— Твои, верно? — ответил Матвей.

— Гнедича! — Семен торжествовал. — Называются «Плач перуанца к испанцу».

— Ладно, — закончил Петр. — Будем пока проводить секретные приглашения. Согласно второму параграфу.

— Россияне! — заорал Семен. — Бог и свобода!

Петр повернулся к Матвею:

— Не хочешь ли клятву принести?

— Погожу пока, — равнодушно отозвался тот. — Я еще вашей бумаги не читал, манифеста то бишь...

XI

Наступившее лето разбросало всех в разные сторо­ны. Федор Наугольных уехал в Полазненский завод, где жила его мать. Степу Десятова отозвали в Петербург, в главное правление. Семен командирован был в Кизел. Лешка же, к которому благоволил Клопов, уехал в Пермь. Там он должен был держать экзамен при гим­назии, чтобы на законных основаниях получить звание учителя. Сроки экзамена все время откладывались, и Лешка оставался в Перми вот уже второй месяц. Он прислал Петру письмо, пустое и болтливое, но замечательное тем, что скреплено было черновосковой печатью. При некотором напряжении можно было рассмотреть на ней изображение корабля, плывущего к гористому бере­гу, а над кораблем, по ободку, надпись: «Поспешай». Никакой печатки у Лешки прежде не имелось. Вероят­но, в виду предстоящего повышения в должности он за­казал ее в Перми для пущего самоуважения. Это было неприятно: мог бы и кольцом припечатать!

Правда, Матвей Ширкалин и Мишенька Ромашов обретались в Чермозе. Но Матвей был занят — по зака­зу вотчинного правления рисовал с литографий большие портреты господ владельцев, да и вообще после того заседания никакого интереса к обществу не проявлял. А Мишенька послушно соглашался со всем, что говорил Петр, но сам встреч с ним не искал и даже, вроде, ста­рался их избежать.

В июле Петр пытался провести еще несколько се­кретных приглашений. Причем о намерении восстать не упоминал, а конечной целью выставлял прошение госу­дарю. Однако и эта уловка успеха не принесла. Ответом были недоуменные взгляды, остережения, а то и прямые угрозы доношения по начальству.

В конце июля Петр несколько дней провел у завод­ского колеса — смотрел, насколько можно ставни у пло­тины прикрыть, дабы и расход воды сократить в обме­левшем от жары пруде, и молотовую фабрику не обесси­лить. В это время и подошли к нему двое кричных мастеровых: Пермяков Иван да Ширинкин Иван. По­топтались возле, посетовали, что пруд мелеет — не как в прошлые годы, а затем, робея, попросили составить для них прошение. Петр спросил, о чем прошение.

— О неправде, —сказал Иван Пермяков.

— Что ж за неправда?

— А такая неправда, что денежных плат нам не до­дают!

— Куда ж вы прошение-то послать думаете? В глав­ную контору? Или самому Христофору Екимычу?

Петр вообще ко всяким прошениям с недоверием от­носился. Сколько их писалось на его памяти! И в Пе­тербург, и в Москву, и в губернию, и в горный город Екатеринбург. Отец, тот однажды самому государю на­писал — и все бесполезно...

— А куда присоветуешь, — сказал Иван Ширинкин, кудлатый парень лет двадцати пяти.

— Горному-то исправнику жаловались?

— Что толку... Рука руку моет, и обе хотят белы быти!

Петр задумался. Пожалуй, имело смысл написать прошение губернатору. По заводу упорно ходили слухи, что губернатор имеет к Поздееву какие-то претензии и даже просил Лазаревых о снятии его с должности уп­равляющего.

— Ладно, — согласился Петр. — Говорите ваши не­правды...

В тот же вечер он составил прошение пермскому гражданскому губернатору, действительному статскому советнику Гавриле Корнеевичу Селастеннику.

«Ваше Превосходительство, Милостивый Государь,— писал Петр. — Истомленные чинимыми над нами здеш­ним заводским начальством неправдами, осмеливаемся прибегнуть к Вашему заступничеству в надежде на ми­лосердие, не однажды уже явленное Вашим Превосходи­тельством, о чем многие слухи и достоверные известия имеем. Находясь при кричной фабрике Чермозского, гос­под помещиков Лазаревых, железоделательного заводу, мы, Пермяков Иван да Ширинкин Иван, да Ширинкин Егор и прочие мастеровые люди числом одиннадцать человек, из следующих нам за работу денежных плат прикупаем на свой счет употребляемые для носки угля решетки по 15-ть и 20-ть копеек каждая, а употребляе­мые при той работе железные инструменты, как-то: кле­щи, лопатки и фурмы приказывают нам делать из от­пущенного на крицы чугуна. Буде же из тех криц не выкуется положенное количество железа, то вышепоиме­нованные инструменты и починка их не только не при­числяются к налично выкованному железу, но вычита­ется за те инструменты и починку их из платы, как за угар в чугуне. Здешний заводской исправник Неплодов Константин Сергеевич, будучи известен о таком непо­рядке, не принимает никаких действий в направлении, следующем ему по должности. Посему слезно просим: сжальтесь, Ваше Превосходительство, не оставьте нас Вашим попечением...»

