— Не было бы рабства, а там само все устроится.

— Нет, парень. — Егор встал, тяжело навис над сто­лом.— Для тебя, может, и устроится. А для меня? Для него? — он ткнул пальцем в Ширинкина. — Посолонь младенцев крестят, нет ли—нам все одно. Кто как хошь, так и ходи круг налою. А чтоб власти господской не бы­ло, чтоб мужик всему был голова — вот дело! И солдат­чины не будет. С кем воевать-то?

Петр тоже встал:

— Ну, а не найдешь ты этого царства, тогда что?

Егор неожиданно улыбнулся и ткнул Петра кулаком в плечо:

— Может, и к вам приду, ежли под палками где не кончусь. Примешь в свое общество?

— Приму, — серьезно ответил Петр.

Ширинкин, провожая его, вышел на двор.

— Упреждать тебя не буду, — сказал он на про­щанье.— Не маленькой. Молчи, знай... Глядишь, и до­ждемся весточки из того Беловодья! Жаль, не скоро еще. До весны мы его у сродников схороним...

Ночь была морозная, тихая. Полная синяя луна ви­села над Чермозом. На повороте, где занесло чьи-то са­ни, серебрился под луной снег, гладко срезанный сан­ным полозом.

XXIII

Следующие три дня Петр оставался ночевать в учи­лище. В комнату горнозаводского класса он притащил из дому старое одеяло, подстилал его под себя на сдвинутые столы, а сверху укрывался шинелью. Здесь ни­кто не мешал чертить, читать, думать, просто стоять ве­черами у окна, где звезды виднелись в низком северном небе, тусклые, словно завернутые в промасленную бу­магу.

Потому он не особо обрадовался, когда Мишенька Ромашов попросил дозволить и ему ночевать в училище. Мишенька подошел к Петру после обеда и, робея, ска-

зал, что хочет хоть несколько дней отдохнуть от попре­ков отца. Старший Ромашов выслужился до приказчика из мастеровых. И полагал, что с этой ступеньки сын его должен шагнуть уж никак не ниже члена вотчинного правления. Мишенька, однако, никуда пока шагать не собирался. В прежние годы отец частенько поколачи­вал его за отсутствие честолюбия, но теперь дело обхо­дилось попреками.

— Ладно, — сказал Петр. — Приходи.

Вечером он отдал Мишеньке свое одеяло, а сам ушел в пустую библиотеку, где висел такой же замок, как на двери горнозаводского класса.

Мишенька скатал конец одеяла валиком вместо по­душки, снял валенки и лег, укрывшись шинелью. Кроме него и Петра, в училище никого не осталось. Было тихо. Лишь чуть слышно потрескивали, рассыхаясь возле пе­чей, свежие половицы верхнего этажа. Иногда ветер шлепал по окнам, и тогда от неуловимых ночных сквоз­няков шевелились на стенах листы абрисов.

Однако происхождение всех этих таинственных шу­мов Мишенька понимал не сразу, а лишь по прошествии некоторого времени. И за время, протекшее между тем мгновением, когда он слышал звук, и тем, когда дога­дывался о его происхождении, он всякий раз успевал ис­пугаться. Комната горнозаводского класса, такая при­вычная днем, теперь, в темноте, совершенно перемени­лась. В знакомых предметах проступили иные, неявные очертания. Когда Мишенька поворачивался с боку на бок, то долго потом не мог сообразить, что находится перед его глазами — шкаф, стена или окно.

Потом он задремал.

Проснулся Мишенька от едва слышного звука шагов. Шаги были тихие, осторожные, но он ощутил их так остро, будто кто-то стучал костяшкой пальца по днищу того стола, на котором он лежал. Шаги приблизились. Он услышал, как распахнулась дверь, и ему почудилось да­же, что видна стала все расширяющаяся светлая полоса, хотя никакой полосы увидеть было нельзя, ибо коридор был темнее класса. Мишенька почувствовал слабое дви­жение воздуха над столами и вдруг понял, что это Петр вернулся из библиотеки.

