Покусывая подушечки пальцев, Лешка попросил не­дели две сроку для успокоения подозрений Поносова.

— Отчего ж ключ не подошел? — спросил Иван Козьмич.

— Что-то он, видно, в замке перестроил, — предпо­ложил Лешка. — Опасается, поди.

— Выходит, там бумага ваша, в шкафу, — сказал Иван Козьмич. — Взломать его и дело с концом!

— А если нет? — спросил Лешка. — Тогда уж не по­лучить ее.

Клопов посмотрел на управляющего — не решит ли тот, встревожившись неудачей, немедля сообщить обо всем в губернию?

Но Иван Козьмич был спокоен. Письмо Клопова в Петербург с жалобой на то, что управляющий не блюдет интересы господ владельцев, было им перехвачено. Те­перь до более определенных времен оно покоилось в ящике того стола, на крышку которого член вотчинного правления опирался своим острым локтем. В случае же недоумений по поводу затянувшейся доставки всегда можно было сослаться на снежные заносы и плохих ло­шадей на тракте.

И Иван Козьмич согласился на отсрочку.

При этом он подумал о том, что решительно противо­положные интересы их троих сходились в одном смыс­ле— всем им выгодно было держать происшедшее в со­вершеннейшей тайне. Ширкалину это было выгодно по вполне понятным причинам, как, впрочем, и Ромашову. Клопов боялся нежелательной для Лазаревых огласки. А сам Иван Козьмич опасался обвинения в укрыватель­стве злодеев. Все это означало, что на предложение Ширкалина можно согласиться со спокойной душой.

— Но смотри! —для порядку пригрозил он Лешке. — Если что случится, с тебя первого шкуру спущу. И в рек­руты сдам. Не погляжу, что учитель...

А о бумаге заговорщиков Иван Козьмич начал уже думать с некоторым почтением, будто она была чем-то вроде ордынского ярлыка или султанского фирмана на сохранение им, купцом третьей гильдии Иваном Козь­мичом Поздеевым», должности управляющего.

XXIV

После случая в горнозаводском классе Лешка ста­рался почаще бывать с Петром накоротке. Чтобы успо­коить подозрения, могущие возникнуть у председателя

общества, он намеренно заводил опасные беседы про де­кабрьский мятеж и стихи Рылеева или пересказывал разговоры, которые будто бы имел в Перми с паном Оржеховским. Лешка боялся, что Петр, заподозрив не­ладное, перепрячет бумагу в другое место.

Петр был с ним спокоен и ровен, но сдержан, однако. А Лешке для успеха нового замысла нужно было его доверие. Все же к середине месяца Петр начал беседо­вать с ним более доверительно. Тогда, пропустив даже для верности двухнедельный срок, Лешка сказал, что согласен поставить свою подпись под манифестом и пра­вилами общества.

План его был прост: договориться о встрече, а затем с помощью начальства перехватить Петра по дороге.

Но Петр на удочку эту не попался и на предложение Лешки отвечал уклончиво.

И Лешка понял, что совершил ошибку. После недав­него совета сжечь манифест такое внезапное желание поставить под ним свою подпись кому угодно покажется подозрительным. Желание это могло лишь усилить по­дозрения Петра, если они уже имелись.

Теперь действовать нужно было безотлагательно.

Чтобы облегчить Лешке исполнение намеченного, Клопов командировал Петра на Екатерининский завод, отстоявший от Чермоза на полторы версты. У Лешки на этот раз была целая связка конторских ключей. Но ни один из них так и не подошел.

Шкаф стоял непоколебимо, как крепость.

Мишенька убеждал Лешку повременить немного, обещая добыть у бабки особую траву именем «бель». Заговоренная, она плыла в реке против течения, а бу­дучи положена в замок, отмыкала его бесшумно и ак­куратно.

Но Лешка, находясь уже в истерическом состоянии, тут же высадил плечом одну створку. Осколки посыпа­лись внутрь шкафа. Его таинственные недра обнажи­лись в тусклом свете декабрьского дня. Лешка зарылся в них по плечи, а Мишенька, напрягшись, следил за стре­мительными движениями его рук.

Второго декабря он Лешке соврал. Никаких подо­зрительных маневров Петра возле шкафа подмечено им не было. Но соврал не просто так, а с определенными це­лями. Мишеньке стыдно было перед Петром. Стыдно не столько за само предательство, сколько за тот нелепейший ночной страх, когда он решил, что Петр собирается его убить. И ложью своей Мишенька, не решаясь ничего рассказать председателю общества, все же хотел помочь ему. Поэтому он и пустил погоню по ложному следу. С другой же стороны, Мишенька надеялся, что если бумага все же найдется — а в классе ее негде было боль­ше прятать кроме как в шкафу, — то это будет постав­лено ему в заслугу.

Но бумага так и не нашлась.

— Сбрехал, поди? —Лешка грозно взглянул на Ми­шеньку.

— Ей-бо, — обиженно сказал тот и перекрестился.— Ей-богу, видел!

