Иван Козьмич с неудовольствием глянул в сторону Клопова:

— Не того увещеваешь, кого надобно.

— Закоренелых, — бросил в ответ Клопов, — не уве­щевать, а наказывать должно. Французский язык учат, а благодарности своей господам владельцам понимать не могут. Срамота ведь!

— Потому и не могут, — загадочно произнес Иван Козьмич.

В руках он вертел медное колечко с девизом обще­ства, которое Лешка ночью отдал Клопову. И Лешка понял, что напрасно это сделал. Колечко уравнивало его с прочими членами общества, а бумага, где не было его подписи, отделяла от них. Но бумага хранилась у Петра, и не видно было возможности ее заполучить.

Иван Козьмич в упор поглядел на Лешку:

— Вы с соседними заводами сношения имели?

— Не имели, — с готовностью ответил Лешка, от напряжения подавшись даже вперед и чуть не потеряв равновесие.

— Ас Пермью? С поляками ссыльными?

— Нет... Истинный крест, нет!

Отвечая на этот вопрос, Лешка украдкой взглянул на Клопова — не помянет ли тот про пана Оржеховско- го? Но Клопов промолчал. Не хотел, по всей видимо­сти, говорить о том, что сам дал благословение на за­нятия с мятежным паном.

Клопов расхаживал по кабинету, зловеще похрусты­вая сжатыми у фалд сюртука пальцами. Пальцы его легко раскачивались в своих гнездах и хрустели, как деревянные. Возле портрета Екима Лазаревича он обо­ротился к управляющему:

— Не угодно ли знать мое разумение о дальнейших действиях наших?

Такой вопрос Лешку обрадовал. Выходило, будто его призвали сюда для того, чтобы совместно обсудить будущность членов общества.

Но Иван Козьмич движением руки остановил Кло­пова и кивнул Лешке на дверь:

— Выдь пока!

— По моему разумению, — начал Клопов, едва за Лешкой закрылась дверь, — следует немедля устано-

вить наблюдение за главными зачинщиками. Затем от­писать в Петербург и ждать распоряжений от Христо­фора Екимыча...

— Отчего же сразу в Петербург? — удивился Иван Козьмич. — Может, в губернию сначала?

— Вы что, хотите огласки? А вот господа владель­цы, я уверен, огласки не хотят!

— Никто, — назидательно произнес Иван Козьмич, как будто перед ним стоял не второй человек в име­нии, а самоуверенный юнец,— ни в чем уверен быть не может.

Он прекрасно понимал, что скорее всего дело обсто­ит именно так, как сказал Клопов. Но Христофор Еки­мович был далеко и в последнее время Чермозом инте­ресовался мало. Губернатор же, Гаврила Корнеевич Селастенник, был близко и очень даже интересовался нахождением его, Ивана Козьмича Поздеева, на долж­ности управляющего лазаревской вотчиной.

Для этого имелись свои причины, связанные с собы­тиями пятилетней давности. В тридцать первом году, когда из-за холеры повсюду упал спрос на железо, ре­шено было часть чермозских мастеровых посадить на землю крестьянствовать. Однако отвыкшие от кресть­янской работы мастеровые решением этим возмутились. Произошел бунт, во время которого едва не пострадал чиновник Главного правления уральских заводов, наду­мавший увещевать смутьянов. Иван Козьмич не сумел тогда проявить должной твердости и с тех пор считал­ся в губернии человеком ненадежным, мужицким потат­чиком. А прошлогодние волнения в Кунгурском уезде, привлекшие внимание столичных властей, сделали гу­бернатора вдвойне осторожным. Потому за последний год многие управляющие, в чьих владениях имели ме­сто возмущения, были удалены со своих должностей. И Иван Козьмич по различным приметам догадывался, что скоро должен наступить его черед. Слухи о непроч­ности его положения просочились уже в Чермоз, и для Ивана Козьмича не было секретом, что на его место почти единодушно прочили Клопова. Между тем место это помимо власти давало его обладателю и немалые денежные выгоды. Конечно, своевременное раскрытие заговора могло упрочить положение Ивана Козьмича. Но, с другой стороны, сам заговор мог послужить реши­тельным доводом в пользу его смещения.

— Если мы скроем это дело, — колеблясь, прогово­рил он, — нас обвинят в попустительстве и укрыватель­стве.

— Мы и не скроем, —нашелся Клопов. — Мы господ владельцев известим.

Настойчивое стремление Клопова ни о чем не до­кладывать в губернию настораживало Ивана Козьми­ча. Вполне могло случиться и так, что Клопов, расчи­щая себе дорогу к креслу управляющего, сам известит обо всем губернские власти. А тогда судьба Ивана Козьмича будет решена окончательно и беспово­ротно.

— У нас нет явных доказательств, — продолжал на­стаивать член вотчинного правления. — В губернии нам могут не поверить.

— А это? — Иван Козьмич приподнял мизинец с на­детым на него медным колечком.

— Довольно ли этого? Вот если бы бумагу их до­стать, которую Поносов прячет!

