Первым его порывом было обидеться. Но уже в сле­дующую минуту он понял, что обижаться не стоит. Во всем этом не было, собственно говоря, ничего плохого. Еще неделю назад все они дружно напали бы уговари­вать его отступиться. Уговаривать вполне искренне, без тайной надежды на то, что самолюбие заставит его по­ступить вопреки их уговорам. Но теперь — нет...

Под сводами полуповаленных деревьев было суме­речно. Душно пахло хвоей. Петр прикинул, в какую сто­рону лучше свалить среднюю сосну, и сделал зарубку. Сосна была довольно тонкой. С каждым ударом крона ее вздрагивала. Щепки, подпрыгивая, летели в траву. Петр поднимал и опускал топор, думая о том, что дол­жен выйти отсюда не просто живым и непокалеченным — в возможность смерти или увечья он всерьез не верил, — но без единой царапины. Без единой ссадины. Без единой даже дырочки на рубахе.

Вверху слепяще вспыхивало солнце — сквозь ветви оно казалось огромным, растекшимся по всему небо­своду.

Потом дерево по-иному начало откликаться на удары. Над головой грозно зашевелились многопудовые грома­ды. Петр приостановился, наметил себе просвет, куда бежать. Страха не было. Было одно лишь веселое не­терпение. Он взмахнул топором и, еще не опустив его,

не ощутив удара, понял, что этот удар будет последним.

Справа, оглашая лес выстрелами ломающихся сучь­ев, поползла вниз едва державшаяся на весу сосна Фе­дора. Переплетение ветвей над головой вдруг распалось, и стало видно небо. Грохота рушащихся стволов Петр не слышал, каIк не слышал и истошного вопля Семена:

— Левей! Петьша, леве-ей!

Сердце гулко толкнулось в грудь. Казалось, волна крови медленно поплыла вверх, неся на гребне малень­кий плотный пузырик. Потом пузырик лопнул и сразу же заложило уши. Приняв влево, Петр рванулся к бли­жайшему от распадающегося шатра дереву, укрылся за ним, вдавил лицо в изъеденную жучками кору. Мимо хлынул на землю поток коричневого и зеленого, коры и хвои, затем наступила тишина. Запахло свежевзрытой землей. Петр оторвался от дерева и, радостно морща нос, вдохнул этот запах. Тонко зазвенел комар. Петр улыбнулся: «Поп поет над мертвым, комар над живым». Он шагнул в сторону и оглядел себя. На нем не было ни царапины, ни ссадины, ни дырочки на рубахе. Его удача была при нем.

IX

Первым на заседание общества явился Мишенька Ромашов. Петру показалось, что держится он как-то странно — молчит, а на вопросы отвечает односложно и почтительно. Уже позднее Петр сообразил, что сам стал для Мишеньки чем-то вроде начальства.

Мишенька вообще простоват был. Зимой, когда пар­ни и девки устраивали скоморошьи похороны, его всегда покойником избирали. Обряжали во все белое, лицо ов­сяной мукой натирали, в рот вставляли зубы из брюквы. Обрядят и начинают скоморошничать, ерничать. Поп яв­ляется в рогожной рясе, в камилавке из соломы, с ка­дилом. А кадило — горшок с углями и мохом. И дьячок идет в женском платье, с опекишей для поминовения. После же для всех веселье, лишь покойнику лежать на лавке. Потому и брали в покойники самых смирных. Петр этой Мишенькиной смиренности всегда сочувство­вал. Жаль его было, что вот он такой и другим быть не может.

— Ты не передумал? — спросил Петр.

— Не, — помотал головой Мишенька. — Я как все.

Вскоре подошли остальные — поодиночке, чтобы ни­кто из соседей не заприметил странного вечернего сбори­ща в доме Поносовых.

Петр занавесил окно, зажег особо припасенные свечи. Все сели за большой стол, крышку которого подпирали запрокинутыми клювами четыре резных деревянных жу­равля. Настроение сразу переменилось. Резко очерчен­ные полосы света и теней пролегли на знакомых лицах, отчего лица эти стали вдруг чужими и непривычно зна­чительными. Петр положил перед собой пять листочков манифеста, скрепленных по краю нитяным швом, но мед­лил начинать чтение. Его никто не торопил.

— Во всех известных странах света, — начал нако­нец он, отрывисто и глухо выговаривая слова, — не вид­но таких законов, чтобы граждане государства даны бы­ли в неотъемлемое владение таковым же, как они, лю­дям. Но у нас в России, напротив, издревле дворянам предоставлено полное право иметь своих крепостных лю­дей с неограниченною на них властию. Эта власть про­стирается иногда не только от самих господ, но и от разных крепостных людей, установленных господами для управления. Обидимые и притеснимые ими беззащитные люди приходят в отчаяние, чрез что беднеют, развраща­ются, а после и совсем погибают. Другие за малые вины наказываются жесточайшим образом, мучатся горною и другими работами, и, наконец, молодые отдаются в ре­круты, а старые ссылаются на поселение.—Петр перевел дыхание. — Господа же, принуждая к непосильным тру­дам своих подданных, расточают приобретенное без ма­лейшего сожаления. Этим они разоряют и себя, и без того уже бедных крепостных людей, не заботясь о том, что последние часто не имеют и куска хлеба для утоле­ния мучащего их голода...