Но спокойнее от этого не стало.

Мишенька притворился спящим, тяжело вздохнул, с натугой вздымая свою тощую грудь, и вновь мерно за-

сопел. Но Петр, вместо того чтобы пройти прямо в угол, где собирался лечь, вдруг направился к Мишеньке. И шаги его стали другими — вкрадчивыми, неоткровен­ными. В ту же минуту ужас, глухой ко всем доводам сла­бо сопротивляющегося рассудка, пронизал маленькое, скрюченное под шинелью тело Мишеньки Ромашова.

«Он уже все знает, — подумал Мишенька. — Все знает про меня, про Лешку. И сейчас он меня убьет... По седь­мому параграфу...».

Лицо Петра склонилось над ним, внезапно проступив из темноты.

Не в силах дольше притворяться, Мишенька хрипло, с криком, втянул в себя воздух, а затем скатился со сто­ла в сторону, противоположную той, где стоял Петр. Он попытался сразу же вскочить на ноги, но упал и ударил­ся спиной о нижний ящик шкафа. Шкаф дрогнул. В нем тихо, по-сусличьи, пискнули стекла.

— Ты чего? — встревоженно спросил Петр. — Чего с тобой?

Мишенька сидел на полу спиной к окну, и лица его Петр разглядеть не мог. Но Мишенька прекрасно видел лицо Петра, чуть синеватое от ложившегося на него за- оконного света. Он смотрел на это лицо, видел, как Петр в недоумении морщит нос, будто собирается чихнуть, и медленно приходил в себя. Заныла ушибленная спина. Ему все яснее становилось, что ничего-то Петр не знает. Что он просто собирался взглянуть, как ему, Мишеньке, спится, и, может быть, даже поправить на нем шинель

Мишеньке стало стыдно. Он оттолкнулся спиной от шкафа, неуверенно встал.

— Что приснилось-то? —полюбопытствовал Петр.

— И вспомнить трудно. — Мишенька снова залез на стол. — А во сне не приведи господи как страшно!

— К утру и вовсе забудешь, — откликнулся Петр.

Он лег, поворочался немного, и вскоре дыхание его стало ровным, едва слышным.

Но Мишеньке не спалось.

Вчера утром, когда Лешка отвел его к Ивану Козь­мичу, Мишенькина жизнь изменилась круто и непопра­вимо. В кабинете управляющего, где находился еще и Клопов, Мишенька после недолгих запирательств все рассказал про общество и про бумагу, которая интересо­вала их больше всего.

Хотя Лешка из кожи лез, чтобы показать, будто он,

Клопов и Иван Козьмич выступают заодно, Мишенька обостренным чутьем попавшего в беду человека быстро уловил, что разница между ним самим и Лешкой не столь уж велика.

Иван Козьмич говорил мало. Клопов же длинно пе­речислял все те блага, которыми по милости господ вла­дельцев Мишенька пользовался в своей жизни. Он упо­мянул о сюртуках, выдаваемых на два года, и о шине­лях, срок носки которых был лишь годом больше. Не за­был и о том, что при командировках сроки эти сокраща­лись— из них вычиталось время, проведенное вне Чер- моза.

Наконец, прервав Клопова, Иван Козьмич сказал, что ждет от Мишеньки некоего скрытного старания, направ­ленного на изобличение нераскаявшихся.

И Мишеньке показалось, что этими словами он про­вел невидимую черту. По одну ее сторону оказались рас­каявшиеся, то есть он сам и Лешка Ширкалин, а по дру­гую нераскаявшиеся, те, кого необходимо изобличить и заставить раскаяться. Это было просто и понятно. Не совсем понятно было одно — что имел в виду управля­ющий, говоря о скрытном старании.