Клопов намеревался сегодня же отправить письмо в Петербург и надеялся, что розыски преступного мани­феста затянутся до получения ответа.

Иван Козьмич вновь заколебался. Скоропалительно, без очевидных доказательств раскрытый заговор могли расценить в губернии как комедию, которую разыграл управляющий с целью упрочить свое положение.

— Если мы всех сейчас арестуем, — подливал масла в огонь Клопов, — Поносов может уничтожить бумагу! Или совсем не раскроет, где она...

— Хорошо, — сдался Иван Козьмич. — Зови Ширка- лина.

Лешка вошел, остановился у двери. В затянувшем­ся молчании он так напряженно вглядывался в лицо управляющего, пытаясь угадать на нем свою судьбу, что внезапно кресло Ивана Козьмича начало отодви­гаться куда-то вдаль, и сам грозный владыка Чермоза начал уменьшаться, будто Лешка смотрел на него в подзорную трубу, приставленную к глазу широким кон­цом. И голос Ивана Козьмича, долетевший из этой да­ли, показался Лешке странно громким.

— Ты бумагу-то вашу сможешь добыть? — спросил управляющий.

— Да вы только прикажите! — Лешка бросился к нему и замер на расстоянии полушага от выпирающих

подлокотников. — Да вы прикажите только, господин управляющий!

— Ладно, — обращаясь не к нему, а к Клопову, про­говорил Иван Козьмич. — Повременим пока с арестом.

— А с доношением губернатору? — спросил Клопов.

— Тоже повременим... Но ты и в Петербург не пиши пока ничего!

А Лешка из всего разговора понял одно — ареста не будет.

XXII

К избе Ивана Ширинкина Петр подошел уже в су­мерках. Дернул сыромятный шнур в калитке, поднял засов и ступил за ограду, прислушиваясь, не взлает ли собака. Сразу же, еще до того, как с громким лязгом опустился засов, на крыльце показался сам хозяин, словно все время караулил в сенях. Спросил насторо­женно:

— Кто тут?

Петр отозвался.

— А! — в голосе Ширинкина прозвучало облегче­ние.— Заходи в избу!

В сенях он заложил дверь на крюк и вдобавок за­двинул железным дрыном. Такая предосторожность еще больше утвердила Петра в мысли, что встреча ему предстоит не совсем обычная... Утром, когда он зашел по делу на кричную фабрику, Ширинкии, улучив минут­ку, шепнул ему: «Заглянь ко мне нынче ввечеру, сведу тебя с одним человеком... Избу мою знаешь? К кладби­щу идти, по правой руке от ворот третья. Надымник — петух с хохолком...» Удерживая одной рукой на весу огромные щипцы, он другой легонько сжал Петру пред­плечье, и в пожатье этом угадалось нечто большее, чем было сказано словами, — сообщничество, что ли. Хотя с чего ему было взяться, сообщничеству-то? Не с того ли мимолетного разговору про загадочного Метелкина?

В жарко натопленной избе за столом под божницей сидел бородатый мужик с коротко остриженными чер­но-седыми волосами. Такая же пегая поросль густо по­крывала его грудь, видную под расстегнутой рубахой. Перед ним стоял наполовину опорожненный штоф ви­на и разложены были карты лото. Фишки кучей громоз­дились на краю столешницы.

— Егор вот, — сказал Ширинкин. — Братан мой. Хо­чу вас свесть. Может, договоритесь до чего.

Егор зыркнул на Петра маленькими пронзительны­ми глазами.

— В нумерные зерна играешь? — Глаза у него были вовсе без ресниц, голые, как у птицы.

— Играю.

— По копеечке не много станет?

— Не много, — с достоинством отвечал Петр.

Егор усмехнулся, и Петр со стыдом вдруг понял, че­му тот усмехнулся, — достоинству, с каким сказано бы­ло про копеечку.

Егор ссыпал фишки в холщовый мешочек:

— На трех картах не много будет?

— Не много, — Петр постарался ответить как мож­но проще и не сумел. Опять вышло это с многозначи­тельностью.

Стали играть. Когда уставили половину нумеров, Ширинкин налил всем вина. Выпили. Егор склонился к Петру:

— Вот братан мой сказывает, что ты супротив гос­под идешь, за волюшку. Так ли? — Петр смолчал. — Ну молчи, молчи покуда. Правильно делаешь, что мол­чишь. Откуда тебе знать, кто я таков. Разве что Ваня наболтал!

— Ничего я не говорил, — обиделся Ширинкин.

— И не говори. Что ты в моей жизни понимать мо­жешь, когда мы десять лет не видались. Ты еще матуш­кин недотыка был, едва помнишь, поди, как мне лоб-от забривали! А я с тех пор и под палками бывал, и под пулями султанскими. За Рущук бляху на кивер имею!

— Знаю, — сказал Ширинкин.

— Знают и дьячихи, что кутью варят из гречихи... Ну, давай дальше играть!

