— Дальше и сочинять не надобно, — резонно заклю­чил Лешка. — Дальше будет сотня розог, а то и рекрут­ская квитанция господам владельцам за их дворового человека Семена Михайлова Мичурина.

— А еще и так можно, — не сдавался Семен. — Ге­рою в пиеске какое-либо словечко придать. Из тех, что начальство наше употреблять любит. Вот, скажем, Кло­пов Алексей Егорыч. Есть у него любимое словечко?

— Есть, — улыбнулся Петр, представив, как член вотчинного правления Клопов восклицает: «Срамота ведь. Истинно, срамота!»

— Ну вот, — обрадовался Семен, — все и поймут ал­легорию.

— А ведь если разобраться, — тихо вступил в разго­вор Федор, — в пиеске этой и так аллегория имеется.

Петр удивился:

— Какая же?

— Помещик-то не знает, каков у него дворовый чело­век герой. Невнимателен, выходит, к дворовым людям. Пиеска эта к исправлению нравов назначена. Вот в чем аллегория.

— Холуйская это аллегория, — объяснил Петр.

Семен и сменивший его Лешка прочли следующие две пиески, оказавшиеся еще никчемнее первой, а затем все разошлись по домам. Серьезный разговор так и не завязался. Петр быстро шел берегом пруда, и мысли его все время кружились вокруг пиески о садовнике Фроле.

Иван Екимович не так глупо составил свой сборник, как это могло показаться с первого взгляда. Ведь поди ж ты, подействовало на Федора трогательное единение помещика и его дворового человека 1перед лицом поль­ских мятежников. Но дело не только было в этом. По пиеске действительно Фрол выше был своего владельца в нравственном смысле. И скромен, и день ангела не за­был. Но одна слеза умиления на глазах помещика не просто уравняла их, но вознесла 'Мудрова на недосягае­мую для его садовника высоту. Не добродетелью, не умом возвысился помещик, а всего лишь умилением, и потому пиеска была совершенно холуйская.

Но Федора-то растрогала не столько сама пиеска, сколько то, что выбрана она была не кем-нибудь, а Ива­ном Екимовичем. Петр знал и за собой это возникаю­щее порой подленькое желание найти, непременно оты­скать в поставленных над тобою людях те мнимые их заслуги или достоинства, за которые они будто и по­ставлены над тобой. Так легче было жить.

В себе он мог подавить это желание, но вот как объяснить постыдность его другому?

VII

Петр не сомневался ни в Семене, ни в Лешке, ни в Федоре Наугольных — никому и в голову не придет вы­дать его. Но все равно разговор про общество нужно бы­ло заводить с каждым отдельно. Прежде всего следо­вало переговорить с Лешкой Ширкалиным. Петр знал его давно и доверял во всем. Правда, Семена он больше любил, но почти уверен был, что тот поймет его сразу, как только услышит про надписи на стене заездного двора и светящуюся щель в перегородке. Лешке же это­го было явно недостаточно. Для убеждения его требо­вались доводы логические, и Петру хотелось проверить, насколько способна убеждать смутная логика его раз­мышлений.

Он разыскал Лешку в училище около четырех часов дня. К этому времени отроки, которых тот наставлял, разошлись по работам. Согласно распоряжению Поздеева, занятия продолжались до обеда, а после ученики сидели у бумаг либо трудились в слесарне — делали скобы.

— Такие дела посуху не обговаривают, — сказал Лешка, выслушав сбивчивую речь Петра. — Айда к Архипке-котомошнику!

Архипкино хозяйство располагалось в версте от учи­лища, на полпути к Екатерининскому заводу. В общей ограде стояли две избы — одна большая, чистая, под же­лезной крышей, другая поменьше, неказистая. Не изба, а так, сараюшка. В первой жил сам Архип с женой и сынами. В ней же имелась особая горенка, куда заходи­ли погулять приказчики и прочие лица служительского звания. Мастеровым и мужикам вторая избенка предна­значалась. В ней помещались два длинных стола, лавки, а на стенах висели картинки: «Осада Варны», «Перепра­ва государя императора Николая Павловича через Ду­най в лодке с запорожскими казаками, перешедшими под его знамя из турецкого войска» и еще одна, изображаю­щая пропившегося донага человека, которого тащат крючьями в подпол синие черти. Многие удивлялись, за­чем Архипка держит в заведении такую вредную для себя картинку. Но Петр подозревал, что под ней веселье еще разгульнее шло, как на краю пропасти. Архипка в убыток себе ничего не делал. И с такой картинкой про­пивали углежоги, кузнецы и литухи последнюю рух­лядь — кафтаны и запоны, рубахи и сапоги.

Дорогой Лешка завел сторонний разговор, что Пет­ру было неприятно, — не зажегся, выходит, раз так спо­койно о всяких пустяках рассуждать может. А когда пришли и жена Архипкина положила перед ними огур­чики, поставила миску с квашеной капустой и два ков­шика— один с вином, другой с квасом, Лешка первым опрокинул чарочку, не дожидаясь Петра, и сказал:

— Заговор, значит, предлагаешь...