На другой день Петр отдал прошение Ивану Ширин- кину. Спросил:

— Из вас грамоте кто знает?

— Я знаю маленько, — сказал Ширинкин.

— Тогда и это промеж себя заодним прочтите, — Петр протянул ему манифест ревнителей вольности. — Только осторожно читайте, не на людях... Руку-то раз­берешь?

XII

К экзамену Лешка готовился обстоятельно. Но его быстрехонько спросили по священной истории, велели решить задачу, написать рассуждение о сыновней почти­тельности и отпустили с богом, оказав через день зайти за свидетельствам. В пять часов пополудни Лешка, не­сколько ошеломленный легкостью испытания, вышел из гимназии на залитую солнцем Сибирскую улицу. Итак, мечты его начали сбываться. Он, Лешка Ширкалин, внук чумазого углежога и сын последнего конторского копии­ста, поднялся к такой должности, о которой думать не смели его отец и дед. Чрезвычайное это событие следо­вало с кем-то отпраздновать. Но с кем? Знакомец Кло­пова, приказчик лазаревской лавки, у которого Лешка жил все это время, относился к нему без уважения и даже за стол сажал отдельно. Потому домой идти ни­сколь не хотелось. Лешка прошел вверх по Сибирской, постоял на углу Верхотурской и, поколебавшись немно­го, свернул к заведению госпожи Свистоплясовой, где у него имелась знакомая, разбитная чернявая девка лет двадцати трех по имени Марфуша.

Она приглянулась Лешке давно, в первое посещение. Тогда Марфуша посмотрела на его пальцы с несходя­щими сизыми ободьями под ногтями и сказала, что та­кие ободья выдают отменную жизненную способность. «Ты никак цыганка?» — опросил Лешка. «Хоть и не цы­ганка, а с цыганской кровинушкой!» — «Так погадай». Она взяла его ладонь, щекотно провела по ней ноготоч­ком: «Долго жить будешь. Только четырех вещей в жиз­ни опасайся!» — «Каких же?» — спросил Лешка. «Белой книги, черной ковриги, раннего венца и медного коль­ца». При упоминании последней опасности он вздрогнул. Марфуша засмеялась: «Берегись еще любви без памяти и памяти без любви!»

С той поры Лешка часто бывал на Верхотурской улице и вполне освоил тамошние правила обхождения. Купив бутыль цимлянского и кое-(какой снеди, он под­нялся наверх, в Марфушину келью. Марфуша находи­лась в унылом расположении духа. Появлению его нима­ло не обрадовалась, и Лешке тут же расхотелось хва­стать выдержанным экзаменом.

Выпив первую рюмку, Лешка ощутил в душе тоск­ливую пустоту. И, сам толком не понимая, зачем он это делает, начал вдруг врать Марфуше, будто приходится незаконным сыном помещику Бутеро-Родали.

— А колечко что же медное носишь? — лениво спро­сила Марфуша.

— Это особенное колечко, — лихо заливал Лешка. — Мне по нему батюшкины приказчики деньги выдают.

Марфуша оживилась:

— Деньги? Так дай мне сто рублей!

— Со всем бы удовольствием, но никак не могу. Я их все батюшке назад отсылаю. От неведомого буд­то благодетеля.

— Ну и зря, — сказала Марфуша. — Уж и не брал бы тогда.

— Дура ты! — рассердился Лешка, не нашедшись, как объяснить эту несуразность. — Тебе в благородст­ве не понять ничего!

И так стало обидно, такое одиночество взыграло в сердце, что он, не допив вина, положил рядом с бу­тылью рубль и вышел на улицу.

Через два квартала в окнах дворянского собрания горел свет. Нежная музыка лилась из окон. И Лешка опять ощутил убогость собственной жизни, печальную ее неполноту. Отчаянно захотелось и в самом деле стать сыном помещика Бутеро-Родали. Желание это было настолько острым, что рядом с ним померкло воспоминание об успешно выдержанном экзамене. И странная картина возникла в Лешкиной разгорячен­ной цимлянским вином голове. Будто сам помещик Бутеро-Родали ведет его иод руку в дворянское собрание, где за полуприкрытыми дверьми сквозят белые воз­душные платья губернских девиц, а на пути стоят, рас­крыв от удивления рты, и клоповский знакомец, и сам Клопов, и отец с матерью, и Марфуша, и сегодняшние его экзаменаторы.

Лешка мотнул головой, стряхивая наваждение, и двинулся дальше.

Возле здания Казенной палаты навстречу ему по­пался пан Оржеховский, ссыльный поляк, живший в том же квартале, что и Лешка. За примерное поведение пан Оржеховский недавно получил разрешение давать уроки французского языка. Уроки были дешевые, и Лешка с письменного благословения Клопова не пре­минул воспользоваться этим разрешением. Тем более, что Клопов обещал оплатить уроки за счет заводской конторы. Правда, все занятия проходили в присутствии хозяина квартиры, что особо оговаривалось в разреше­нии, и ни о чем, кроме французского, Лешке с Оржеховским поговорить не удалось.