«Я передам все Поносову», — сказал Мишенька. Он хотел добавить, что сделает это скрытно, но поймал вы­разительный взгляд Лешки и тут же осекся. «Болван,— тихо произнес Иван Козьмич. — Он ни о чем знать не должен!»

Потом, в сенцах, когда они остались одни, Лешка схватил Мишеньку за ворот и притянул к себе. «Ублю­док,— зашипел он.— Притворяешься, ублюдок!» Он тя­нул ворот вверх, и крючок на шинели больно врезался Мишеньке в подбородок. Стараясь уйти от этой боли, Мишенька задирал голову все выше, а Лешка принимал это его движение за жест гордости и непослушания. «Если проговоришься, — шептал он, — первый на катор­гу пойдешь! Вперед Поносова!»

Лешка успокоился только на улице. И предложил: «Добудь бумагу, если хочешь отвертеться!» Мишенька удивился: «А что ты сам у него не попросишь?» — «Не даст он мне, — поморщился Лешка. — Я же не подписал ее... Да и сжечь предлагал недавно!» — «Ну, так и мне не даст», — сказал Мишенька.

Кончилось тем, что Лешка отправил его ночевать вместе с Петром, проследить, где тот прячет бумагу.

Всей опасности положения Мишенька до сей поры не сознавал и угрозу Лешки относительно каторги всерьез не принял. С ним, Мишенькой Ромашовым, такого заве­домо не могло случиться. Да и за что? На худой конец ему рисовалось штрафование вицами.

И, прикидывая, кто сколько может получить ударов, он уснул наконец.

...Мишенька ночевал с Петром еще две ночи. Утром 2 декабря, едва Лешка объявился в училище, он отвел его в сторону и сообщил, что, по всей вероятности, Петр хра­нит бумагу в шкафу. На вопрос, почему он так решил, Мишенька объяснил, будто видел, как под утро Петр хотел что-то достать оттуда, но, заметив его пробуж­дение, испугался и сразу закрыл шкаф на ключ.

Лешка быстро прикинул все возможности осмотреть содержимое шкафа. Конечно, с помощью Клопова или Ивана Козьмича можно было просто вынудить Петра от­дать ключ. Но это значило идти на известный риск. Если бумаги в шкафу не окажется, то им ее уже не заполу­чить. Не приходилось рассчитывать и на то, что ему или Мишеньке удастся выманить ключ у Петра.

Матвею же Лешка вообще ничего не говорил.

Но тут он вспомнил, что точно такой же шкаф стоит в кабинете управляющего. К обеду ключ от этого шкафа уже покоился в его кармане. Он был длинный, с причуд­ливой бородкой и массивным кольцом.

Лешка отпустил учеников раньше обычного, полагая, что в конторе сквозь пальцы посмотрят на его должност­ные упущения. Велев Мишеньке никуда не отлучаться из училища, он заперся в библиотеке. Часа в четыре попо­лудни Мишенька, сидевший в чуланчике у Барклаича, услышал сверху призывный свист. Он пулей взлетел по лестнице. Лешка уже снимал замок с двери горнозавод­ского класса.

— А Поносов где? — испуганно прошептал Ми­шенька.

— Ушел куда-то. Я его в окно углядел!

Они заложили изнутри дверь на крючок и двинулись к шкафу. Мишенька рванулся было к нему напрямки, но Лешка остановил его. Описав рукой полукруг, показал, что идти нужно вдоль стен. Так их не будет видно с улицы.

— Заметил, на какой полке он рылся? — спросил Лешка.

— Не-е, — протянул Мишенька.

— Ну, когда ты проснулся, он руки так держал или так? — Лешка поднял полусогнутые руки вверх, а потом опустил их приблизительно на уровень средней полки, пытаясь расшевелить Мишенькину вялую память.

Но Мишенька молчал.

