Дальнейшая их беседа протекала в одном из поме­щений конторы, откуда Лобов выгнал двух копиистов, попутно обвинив их в непочтительности к начальству. Из беседы выяснилось, что в тот самый момент, когда полицейский служитель застыл у ворот, его окликнула жена. Он оборотился и увидел пришпиленный к воро­там лист со стихами. Благодаря этому стихи не по­пали никому на глаза. В такой случайности Лобов усматривал расположение к нему со стороны высших сил. И, по мере того как в нем крепла уверенность в этом, растерянность его сменялась яростью.

В стихах речь шла о самом Лобове, о его невеже­стве и склонности к пьянству. Но главное, из-за чего он метался сейчас по комнате, было не это. Неизвест­ный сочинитель расписывал между прочим одну исто­рию, известную всему Чермозу. Суть ее состояла в том, что Лобов сошелся не так давно с одной солдаткой, соблазнившись прелестями, открывшимися во время штрафования ее вицами за какую-то малую провин­ность.

— Не-ет! — кричал Лобов. — Я это та-ак не остав­лю!

— Ты имеешь какие-то подозрения? — спросил Кло­пов.

Увы, подозрений полицейский служитель никаких не имел.

Он еще несколько времени потоптался у Клопова, а затем отправился жаловаться Поздееву. Копиисты вернулись за свои столы и, выказывая усердие, вкрад­чиво зашуршали бумагами. Потом один из них, постар­ше, слез с лавки и подошел к Клопову:

— Вот, Лексей Егорыч. Соизвольте взглянуть.

И в руке у Клопова оказался лист все с теми же стихами.

— Откуда? — коротко спросил он.

— Утром на столе лежало. Приходим, а оно ле­жит.

— Читали?

— Да разве можно! Мы как увидали, что там про начальство похабно писано, так в сторонку. И ни глаз­ком!

— Ну-ну, — сказал Клопов.

XV

Утром, в морозном тумане, у заводской плотины ударили, как обычно, в било, чтобы народ вставал и шел на работы. Глухо и коротко пролязгал в воздухе мерзлый чугун. Над Чермозом еще не рассвело, и лишь контуры церкви Рождества Богородицы начали тем­неть, обрисовываясь на фоне медленно светлевшего неба.

Насвистывая, Петр шел берегом пруда. У плотины горели костры, дабы намерзающий лед не замедлял неустанного движения водобойных колес. К кострам уже тянулись мастеровые.

Возле училища маячил Семен Мичурин.

— Ну как? — сразу же спросил он.

— Как договорились. Два листа на фабрике оста­вил и один в конторе. А у тебя?

— Прямо на ворота ему пришпилил, — похвалился Семен.

Одеваясь, он, похоже, торопился. Одна пола его сюртука, изогнувшись самым непостижимым образом, торчала из-под шинели наружу, между нижней и сред­ней пуговицами. Глядя на атот нелепо торчащий серый треугольничек, Петр ощутил внезапный прилив нежно­сти к другу. Он снял рукавицу и бережно заправил полу,

будто оплошность эта требовала исключительно внима­тельного к себе отношения.

За ночь крыльцо училища замело снегом. Никто се­годня не ступал на него. Лишь училищный сторож Бар- клаич, прозванный так за давнюю истопницкую службу при штабе Барклая-де-Толли, которой очень гордился, попался им навстречу с охапкой дров.

Петр отомкнул висевший на двери горнозаводского класса замок, пропустил вперед Семена и вошел сам. Затем заложил изнутри дверь на крючок.

Семен прошагал к окну, глянул в него рассеянно и вдруг оборотился:

— Обидно все же, что не пошел с нами никто!

— Как же никто?—удивился Петр. — Один Ми­шенька обещался и не пришел. Лешка не мог, он ночью к занятиям готовился, его проверять будут. А Федор еще два дня назад к матери в Полазну уехал. Хворает она.

— Пусть так... Но Мишеньку-то мы зря возле себя держим.

— Да это он пока такой. Придет срок, все пере­менится.

— Все переменится, —согласился Семен, — а Ми­шенька не переменится.

Петр осторожно извлек из кармана листочки мани­феста. С весны он хранился дома, в чугунной шкатул­ке, но третьего дня на него едва не натолкнулся отец. Теперь решено было спрятать манифест в комнате гор­нозаводского класса.

— И где мы его тут схороним? — усомнился Семен, обводя взглядом стены.      v

Петр улыбнулся:

— Есть тут одно место.

XVI

К исходу дня был схвачен на улице и приведен в контору заводской поэт Алексей Третьяков, прославив­шийся еще двенадцать лет назад одой на приезд госу­даря Александра Павловича в пределы Пермской гу­бернии. Он с видимым удовольствием прочел стихи, од­нако авторства своего не признал и был впредь до выяснения отпущен восвояси.