Лешка хотел окликнуть его и, может быть, даже поделиться с ним сегодняшней своей удачей. Надо же было хоть кому-то о ней рассказать! Но в этот момент взгляд его упал на будочника. Тот рассматривал Оржеховского с выражением крайнего неодобрения на ли­це. Приметив это выражение, Лешка остерегся заво­дить беседу, отвернулся и перешел на другую сторону улицы. Оржеховский понимающе поглядел ему вслед, усмехнулся и поворотил за угол, оставив в воздухе лег­кий шелест траурной своей крылатки.

XIII

Иван Ширинкин отыскал Петра дней через десять после того разговора. Сказал, возвращая манифест:

— Дельно написано... Ты писал?

— Я, — рассиялся Петр.

— А атаманом у вас кто?

— Председателем у нас один сенатор в Петербур­ге, — ответил Петр, ощутив слабый укол совести за свое вранье. — Имени его я раскрыть не могу.

— Не Метелкин ли? — спросил Ширинкин. — Ска­зывают, явился уже такой Метелкин. Пугачев, он гос­под попугал только, а Метелкин всех пометет!

— Нет, — сказал Петр. — Не Метелкин.

— Ну а сам-то ты кто будешь?

— Это смотря для кого.

— Не для мамки, конечно! Для тех, кто бумагу твою читает.

— Агент третьей степени по уральским окрестно­стям!

— И чего же ты хочешь от нас за то прошение?

— Да я не за прошение, — смутился Петр. — Я так... Хочу, чтоб вы клятву дали в верности и хранении тай­ны. Если согласны с тем, что написано, и дайте клятву.

— Вот те крест, никому не скажу! — Ширинкин раз­машисто перекрестился. —Какая еще клятва-то надоб­на? По-другому клясться, только бога гневить... Ты вот что, парень, когда нужда в нас будет, скажи. Мы под­собим!

И Петра будто холодной водой окатило: «В чем подсоблять-то?»

В хлопотах по хозяйству и заводских заботах не­заметно пролетел август, а за ним и сентябрь с пре-

стольным праздником рождества богородицы. В этот день, восьмого числа, последний придел церкви был освящен приехавшим из губернии самим преосвящен­ным Аркадием, архиепископом Пермским и Верхотур­ским. По такому случаю всему мужскому населению Чермоза выдано было от господ владельцев по три стакана водки на взрослую душу.

К октябрю все ревнители вольности, кроме Степы Десятова, так и оставленного в Петербурге, съехались обратно. Но летняя разлука заметно охладила их пыл. Даже собрания общества Петр созвать не мог — то один отказывался, то другой занят. Тогда он прибег­нул к крайней мере — чтобы предотвратить возможное распадение общества, предложил всем членам его по­ставить свои подписи под манифестом и правилами.

Отказались подписаться одни братья Ширкалины.

— Это ж манифест, — заявил Лешка, — а не дол­говая расписка. Либо вы мне доверяете, либо нет. А подписываться для меня уничижительно!

XIV

Член вотчинного правления Алексей Егорович Кло­пов в свои тридцать девять лет успел уже изрядно по­лысеть. Правда, он не достиг еще той степени плеши­вости, когда, как говорится, волосинка за волосинкой гоняется с дубинкой, но светлое пятнышко на его те­мени, совсем недавно бывшее не больше пятака, в по­следнее время приобрело размеры доброй оладьи.

Для укрепления он смазывал волосы постным мас­лом.

18 ноября, совершая эту ежеутреннюю процедуру, он взглянул в окно и по заволокшему стекло плотному узору понял, что день обещает быть морозным. Для форсу он продолжал ходить в тонких сапогах и рас­стояние, отделявшее его дом от конторы, намеревался преодолеть как можно скорее. Но уже неподалеку от конторского крыльца его энергическое движение было приостановлено Василием Лобовым.

— Лексей Егорыч! — позвал старший полицейский служитель. — Постой-ка.

Остановившись, Клопов заметил в руке Лобова лист бумаги, по которому тянулись строчки стихотворного столбика.

— Что это? — не без ехидства поинтересовался он. — Сам сочинил?

Всем в Чермозе было известно, что Лобов едва знал грамоте, к перу и бумаге прибегал в редчайших слу­чаях, зато виртуозно писал ногами «мыслете», возвра­щаясь после праздничной гоститьбы.

Оставив без внимания этот выпад, Лобов объяс­нил:

— На ворота мне повесили.

От возбуждения он все время размахивал листом, и Клопов никак не мог сосредоточить взгляд на сти­хах. На глаза ему попались лишь первые две строчки, показавшиеся странно знакомыми.

— Выхожу сейчас со двора, — на ходу повествовал Лобов, — и стою. Налево смотрю, направо. А назад се­бя не смотрю. Чего мне назад себя смотреть?

Он умолк, утомленный обстоятельностью своего рас­сказа. Воспользовавшись паузой, Клопов рывком до­стиг конторского крыльца и взбежал по ступеням. Он уже ступнями ощущал идущий от земли холод.