Шкаф, покрытый черным, кое-где потрескавшимся лаком, был выше Лешки вершков на десять. Вверху и у пола его монументальный фасад пересекали пышные ба­рочные карнизы. Над нижним карнизом находились два выдвижных ящика, а еще выше висели стеклянные двер­цы. Стекло в них было мутным, и от этого казалось, что внутренности шкафа залиты водой, в которой сиротливо плавают книги и минералы.

Велев Мишеньке оставаться в углу, Лешка вставил ключ в скважину. Бородка легко вошла в отверстие, но повернуть ее оказалось не так-то просто. Вначале Лешка действовал целенаправленно. Он то вытаскивал ключ почти до половины, пытаясь повернуть его в движении, и медленно нащупывал ту единственную извилину сква­жины, которая позволит это сделать. То вдруг с силой всаживал ключ до отказа, будто хотел застать замок врасплох. Но вскоре, потеряв терпение, Лешка начал просто тупо трясти ключ в скважине, надеясь уже лишь на чудо. Шкаф дрожал, внутри у него что-то гремело и перекатывалось.

Внезапно к этому звуку присоединился другой, похо­жий. Мишенька обернулся и увидел, что дверь класса ходит ходуном. Кто-то яростно дергал ее снаружи, так что крючок, казалось, вот-вот вылетит из петли.

Лешка, ничего не замечая, продолжал терзать шкаф. — Эй! Кто там? Откройте! — крикнули из коридора. Мишенька, замирая, узнал голос Петра.

Лешка тоже прислушался и осторожно вытянул ключ из скважины.

Все последние дни он старательно избегал не только разговоров, но и простых встреч с председателем общест­ва. Казалось, что по лицу, глазам, походке, по первым вырвавшимся словам Петр сразу догадается о случив­шемся. Лешка не попытался даже попросить у него ма­нифест. Самая мысль о разговоре с Петром была для не­го невыносима.

В тот вечер, когда Лешка писал письмо Клопову, ему поверилось, что он делает это в интересах всех членов

общества, не только своих собственных. Но теперь дело приняло такой оборот, что его интересы оказались про­тивоположны интересам Петра. И ничего уже нельзя было поделать. Лешка понимал, конечно, что рано или поздно им придется столкнуться. Однако надеялся, что не ему придется объяснять Петру случившееся, что это сделают за него другие. И даже сам этот момент Лешка невольно отодвигал куда-то в будущее, одновременно близкое и недосягаемое.

Мимоходом глянув на замершего в углу Мишеньку, он прошагал к двери, откинул крючок.

— Вы чего заперлись? — шагнув через порог, Петр окинул класс подозрительным взглядом.

Мишеньке показалось, что на него Петр посмотрел особенно недоверчиво. Но Лешка был уже совершенно спокоен.

— А, Петьша, — он легонько толкнул Петра в грудь. — Вот хорошо, что ты пришел. Мы тут как раз о театре говорили.

— О театре? — лицо Петра выражало недоумение.

— Да, — пробормотал Мишенька. — Конечно...

— А чего здесь, чего не в библиотеке?

— У меня там Клопов сидел, — сказал Лешка.— Ушел недавно... Мы же хотели представить пиеску с ал­легорией. Вот к рождеству бы и представить, я тут при­смотрел одну...

Мишенька не мог не отметить, что сторонний этот разговор Лешка повел чрезвычайно ловко.

— У нас и музыка есть, — тараторил тот. — На скрипке есть умеют. И балалаешники есть... Про воль­ность чего вставим...

Петр молча крутил на пальце ключ, как две капли воды похожий на тот, которым только что орудовал Леш­ка. Ключ крутился все быстрее и наконец стал виден лишь радужный диск вокруг пальца.

В тот же день Иван Козьмич и Клопов были изве­щены о безуспешном исходе предприятия.

Клопов этой отсрочке втайне обрадовался, однако тут же выстудил свои синие глаза и остановил их на Лешкином лице, скользя взглядом по его глазам, но не глядя в них прямо. Он знал, что такой взгляд внушает робость.