Вечером, оставшись один, Клопов несколько раз по-

вторил вслух запомнившиеся первые строчки. И почув­ствовал, что в них имеется иной, скрытый смысл. Он продекламировал их в полный голос — смысл не обна­ружился. Но Клопов уже испытывал то особое томле­ние, когда кажется, что вот еще одно усилие — и ты поймешь, вспомнишь. Но его-то и нельзя делать. Нуж­но притвориться равнодушным к открытию, на пороге которого стоишь. Поборов нетерпение, Клопов прошел­ся от окна к печи, поворошил бумаги на столе и, нако­нец, как бы мимоходом, повторил первые строчки. И вдруг вместо тех слов, которые он произнес, из глу­бин памяти проступили другие и, точно подогнанные, легли в ритм и интонацию первоначальных. Понимая, что именно эти возникшие теперь слова и есть перво­начальные, Клопов со смешанным чувством удивления и разочарования узнал в первых строчках стихов о Ло­бове переделку известной оды Державина.

Скрытый смысл не обнаружился. Зато вместо этого у него оказалась улика, могущая помочь в отыскании сочинителя.

К вечеру на улице потеплело. Клопов вышел из кон­торы и направился к училищу. Там, в одной из комнат верхнего этажа, размещалась заводская библиотека, бывшая целью его маленького путешествия. Сегодня по составленному им самим расписанию она должна была быть открыта.

Обязанности книжного смотрителя исполнял в ней Лешка Ширкалин. При появлении члена вотчинного правления он проворно встал, и это Клопову понрави­лось.

— Ах! — воскликнул он, потирая якобы озябшие ру­ки.— В зимний холод всякий молод! Не так ли, тезка?

Он прошелся по комнате и заметил, что, наступая на половицу, уходящую под ножки крайнего шкафа с книгами, заставляет тем самым звенеть в нем стекло. Стекло звенело тонко, как сосульки на ветру. Но Кло­пов все равно обратил на это внимание Ширкалина и велел назавтра передвинуть шкаф так, чтобы стекло не звенело.

Затем он спросил книгу «Иван Выжигин» сочине­ния господина Булгарина, которую ему хвалили в кон­торе.

Ширкалин отвечал, что книга эта в настоящее вре­мя занята у Федора Абрамыча Ламони.

— Ламони, говоришь, взял? — переспросил Клопов и продолжал, не дожидаясь ответа: — Вот про него го­ворят, образованный, мол! А ведь это с какого боку глянуть. Немецкий язык знает, не спорю. И лекарское свое дело понимает. А вот на счетах класть не умеет. Не учен, где рубли кладутся, где копейки. Срамота ведь?

Ширкалин молчал.

— А ну, покажи формуляр! — неожиданно приказал Клопов, усаживаясь за стол.

Он сам велел завести формуляр на все имеющиеся в библиотеке книги. И если книгу кто брал, то записы­вать, кто именно. Сделано это было не столько оттого, что книги пропадали, сколько для наблюдения за инте­ресами. Клопов сам время от времени просматривал формуляр и следил за строгостью его заполнения.

Ширкалин проворно положил папку с формуляром на стол и, раскрыв нужную страницу, линеечкой обо­значил то место, где записано было сочинение Булга­рина. Клопов удовлетворенно хмыкнул, перелистнул страницу и с неудовольствием обнаружил, что книгу под названием «История армянского дворянства» ни­кто ни разу не брал читать. Между тем книга эта была издана на средства господ владельцев и описывала, в частности, деяния их предков. Клопов с досадой поду­мал о том, что раньше почему-то он этого не заме­чал.

Нынешний владелец завода, Христофор Екимович, в Чермозе был лишь однажды, почти четверть века назад. Владельца, а тогда еще наследника, встречали колокольным звоном деревянной в те времена церкви, хлебом и солью. Сам Клопов в числе других служи­тельских подростков, чисто одетый, стоял у крыльца правления. Он помнил, как маленький человечек с не­русским худым и черным лицом появился откуда-то и стремительно взлетел по ступеням, топча цветные ков­рики домашней работы.

В Чермозе Христофор Екимович прожил недолго. Говорили, будто тоскует он. Водили к нему старух, и те давали наследнику в молоке соскоб мамонтовой кости, помогающий от бессонницы. Девок, слыхивалось, то­же водили.

С тех пор Клопов владельца своего никогда больше не видел. Но был твердо убежден, что когда-нибудь он

все равно пожалует в Чермоз. И по мере сил готовился к этому дню.

— Приедет вот, — сказал он Ширкалину, не пояс­няя, кто именно приедет, — увидит это... Как мы ему в глаза-то посмотрим?

И, ткнув пальцем в пустую графу напротив зане­сенной в формуляр «Истории армянского дворянства», велел записать книгу на него.

Ширкалин направился к шкафу.

Клопов же быстро отыскал по формуляру сочинения Державина. В библиотеке значилось две его книги, и против каждой из них стояла фамилия Мичурина.

— Это который из Мичуриных Державиным-пиитой увлекается? — как бы невзначай спросил он.

Ширкалин выискал в шкафу злополучную «Ис­торию». Внезапно спина его напряглась, а движения рук стали механически-бессмысленными.

«Знает», — подумал Клопов и еще раз порадовался собственной предусмотрительности. Следствие можно было полагать законченным.