Петр успокоился, — не так уж безразличен был Леш­ка, как хотел казаться.

— А чего нам этого слова пугаться? Господа, они тоже когда-то заговор составили, чтобы у простых лю­дей вольность отнять. Они свои законы установили, а мы свои установим.

— Ты никак законы переменять собрался! Что мы, сенаторы?

— Рылеев и те офицеры, — напомнил Петр, — тоже не сенаторы были, не в больших чинах.

Лешка присвистнул:

— Они хоть мимо Сената вольно хаживали. А нам и в Пермь без опросу не уехать... Потом, откуда ты зна­ешь, что они против рабства шли? Ведь дворяне. Может, они такими словами друг перед другом прикрывались, а сами свою выгоду в уме держали. А?

— Нет, — сказал Петр. — Рылеев не такой человек был. Я его стихи читал и знаю. Мне их Чернов дал, ко­гда из Петербурга приехал.

— Ладно, — согласился Лешка, прихлебнул ква­сок.— Составили мы общество. Дальше что?

— Сперва оно в Чермозе распространиться должно, это первое. Затем с соседними заводами сношения уста­новим, отыщем тех людей, что надписи оставили. Это второе. А там и подняться можно. Железо у нас на Ура­ле есть. Будем пушки, ядра лить. Хлеб тоже есть. Най­дется, чем войско прокормить. Это третье. И служитель­ского сословия людей привлечем, и мастеровых...

— Как же ты их привлекать будешь? — спросил Лешка.

— Через секретные приглашения.

— Если так, то нам лишь на себя рассчитывать на­до. Больше не на кого.

— Да как же не на кого! — поразился Петр. — Вот осенью мужика в Перми схватили. Он, будто, сон видел, что одна свеча зажгла тыщу свеч. И голоса ему были. Никто, возглашали, не может сказать человеку «ты мой», кроме одного лишь господа...

За дальним концом стола сидели два мужика. Они уже изрядно подпили, и один другому рассказывал про некоего зырянина, который у мощей, лобызаючи их, па­лец откусил и во рту унес. Подобную историю Петр слышал еще в детстве, когда всей семьей ездили на пас­ху в Пыскорский монастырь. Там тоже были мощи. Из- под истлевших пелен выставлялись коричневые сухие ручки с вложенной в них свечой. Ручки были не страш­ные, будто вылепленные из вощеной бумаги, и под их игрушечной плотью проступали расходящиеся веером полоски косточек — тонких, словно куриных. «Приложил­ся и откусил, — возмущалась мать. — Себе исцеление, а

другие как хотят...» — «И проглотил?» — спросил брат Николай. В глазах его стоял ужас. Хотелось представить вкус этого откушенного пальца. Почему-то казалось, что он должен быть сладковато-безвкусным, как мертвая, ороговевшая кожа у ногтей...

Одна и та же бессмысленная история вот уже десять лет кочевала по окрестным деревням и заводам. От этого неожиданного совпадения Петр ощутил вдруг, как нахлынуло 'безразличие к исходу их с Лешкой разгово­ра. То самое безразличие, которого в Лешке испугался.

Он встал:

— Завтра скажешь, что надумал.

— Да я сейчас скажу, — Лешка тоже поднялся.

Петр отрешенно посмотрел на него:

— Ну?

— Общество среди своих людей составить нужно. И потихоньку, друг другу помогаючи, здесь, на заводах, власть забирать. К должностям подыматься. А там вид­но будет. Согласен на такое, пиши манифест и начнем разговоры вести.

— Только я и про вольность напишу, и про рабст­во,— сказал Петр. — Ты не понял, другие поймут. Да и ты после поймешь.

— Пиши, — согласился Лешка. — Без этого тоже нельзя.

На улице он заговорщически коснулся руки Петра:

— Ну что, заберем силушку?

— Заберем, — улыбнулся Петр.

Воображение представило ему огромное летнее солн­це, встающее над крыльцом заводской конторы, откуда они с Лешкой читают вольным жителям Чермоза, оде­тым в чистые рубахи, написанный им манифест.

VIII

В конце мая Федор Абрамыч начал сажать в пали­саднике у госпиталя купленные им в губернии клубни картофеля. Это был первый опыт такого рода на лаза­ревских заводах, и многие, в особенности приверженцы старого закона, его не одобряли. Говорили, что карто­фель суть яблоки антихристовы и кобелиные ядра. Но Федор Абрамыч лишь посмеивался.

В эти дни Петр поговорил про общество с Семеном и Федором Наугольных. Семена долго убеждать не при-

шлось. Он принял мысль Петра с воодушевлением и предложил немедленно приступить к созданию арсенала общества, для чего соглашался пожертвовать 1купленную как-то по случаю старую казачью саблю. Федор же вы­сказал опасения не столько последствий всего предприя­тия, сколько возможности впасть в грех: «Общество-то против начальства направлено. А всякая власть от бога, так заповедано». — «Так то власть, — нашелся Петр.— Власть их, может, и от бога, а сами они грешные люди и власти своей не достойны!» — «А мы достойны?» — усомнился Федор, но обещал подумать.