В конце концов он выиграл, опередив Петра и хо­зяина нумеров на десять, — то ли везло ему, то ли фиш­ки знал на ощупь. Облапив раскоряченными пальцами бороду, долго разглядывал карты, потом деловито при­греб к себе медяки, выпил, не наливая никому, еще ча­рочку и вдруг запел глухим вздрагивающим голосом:

— Как Паскевич, граф Паскевич, господи-ин, Опивает-объедает наше жалованье,

Боевое, строевое, третье денежное-е».

Пел он, ни на кого не обращая внимания, как если бы один сидел в избе. Вышла из-за перегородки жена Ширинкина, встала у косяка, сложив руки под грудью.

— ...Он на эти-то на деньги, граф, палаты себе склал, Он повыстроил хоромы, бел-хрустальной потоло-ок, И на том ли потолку бежит речкою вода-а, Бежит речкою вода-а, бела-рыба пущена, Бела-рыба пущена, кровать нова взмощена...

Он оборвал песню так же внезапно, как и начал. Провел ладонью по груди под рубахой, сминая жест­кую поросль. Пояснил:

— Душа горит!

И с этим его движением Петр припомнил наконец, где он видал Егора прежде...

Лет десять назад, еще перед турецкой кампанией, ходили они с отцом смотреть, как увозят из Чермоза рекрутов. Рекруты, трое парней, медленно шли по ули­це рядом с подводами. Толпа, истончаясь, тянулась за ними от конторского крыльца. Мужики на ходу подно­сили рекрутам и полицейским служителям вино, пили сами. Бабы, одетые во все белое, голосили, как на по­хоронах, цеплялись за парней. Те отстранялись, бестол­ково шарахаясь из стороны в сторону. Ребятишки виз­жали. Пыль застилала глаза. Первым шел высокий чер­новолосый парень. Одной рукой он обнимал всхлипываю­щую женщину, а другой так же водил под воротом ру­бахи, будто жгло ему за грудиной. Они прошли совсем рядом, и отец сказал: «Не слесарь был, а золото. Аглицкие замки умел работать. Да норовист больно. Вот Иван Козьмич и расстарался, не поглядел на убытки...» — «Допрыгался Егор! — с довольным смешком отозвался стоявший возле приказчик Ромашов. — А ведь вольную хотел получить, в город податься... Вот и получай заме- сто вольной солдатский билет!» Егор первым запрыгнул на подводу, вырвал у возницы вожжи, хлестнул ло­шадь. Крик взлетел над улицей. Бабы, срывая с себя платки, простоволосые, поволочились в пыли за подво­дами, потом отцепились. Петр смотрел, как они встава­ли на ноги, потерянно озираясь, как шли назад, и та­инственная полупонятность всего происходящего напол­няла душу сладким ужасом...

— В отпуску? — спросил Петр.

- Ширинкин усмехнулся:

— Леший ему отпускной билет выправлял!

И Петр понял — беглый.

— Что ты можешь про рабство понимать! — оборо­тился к нему Егор. — Черная зависть в тебе говорит, что с господами вровень встать не можешь. А наш брат для тебя — плюнуть да растереть!

Петру вспомнилось, как Клопов однажды про де­кабрьское возмущение толковал: решили, мол, корнеты с подпоручиками разом тех чинов достигнуть, каких службой и добродетелью всю жизнь достигать надоб­но... И вот теперь ему самому то же говорилось. .

Ширинкин вступился за него:

— Знаешь, Егор, присловье есть: в книгу глядит, а огонь говорит... Об нем и сказано!

Петр начал объяснять про общество — как состави­лось и какую цель имеет. Егор слушал внимательно, кивал: «Дельно... Дельно!» Но, услышав про сенатора в Петербурге, помрачнел:

— Где господа, там и обман. Их козье племя с кон­цом переводить пора!

— Дворяне тоже разные есть, — сказал Петр.

— Разные-то разные, а супротив мужика все за- один... И когда подняться думаете?

— Когда общество умножится.

Егор присвистнул:

— Э, парень, долгонько ждать придется. До мор­ковкина заговенья... А я ждать не могу, схватют. День- два побуду и уйду.

— И куда же?

— Беловодского царства проведывать.

Петр удивился:

— Не знаю я такого царства.

— Есть такое царство, — насупился Егор, — Бело- водское. Все там по божецкому закону живут. Ни по­мещиков, ни других каких господ нет. Да и воровства, обману, грабежу в христьянах нет же. Молются там по старому закону, двоеперстно. Младенцев посолонь кре­стят. А плоды в том царстве всякие родятся: и рожь, и пшеница, и виноград, и сорочинское пшено, рис то есть... Мне про то царство старец один в Чугуеве сказывал. Его после унтер к полковнику отвел. Так он, старец-то, полковника нашего все «братцем» величал. Тот взъярил­ся: «Ты как смеешь мне такое слово говорить?» А ста­рец: «Это по-вашему, кто царь, кто енарал, а по-нашему все братья!» И шапки не сымал, покуда не сбили.

— Где ж оно, это царство? — спросил Петр.

— Далеко... Мне б только до Алтайских гор добрать­ся, а там найдется, кому дорогу указать. От Китайского государства, сказывают, сорок четыре дня пешего пути к беловодской границе... А вот вы, ежли власть возь­мете, как все устроить полагаете?