— Не Семен ли Мичурин из горнозаводского класса?

— Я уж и запамятовал, —оборотившись, вымученно улыбнулся Ширкалин. — Виноват... Но, сдается, не тот Мичурин, не Семен.

— Какой же?

— Может, Иван Мичурин с Кизеловского завода. Вы ведь дозволили кизеловским книги давать.

Но Клопов все больше убеждался в правильности своей догадки. Ему припомнились ходившие по конторе толки о стихоплетстве Семена. «Знал и не доложил!» — с грустью подумал он о Ширкалине. Это тем более бы­ло обидно, что Клопов оказывал ему всяческое покро­вительство. Способствовал, главное, получению учи­тельского звания и даже уроки французского оплатил из правленческих денег.

А такое поведение очень похоже было на сообщниче­ство.

— Что ж, — сказал Клопов.— Все может быть!

И размеренной походкой хорошо поработавшего че­ловека, не прощаясь, направился к двери.

Ширкалин догнал его уже на улице. Он протянул найденную наконец книгу и застыл в неловком ожида­нии. Но Клопов, не сказав ни слова, взял книгу и по­шел дальше.

XVII

— ...А после, — сказала Анна, — родился у Евы дру­гой сын, Каин. С двенадцатью змеиными головами ро­дился. И они терзали Еву, когда она кормила...

В печи потрескивали дрова. Лучина горела в свет­це, бросая отсветы на потолок. Петр сидел на лавке возле поставца, слушая одну из тех пустых, но странно тревожащих душу историй, рассказывать которые Ан­на была великой мастерицей.

— Они ее страшно терзали, — повторила она.

Анна до слез сочувствовала героям своих расска­зов. Но при всем том священную историю знала плохо и Понтия Пилата считала, к примеру, кем-то вроде управляющего у египетского фараона. А отношения между ними представляла по образу и подобию тех, какие существовали между Поздеевым и Христофором Екимовичем. Насколько, конечно, она могла судить об этих отношениях.

— И тогда, —неожиданно деловым тоном продол­жила Анна, — Адам дал на себя дьяволу рукописание. То знать, росписку за душу. Ежли дьявол сымет с Каина змиев... А рукописание такое: обмыть руку в кро­ви козлища и возложить на плиту белого камня.

Она замолчала, глянула на Петра — как он воспри­мет сатанинские эти условия. Но на него они большого впечатления не произвели: если грудь жены терзают двенадцать змеиных голов, и не на такое можно со­гласиться. *

Анна вновь склонилась над шитьем:

— Скушно тебе и рассказывать-то!

Когда она так склоняла голову, волосы, выбившие­ся к вечеру из-под гребня, падали ей на лоб. Анна не убирала их, лишь время от времени отдувала назад, смешно выпячивая при этом нижнюю губу.

Петр поднялся, встал лицом в окно.

— Ты так не стой, — предупредила Анна. — До зари в окошко глядеть грешно!

Подобные опасности ее всегда тревожили. Она, к примеру, боялась увидеть солому на перьях курицы — это предвещало покойника в доме. Она верила, будто от удара лучиной начинается чахотка, и твердо знала, что нельзя кошек возить на лошадях — лошади от это­го сохнут. Однажды Петр предложил ей сложить вдвое

свисавшую до пола скатерть. Она с ужасом посмотрела на него и объяснила, что скатерть вдвое стелить нель­зя, иначе может появиться ее, Анны, двойняшка...

В кармане у Петра лежали стихи Семена о Лобо­ве. Он, собственно, затем и пришел сегодня, чтобы по­казать их Анне. Но все не решался, полагая, что ей стыдно будет читать про полазненскую вдовицу, — за лето он потихоньку обучил Анну грамоте, занимаясь с ней в конторе, где она вечерами мыла полы. Но пока­зать очень хотелось. Поколебавшись, он решил сам прочесть стихи вслух, опустив стыдное место.

— Что там у тебя? — спросила Анна, заметив, как он достает из кармана листок бумаги.

— Стихи.

Анна заволновалась:

— Про чувства, да?

В этот момент на дворе хлопнула калитка.

— Папаня пришел, — с сожалением шепнула Ан­на.— Да ты сиди, ничего... Скажу, из конторы при­слали.

Петр встал, приготовившись приветствовать Клю­чарева, но вместо него, весь в снегу, на пороге показал­ся Лешка Ширкалин.

— Вот ты где! — он шагнул к Петру. — А я уж и дома у тебя был. Весь Чермоз обегал... Поговорить надо!

— Иду, — откликнулся Петр, понимая, что внезап­ное Лешкино появление не предвещает ничего хоро­шего.

— А стихи? — напомнила Анна.

— Завтра почитаем. — Петр заметил, что при этих словах Лешка взглянул на Анну с плохо скрытым раз­дражением.

В сенцах, едва удержав дверь от налетевшего вет­ра, она подняла руку, чтобы перекрестить Петра в спи­ну. Но как раз в это мгновение Лешка заслонил его сзади. Лешка был ниже Петра вершка на три, и крест пришелся в аккурат на его затылок.