На другой день он объявил Петру свое решение: об­щество составить можно, однако с той целью, чтобы пос­ле умножения членов совместно просить государя об от­мене крепостного состояния. Затем Федор оказал, что общество не может существовать без особого знака, и предложил отлить медные кольца, по которым члены общества, когда число их впоследствии умножится, смо­гут признавать друг друга. Петр поддержал его: «На кольцах девиз наш напишем». — «Давай так напишем,— обрадовался Федор. — Верен до гроба». Но Петру этот девиз не понравился, и решено было с ним немного по­временить.

На той же неделе Петр склонил в число ревнителей вольности еще двух человек — Мишеньку Ромашова и Степу Десятова, тихого мальчика, известного своим уме­нием собирать часы. Мишеньке, обладавшему лучшим в училище почерком, отдал Петр перебелить написанный уже манифест. Остальные трое учеников горнозаводского класса вступить в общество отказались, хотя и обещали неразглашение тайны.

Лешка, узнав о секретных приглашениях, Степу с Федором похвалил, а о Мишеньке Ромашове заметил:

— Ненадежен, да и бесполезен.

Вечером Петр заглянул к брату. Но Николай разго­вор о тайном обществе оборвал на полуслове, едва ура­зумел, о чем идет речь, и пригрозил пожаловаться отцу.

— Все-то ты по-книжному говоришь, — сказал он. — А в чем она, вольность, состоит, и сам не знаешь!

Этими словами он поселил в душе Петра ужас сомне­ния, заставив его еще с большим нетерпением ждать субботы. В субботу отец уезжал в Полазненский завод к тетке Дарье, и на этот день назначено было первое со­брание общества.

Но в пятницу после обеда Петра вызвал к себе Поз- деев, похвалил план завода, уже отосланный в Петер­бург, а затем велел завтра отправиться с учениками горнозаводского класса на ближнюю вырубку, опробо­вать привезенные из Усолья пилы. В этом году он решил валить лес пилами, как давно уже велось в соседних имениях Всеволожских.

Пришлось перенести собрание на воскресенье.

На вырубку Петр взял лишь тех, кто согласился всту­пить в общество. Лешка тоже пошел. Кое-как свалив две сосны, они побросали в кучу пилы и топоры, легли ря­дом на теплую землю. Уткнув подбородок в сцепленные пальцы, Петр следил за муравьем, упорно ползущим вверх по качающейся травинке. Упорством своим он на­поминал тех парней, что на масленицу лазают за сапо­гами по обмазанному салом шесту. Про общество никто не заговаривал, будто сговорились в молчанку играть. Ровно и не было ничего.

Внезапно Семен вскочил, подобрал свой топор:

— Разомнемся, а?

Через час четыре особым образом подрубленные сосны были вершинами своими навалены на пятую, сто­явшую посередине. Они образовали громадный шатер, внутри которого, как опорный столб, возвышалось не­тронутое дерево. Это была древняя, словно сама тайга, игра. Теперь кому-то предстояло войти в сень этого шат­ра, перерубить опору и успеть выскочить наружу из-под падающих стен. Может быть, когда-то так выбирали вождей. Или зырянский шаман доказывал своим сопле­менникам власть над судьбой. Но сейчас это была игра, ничего больше, хотя и опасная игра.

— Ну, кто? — опросил Семен.

Ему не ответили.

Лешка с самого начала в безрассудной этой забаве не участвовал. У Степы не было топора. Мишенька с по­казной деловитостью перетирал зубами сосновые иголки, высасывая из них горьковатый терпкий сок. Федор, при­слонившись к дереву, смотрел в небо. Рисковать никто не хотел. Петр видел, что шатер соорудили не совсем удачно. Сосны, срубленные Семеном и самим Петром, точно лежали на стволе средней сосны, образуя с землей угол градусов в шестьдесят. Но два других дерева пова­лены были неправильно. Одно привалилось полого и могло упасть почти мгновенно. Другое, срубленное Фе-

дором, висело на ветках центральной сосны и тоже должно было рухнуть при первом ее движении.

— Не стоит, пожалуй, — без особой убежденности в голосе сказал Федор.

Петр вдруг ощутил на себе взгляды друзей. Все они посматривали на него, лишь притворяясь, будто заняты чем-то другим. И он догадался, чего они хотят и ждут.

Как-то так получилось, что все расположились во­круг него — Семен, Лешка, Федор, Степа, Мишенька. Он сам был как эта сосна. Не будет его и ничего не будет, никакого общества.

Петр с силой сжал в руке топорище — кисть побе­лела.

Итак, его хотели подвергнуть испытанию. Пусть не­осознанно, но они хотели проверить его. Проверить не его смелость или волю — в этом, пожалуй, сомневался лишь он сам, но его везение, его удачу. Его судьбу, на­конец, к которой они на полном скаку пристегивали свои судьбы.