Только сейчас Петр заметил, что Мишенька, перебе­ливая манифест, везде написал слово «господа» с про­писной буквы. Это соответствовало правилам канцеляр­ским, но никак не духу тайного общества.

— Какова же причина такого невольничества? — чи­тал Петр. — Кто дал дворянам право так поступать с подобными себе? Мне скажут: бог. Но бог не хочет, что­бы его унижали твари в лице тварей же, человек в чело­веке. Бог хотел, чтобы между людьми было равенство. Разве на свете сотворено два Адама — Адам-господин и Адам-раб? Нет. Была сотворена Ева, и бог сказал ей:

«Жена, люби мужа своего, как саму себя». Он хотел любви, но не рабства...

Петр почти весь манифест знал наизусть. Но он не говорил, а читал. Написанные чужим нарядным почер­ком, слова эти как бы отдалились и, отдалившись, обре­ли еще одно значение. Они не просто убеждали, не про­сто называли вещи своими, единственно верными име­нами, но связывали всех сидевших сейчас за этим сто­лом узами братства перед лицом общей судьбы.

— ...Слепой случай и нахальство сильных сделали слабых невольниками. Рассуждая таким образом, граж­дане образованных стран света все единодушно восста­ли и сбросили с себя поносное иго невольничества. Меж­ду тем иго рабства в России становится все несноснее, и должно полагать, что на будущее время оно будет еще несноснейшим. Но из опытов видно, что причина величия государства есть свобода граждан. Как может Россия взойти на степень величия, если рабы повелевают в ней рабами же? Поэтому для блага Отечества и потомства ничего больше не остается, как собрать благомыслящих граждан в одно общество, которое бы всячески стара­лось об ускорении вольности...

Петр сделал паузу и, оторвавши взгляд от листа, за­кончил:

— Для сего-то, благородные сограждане, ниспровергнем соединенными силами невольничество, восстано­вим свободу и чрез то заслужим благодарность потом­ства!

Степа Десятое взял жестяные лучи для снимания на­гару, поправил свечи и положил обратно на стол. Они чуть слышно звякнули, и вновь наступила тишина. Все молчали. Петр, признаться, не этого ждал, но и пони­мал: если у кого-то есть возражения, никто их так, сра­зу, высказывать не станет. Выждав немного, он предло­жил обсудить правила, на которых будет покоиться ре­шенный ими заговор.

— Заговор? — опасливо переспросил Федор.

— Разумеется, — ответил Петр, почувствовав, что слово это неприятно поразило не одного Федора.

Правила общества состояли из семи параграфов.

Согласно первому, членом общества мог стать любой ревнитель вольности.

В параграфе втором каждому предлагалось вовле­кать в общество новых членов.

Третий параграф устанавливал, что деятельность об­щества будет протекать в местах многоразличных.

В четвертом всем ревнителям вольности предписыва­лось собирать разные тайны, дабы извлечь из них при случае что-либо для себя полезное. Этот параграф вве­ден был по настоянию Лешки.

Параграфы пятый и шестой касались внутреннего устроения общества. В них говорилось об избрании пред­седателя, префекта, осуществляющего надзор за члена­ми, а также советников и секретаря. Последний должен был составить особый тайный язык, понятный лишь рев­нителям вольности. Кроме того, в обществе предлагалось учредитысвой суд. Эти два параграфа подсказаны были Петру воспоминаниями Федора Абрамыча о близости его в Дерите с одной из лож вольных каменщиков. Име­лись подобные должности и в том тайном обществе, ко­торое основал Куно фон Кинбург.

После недолгих переговоров Петра единодушно избра­ли председателем, Семена префектом, а Лешку Ширка- лина судьей. Мишенька и Степа Десятов утверждены были пока советниками. Федору же Петр предложил стать секретарем с обязанностью немедленно приняться за составление тайного языка.

Затем был оглашен последний, седьмой параграф: «В случае измены какого-либо члена обществу, если оная будет раскрыта, прочие члены должны всячески стараться, отыскавши изменника и разобравши дело, примерно его наказать».

— Согласны, — за всех оказал Семен.

Федор встал, вытянул над столом кулак и внезапно развел пальцы. Шесть медных колец упали на столеш­ницу с глухим неодновременным стуком. Пять остались лежать на месте, а шестое, покачиваясь, покатилось к краю стола. Лешка подставил ладонь, и кольцо бесшум­но сорвалось в нее. Тут же разобрали и остальные. Леш­ка поднес кольцо к свечному пламени и заметил на ободке выдавленные буквы.

— Что это? Вольность, значит?

На кольце выдавлено было «В-ность».

— Вольность и верность, — объяснил Федор.