Махнув рукой, Лешка оставил его наводить порядок в злополучном шкафу, чтобы казалось, будто стекло высадили случайно, а сам помчался в контору.

— Ну, гляди, — сказал Иван Козьмич. — До рождест­ва тебе последний срок! Старайся... А то плохо ста­раешься!

— До Нового года, — попросил Лешка.

Управляющий не удостоил его ответом.

— До Нового года бумага будет у вас, — сказал Лешка, делая нажим на последнем слове.

Тем самым он намекал, что намерен передать ее не Клопову, а именно самому Ивану Козьмичу.

Тот, однако, сделал вид, что намека Ширкалина не понял.

А Лешка ощутил вдруг, что веселый праздник рож­дества может стать последним днем его прежней жизни. Та неизвестность, которая вынудила его постучать ночью в окно Клопову, вновь надвигалась на него, делаясь все более грозной. Возможность ареста и следствия ясно обозначилась впереди, и стук счетных костяшек в сосед­ней комнате оборотился сухим треском полковых бара­банов.

Но, пожалуй, не меньше рекрутчины и Сибири стра­шила перспектива отстранения от учительской долж­ности, возвращения туда, откуда вышел.

Однако в нем уже прорастало семечко нового замыс­ла. Это семечко обильно питали его новые надежды и тревоги, ночные кошмары, вечерние тихие мечты — вся его жизнь.

— Можно, — выслушав Лешку, сказал Иван Козь­мич.— А насчет шкафа не тревожься, я устрою.

XXV

Когда Петр вернулся с Екатерининского завода, уже стемнело. Завернув домой проведать отца, он дошел до училища и поднялся в горнозаводской класс. Еще не за­жигая огня, понял: что-то произошло. Одна створка шка­фа мутно поблескивала, ловя пламя трубостава вдали, а другая зияла неровным провалом, уходившим, каза­лось, за стены училища, в ночь и темноту.

Он подошел ближе, и под ногой хрустнуло стекло.

Засветив лампу, Петр открыл шкаф, внимательно осмотрел полки. Похоже было, что в шкафу что-то искали, а затем как можно искуснее постарались это скрыть. Хо­тя все вещи лежали на прежних местах, в общем их рас­положении видны были почти неуловимые перемены.

Вновь припомнились странный разговор о театре, не­ловко заведенный Лешкой, растерянная физиономия Ми­шеньки, запертая дверь. Не манифест ли они искали тог­да? Вполне возможно. Значит, и сегодня здесь были они. Стекло явно высадили не случайно.

Нет, он и предположить не мог, что Лешка собира­ется представить манифест начальству. Подобная чудо­вищная мысль ему просто в голову не приходила. Един­ственное, в чем, казалось, можно было заподозрить Леш­ку, так это в стремлении сжечь манифест, уничтожить улики. Подозрение возникло еще тогда, а теперь Петр окончательно в нем утвердился. Вот только разделить его не с кем. Можно было, конечно, рассказать обо всем Семену, но не хотелось давать ему новую пищу для об­личений. Обождать нужно, проверить все. А Семен и так всех не принявших участия в затее со стихами почитал чуть ли не изменниками. Сам же Петр успех этой затеи считал сомнительным, поскольку стихи по заводу рас­пространиться не успели, но в тот же день доставлены были в контору. И вообще, не стоило составлять тайное общество исключительно для сочинения стихов о началь­стве. Но Семен придерживался другого мнения. Два дня назад он прочел Петру эпиграмму:

Как будто за разбой вчерашнего дни,

Фрол, Боярин твой тебя порол,

Но ништо, плут, тебе!

Ведь сек он не без дела:

Ты чашку чаю нес, а муха в чай влетела!

Эпиграмма эта была напечатана в старой книжке журнала, носившего диковинное название «Иртыш, впа-

дающий в Ипокрену», и живо напомнила Петру пиеску о помещике Мудрове и его благонравном садовнике.

«Надо бы эти стихи тоже по заводу распростра­нить,— предложил Семен. — Да и про Поздеева я тут набросал кое-что. Послушаешь?» — «После», — резко от­ветил Петр.

Можно было написать сколь угодно стихов и раскле­ить их на каждом конторском окне — все равно от этого ничего не изменилось бы. Большинство тех служителей, к которым обращался Петр, никак не могли взять в толк, чего же он, собственно говоря, хочет и чем недоволен. Кормушка была довольно полна, а цепь, приковывавшая их к ней, довольно длинна. И посему они предпочитали вовсе ее не замечать. А таким людям, как Иван Ширин- кин, нужно было немедленное какое-то дело — для раз­говоров о вольности они не годились. Правда, в пос­леднее время Петр начал подумывать о вовлечении в об­щество староверов, которых достаточно имелось в ла­заревских владениях. В приверженцах двоеперстного знамения мятежный дух тлел испокон веков, и грешно было бы этим не воспользоваться...

