загадки любит Клопов.

Он полагал, что такими загадками воспитывается в молодых умах изящество и благочестивость мысли.

— И верно, — обрадовался Клопов. — Моисей уда­рил жезлом, и море расступилось. А фараон потонул. Вот и выходит — ключ деревян.- Жезл-то из дерева!

— А Моисей, что ли, заяц? — не без ехидства спроси­ла Анна.

— Ой, — улыбаясь, погрозил ей пальцем Клопов. — Ой, головка! Я лишь звуками обозначаю: заяц. А алле­гория — спасающийся бегством. Аллегорию понимать на­до! — И начал объяснять Анне, что такое аллегория.

Беседы эти наводили на Анну неизбывную тоску. Она воинственно приподняла тряпку, намереваясь погрузить ее в воду, и сделала шаг по направлению к ведру. Ведро находилось около двери, как раз там, где остановился Клопов. Взгляд его брезгливо коснулся этой тряпки, за- тем*поднялся к руке Анны и вдруг замер, будто ему открылось нечто в высшей степени необыкновенное. И действительно, Клопов увидел такое, что мгновенно забыл и про Моисея, и про аллегорию, и про изящество мысли.

На правой руке Анны он увидел знакомое медное ко­лечко.

Между тем колечко вместе с пальцем, рукой Анны и тряпкой вновь погрузилось в воду. А когда оно, тонко посверкивая, вынырнуло на свет божий, страшная мысль пришла Клопову. Он подумал, что Лешка многое утаил от него — по незнанию или по злому умыслу, — и пре­ступное общество имеет в своем составе несравненно бо­лее членов, чем это было доложено. Его невидимые сети протянулись так далеко, что даже под крышей конторы, сердца Чермоза, плетутся злокозненные тенета... Ведь кто-то же помог бежать Егору Якинцеву!

Он посмотрел на Анну. И странно, отсверк колечка будто в ином свете обрисовал ее лицо и фигуру. Клопов увидел то, чего раньше не замечал. Увидел чересчур широкие крылья ее носа, покрасневшую кожу на кистях, угадывающиеся под складками подола слишком, пожа­луй, толстые ноги. И картина, висевшая в чертоге его

души, не потускнела даже, а вдруг сорвалась и с грохо­том исчезла в темных глубинах памяти. И он будто очнулся от этого грохота.

— А ну, что это у тебя такое, милочка? — скрипучим от волнения голосом спросил Клопов.

Он шагнул к Анне и резко ухватил ее за запястье.

Но Анна по-своему истолковала этот порыв. Она уви­дела вспыхнувшие глаза Клопова, его растопыренные пальцы, жадно потянувшиеся к ее руке, и ей показа­лось, что он сейчас набросится на нее, повалит на лавку. И ни одна живая душа не придет ей на помощь. Она выдернула руку, отскочила в угол. Рука была мокрая, скользкая, и Клопов не сумел ее удержать.

— Помогите! — крикнула она.

Эхо прокатилось по коридору, замерло перед входной дверью. Контора была пуста.

— Иди сюда! — приказал Клопов.

И, не надеясь, что приказание его будет исполнено, сам двинулся к замершей в углу Анне.

Она угрожающе приподняла тряпку. Но приподняла чуть-чуть, так что другой конец волочился по полу.

— Да как смеешь! — прорычал Клопов и, выбросив вперед ногу, придавил сапогом этот волочившийся по по­лу конец. Тряпка, вырвавшись из руки Анны, бесшумно осела на носок его сапога.

Анна почувствовала себя обезоруженной.

Путь к двери был уже отрезан. Тогда она стремглав проскочила мимо Клопова и укрылась за огромным сто­лом Ивана Козьмича.

Стол управляющего стоял так, что оба его конца не касались стен. Но с одной стороны проход оставался широкий, в полкабинета, а с другой — в несколько верш­ков. Однако Анна могла протиснуться здесь и успеть до­бежать до двери, если бы Клопов вздумал атаковать ее со стороны широкого прохода.

Тогда он вдруг навалился на стол и нечеловеческим усилием, от которого свело мышцы на шее, вплотную придвинул его к стене. Теперь Анна оказалась в ло­вушке.

Клопов, всегда осторожный, как старый хорь, забыл обо всем. Он и думать не думал, что его опрометчивый поступок может навлечь заговорщиков на вполне обос­нованные подозрения. Он рвался к колечку, к тонкой по­лоске, обтекавшей палец Анны, горя нетерпением уви-

деть на нем знакомые буквы и окончательно убедиться в верности своих предположений.

Он чувствовал себя обманутым в лучших чувствах. Хотя мысль о браке лишь слегка тревожила его вообра­жение, ни на минуту не угрожая стать реальностью, ему казалось теперь, что он жил этой мыслью.

В последнем порыве он рванулся к Анне, но, спо­ткнувшись о тряпку, все еще оплетавшую его сапог, за­скользил по мокрому полу, потерял равновесие. Чтобы не упасть, он пробалансировал в воздухе руками наподо­бие татарской плясуньи и, не найдя ничего лучшего, ухватился за массивную, в форме бычьей головы, ручку выдвижного ящика стола. Сегодня Иван Козьмич забыл, по всей видимости, его запереть. Ящик легко выкатился почти до половины. Однако Клопов все же устоял на но­гах. Понимая, что Анне от него уже не уйти, он хотел было спокойно задвинуть ящик обратно. Но в эту минуту второй раз за сегодняшний вечер взор его остекленел и остановился.

Воспользовавшись его растерянностью, Анна метну­лась мимо. Через мгновение в конце коридора хлопнула дверь. А Клопов так и остался стоять в прежней позе перед открытым ящиком.

В ящике поверх других бумаг покоилось его же пись­мо, отправленное с лишним три недели назад в Петер­бург, Христофору Екимовичу Лазареву.

XXX

Крытый возок с колеблющейся на ветру полостью петлял между сугробов над занесенной снегом Камой, приближаясь к Полазне. Федор был спокоен. Он успел закончить все дела, и для возвращения ему не пришлось прибегнуть к хитроумному совету Лешки. Покачиваясь в возке, Федор лениво размышлял о том, что же все-таки заставило Лешку на целых два дня задержаться с по­ездкой в Пермь. Неужели простое желание с ним пови­даться?

Лешка выскочил на двор в одной рубахе, обнял и расцеловал Федора. И Федор, ощутив где-то между ухом и углом рта теплые губы друга, подумал, что ничего странного в письме Лешки вовсе нет. В конце концов, они не видались больше месяца. Подумаешь, задержится на двое суток!