А Петр добавил:

— Наш девиз...

Вообще-то Федор задумал другой способ вручения колец членам общества. Он хотел, чтобы каждый, про-

изнеся клятву в верности и хранении тайны, достал свое кольцо из чугунка с кипящей водой. При этом, как он полагал, недостаток веры и отваги, а также злые наме­рения будут выданы ожогами на руке. Идея вначале показалась Петру заманчивой, но по зрелом размышле­нии он ее все же отверг — такое испытание было недо­статочно надежным и могло вызвать излишние подозре­ния.

Теперь оставалось произнести клятву.

Петр поднял вверх два пальца, положил левую руку на манифест (мертвая голова вспомнилась) и произнес пересыхающими от напряжения губами:

— Клянусь до гроба быть верным ревнителем воль­ности и соблюсти в тайне все поручения, данные мне обществом, а также само существование оного... Да по­может мне бог!

Все хором повторили за ним слова клятвы. Сбитое дыханием пламя свечей заметалось над столом, тени пробежали по лицам.

Светлая майская ночь уже опустилась на Чермоз. Ни о чем не подозревавшие обитатели лазаревской вотчи­ны— углежоги и доменщики, кузнецы и плотники, литухи, приказчики, повытчики и копиисты — мирно спали в своих домах. Богатырски храпел старший полицейский служитель Василий Лобов. Деловито посапывал управ­ляющий Поздеев, Иван Козьмич. И тонким посвистом оглашал холостяцкую свою квартиру член вотчинного правления Алексей Егорович Клопов.

Петр первым опустил руку. Его примеру последовали советники общества. Потом быстро опустил руку судья. За ним — секретарь. И, обведя всех пристальным взгля­дом, последним положил руку на стол префект тайного общества ревнителей вольности Семен Мичурин.

X

Местом следующей встречи, назначенной через две недели, избрали заливчик на дальней оконечности пруда. Хотя Петр явился туда задолго до срока, Лешка был уже на месте — сидел у бережка, строгая ножичком пру­тик. Рядом развалился его двоюродный брат, художник заводской конторы Матвей Ширкалин. Матвей обучался рисованию в Москве, жил в доме у Ивана Екимовича и в Чермоз отослан был всего три месяца назад, зимой. По

слухам, причиной немилости был особенный интерес, ко­торый выказывала к нему воспитанница жены Ивана Екимовича.

Не вставая, Матвей поднял на Петра сонные голубые глаза, протянул руку:

— Здорово, председатель!

Петр укоризненно глянул на Лешку.

— Пусть послушает, — виновато проговорил тот. — Я уж ему все рассказал...

Второе заседание прошло в спорах горячих и бес­плодных — общество составилось, нужно было решать, что делать дальше. Семен, размахивая принесенной саб­лей, требовал приступить к созданию секретного арсе­нала. Лешка предлагал пока входить в доверие к лицам, имеющим на заводе влияние, чтобы использовать это влияние на службу обществу. Сам он готов был войти в доверие к члену вотчинного правления Клопову.

— Надобно нам за начальством следить, — говорил Лешка. — Списочек завести злоупотреблениям. Вот яко­ря в Орел-городок поставляли четверорогие, а Поздеев в бумаги велел двурогие записать, они подешевле. Под­ковы продаем с заварными шипами, а пишем обыкно­венные. Пораскиньте, куда разница-то идет! После такой списочек можно и владельцам представить. Глядишь, и нас отметят!

Мысли эти Петру были знакомы. Из них вытекало од­но соображение, которое, впрочем, Лешка прямо не вы­сказывал, — что далее обществу распространяться не нужно. А Петр именно распространение общества считал пока главнейшим делом. Он начал спорить с Лешкой, доказывая, что его путь лишь один из многих и никак не может стать единственным.

— И замараться на этом пути недолго.

Семен воткнул саблю в землю, положил подбородок на эфес и всем своим видом выказывал презрение к этому пустому, по его мнению, спору. Лишь в конце заседания он сказал, что неплохо бы Матвею, если тот собирается стать ревнителем вольности, отлить для об­щества чугунную голову Брута или хотя нарисовать портрет великого тираноборца.

На такое предложение Матвей, не сочтя нужным что- либо объяснять, лишь презрительно пожал плечами.

— Да ты знаешь ли, мазилка, кто таков Брут был? — вскочив, Семен рассек саблей воздух.

Мишенька поежился:

— Зачем ты его обижаешь? Знает, поди. В Москве ведь жил, не где-нибудь.

— Властитель и тиран моих плачевных дней, — на­чал вдруг декламировать Семен, — Кто право дал тебе над жизнию моей? Закон? Какой закон? — Он слегка присел, покачиваясь на спружиненных ногах, словно ка­валерист, отвел назад руку с саблей. — Одной рукой природы создан и ты, и я, и всей земли народы! — Сабля вылетела вперед и снизу, наискось, подсекла у самой головки высокий стебель тысячелистника. — Ну, мазилка, знаешь, чьего сочинения стихи?