Над столом напротив шкафа висел выполненный на большом листе абрис нарезного станка. Чтобы лист плотно прилегал к стене, нижний срез его оттягивали две деревянные рейки. Вытащив клещами несколько гвоздочков, Петр снял рейки. С изнанки лист абриса был подклеен еще одним, таким же в точности листом. Заведя снизу ножик, Петр расщепил их — склеены они были слабо и лишь по краю. Затем нащупал в образо­вавшейся полости листочки манифеста и извлек их.

Он, в общем-то, не сомневался в том, что манифест цел. Но для верности хотелось все же подержать его в руках. Листы волной перевесились через ладонь. Петр отогнул верхние и взглянул на подписи членов общества.

Его подпись стояла первой.

Она была проста и аккуратна, и буквы к концу ее не уменьшались в размере, шли ровной лентой с самого начала. Это, как он с удовольствием подумал, выдавало спокойствие и твердость характера. Остальные подписи нравились ему меньше. Они были изломанные и ненату­ральные какие-то. А подпись Федора Наугольных даже раздражала своей пышностью. Она разлилась чуть не по всему листу, и под ней, похожие на корни букв, извивались немыслимые росчерки.

В глубине души Петр согласен был с Лешкой. Но расписки членов общества были временной мерой. Он давно про себя решил, что как только общество упро­чится, можно будет отрезать и сжечь эту часть листа.

Однако до того было еще далеко. Пока решимость ревнителей вольности приходилось укреплять всеми сред­ствами, в том числе и страхом разоблачения.

Петр взглянул на слегка покривившийся абрис. Лист, давно потерявший способность скатываться в трубочку, и без реек покорно висел вдоль стены. Тайник был наде­жен и опасений не вызывал. Придерживая листки кон­чиком ножа, Петр засунул их на прежнее место. Хотя снаружи ничего прощупать невозможно было и бумага ни малейшей выпуклостью не выдавала тайника, он пос­тарался уложить листки так, чтобы края их совпадали с проведенными на абрисе прямыми линиями. Затем вновь подклеил листы и поставил на место рейки.

XXVI

На другое утро Петр завернул к Ширкалиным. Не­обходимо было решительно объясниться с Лешкой. Но дверь открыл Матвей.

— Лешка дома? — спросил Петр.

Матвей покачал головой:

— Нету... В Пермь уехал.

— В Пермь?—поразился Петр. — Зачем?

— Козьмич услал. Училища какие-то смотреть, что ли.

Петр поглядел в сонные глаза Матвея и понял, что тот ничего не знает ни о разбитом стекле, ни об учреж­дении в Чермозе театра с аллегорией, ни о внезапной дружбе брата с Мишенькой Ромашовым. Выпуклые гла­за Матвея были спокойны. Клубы пара бились у него под ногами, вырываясь на улицу из теплой избы, и ка­залось, будто он, как небожитель, парит в облаке над грешной землей.

— Ты Лешку не трожь, — сказал Матвей. — Не за­тягивай в ватагу-то свою. У него теперь другой интерес...

Но Петр, досадливо махнув рукой, направился уже со двора.

Днем, в училище, он попробовал припереть к стенке Мишеньку. Но безрезультатно. Мишенька клялся и бо­жился, что про разбитое стекло ничего не знает, а в клас-

се они с Лешкой заперлись тогда, спасаясь от отца Ге­оргия. Тот будто искал Лешку по всему училищу, дабы дать таску за неверно истолкованный евангельский стих. А на вопрос Петра, почему они сразу обо всем не ска­зали, Мишенька отвечал, что Лешке неловко было про это дело говорить.

— А ты что же сам не сказал? — спросил Петр.

— Да он и меня упросил не рассказывать, — пови­нился Мишенька.

. Это похоже было на правду. В последнее время даже в беседах с друзьями Лешка слишком уж всерьез за­ботился о соблюдении наставнического достоинства. Пос­ле экзамена в Перми он гордился своим учительским званием так, ровно звание это пожаловали ему за вы­дающиеся какие заслуги или подвиги.

Петр немного успокоился. Высадить стекло могли и случайно. Вполне возможно, что в шкафу никто не рыл­ся и подозрение не обострило, а, напротив, помутило его взгляд, заставив увидеть то, чего на самом деле не было.

Выйдя из училища, он нос к носу столкнулся с Кло­повым. Тот с неудовольствием поглядел на видневшийся из-под щегольски распахнутой шинели Петра белый во­ротник рубахи.

— Где слуги в шелках, там баре в долгах! — много­значительно, словно только что придумал это, прогово­рил Клопов.

Петр усмехнулся:

— Какой там шелк! Лен это.

— Все одно... Вот шинельку-то распахнул, а шапки не сымешь. Или застудиться боишься? Срамота ведь!

Петр давно уже подметил, что у каждого маломаль­ского приказчика были такие вот любимые словечки п присказки. Это Семен точно сказал. Будто ими лишь хотели они выделиться среди прочих, и ничем иным. Каждый столбил свою. Писарь, под чьим началом Петр в отрочестве сидел у бумаг, в таком случае говорил: «Всякая паскуда будет знать простуду, так много че­сти!» И Клопов уже не мог позволить себе употребить эту присказку, хотя, как показалось Петру, она прямо- таки вертелась у него на языке.