В этот же день огласился состав высочайшей свиты.

Прежде всего называли начальника главного штаба, генерал-адъютанта графа Дибича, в устах народа — Бибича. Это был невысокий человек, имевший смуглое толстое лицо с красным носом и отличавшийся сутуло­стью. Неизвестно, как по городу распространился рас­сказ об одном распоряжении, сделанном еще государем Павлом Петровичем. Распоряжение было таково: «По­ручика Дибича перечислить из гвардии в армию за не­выгодную его фигуру, наводящую уныние во фронте». Это заставляло с особым уважением взирать на суту­лую спину графа Дибича, который при подобной внеш­ности смог подняться до таких вершин.

Вторым после него по значительности лицом почи­тали вагенмейстера Соломку, видного собой полковни­ка с усами, на попечении которого было сохранение царских экипажей. Название полевого былия, обращен­ное в фамилию, очень привлекало к нему интерес, рав­но как и то, что у него, по слухам, хранилась шкатулка с подарками — орденами, фермуарами, перстнями и та­бакерками.

Флигель-адъютанты, офицеры фельдъегерского корпу­са, чиновник путевой канцелярии и лейб-хирург Тара­сов мало кого занимали. Зато императорский кучер, из­вестный Илья, стал предметом всеобщего пристального интереса. Про него говорили, что он обладает чудовищ­ной силой. Случившийся инвалид рассказал, будто во время Аустерлицкого сражения, когда обоз главной квартиры попал к французам и неприятель уже тес­нился перед Вагенбургом, Илья без помощи обезумев­ших от страха фурлейтов заложил коляску и, прорвав­шись через линию повозок, принял государя, чувство­вавшего сильную боль от простуды. При упоминании об аустерлицкой простуде многие, правда, ухмылялись украдкой, но на Илью все равно смотрели с почтением.

Татьяна Фаддеевна с утра явилась на площадь пе­ред булгаковским домом. Государь, как говорили, еще почивал. Она уже знала, что Евлампий Максимович со­держится на гауптвахте, и, расспросив о ее местонахож­дении, несколько раз прошлась вдоль забора. У ворот стоял солдат с ружьем. Татьяна Фаддеевна попробова­ла у него выяснить, точно ли Евлампий Максимович тут находится. Но солдат, напуганный соседством с цар­ской резиденцией, ничего не отвечал — молчал и глаза таращил. Отчаявшись, Татьяна Фаддеевна воротилась к булгаковскому подъезду, где тоже стояли солдаты с ружьями. Около девяти часов утра коляска с внуши­тельным бородачом на козлах остановилась у подъезда. Здесь на долю Татьяны Фаддеевны пришелся рассказ об аустерлицком геройстве кучера Ильи, который она выслушала с большим вниманием и холоданием души.

И дерзкая мысль родилась у нее — подать прошение кучеру Илье.

— Он с тех пор и чин имеет полковничий, — прого­ворил рассказчик.

— Ну уж! Ну уж! — вскудахтнул стоявший поблизо­сти чиновник, в котором Татьяна Фаддеевна признала одного из приезжавших членов комиссии. — Скажешь тоже, болван! Кучер в классном чине никак состоять не может.

— Отчего же не может?—спросила Татьяна Фадде­евна с некоторой обидой.

— А оттого, милейшая, что классный чин присваи­вается исключительно комнатной прислуге их величеств и высочеств.

Но Татьяна Фаддеевна чиновнику не поверила.

Вскоре на крыльцо вышел государь, и был в точно­сти таков, каким она его себе вчера представила,— только сапоги без шпор. На плечи ему набросили сза­ди плащ, помогли подняться в коляску. Кучер дернул вожжи с такой величавостью, что Татьяну Фаддеевну даже ознобило от восторга, и она вместе со всеми по­бежала вслед за медленно удалявшимся белым плюма­жем. Пока государь находился в соборе у литургии, она протеснилась к коляске поближе.

Кучер Илья сидел на козлах недвижимо, как мону­мент.

Примерно так, по мнению Татьяны Фаддеевны, дол­жен был восседать на троне сам царь.

Осторожно вынув свое прошение, составленное с по­мощью Дамеса, она перекрестилась украдкой и — была не была! — положила прошение на козлы. Тень любо­пытства промелькнула в лице аустерлицкого героя. Его сонные глаза под припухшими веками чуть двинулись в сторону статной мещанки. И под этим взглядом у Татьяны Фаддеевны радостно трепыхнулось сердце. Воя зардевшись, она пробормотала что-то вроде «дай вам бог» и опрометью бросилась прочь от коляски.

Кучер Илья недаром двадцать лет состоял при го- сударокой особе и сразу понял, что за трубочка явилась рядом с ним на козлах. Ему уже не впервой таким об­разом прошения подавали. Потому он на этот предмет имел взгляд довольно искушенный. Разумеется, мещан­ка ему прошение подкинула — и трубочкой свернуто, как ведется, и шнурком перевязано. Но принимать про­шения в кучерские обязанности не входило. Для этого особо имелись при государе приближенные лица. И он, поколебавшись чуток, взял да и перебросил прошение назад себя, на обтянутые кожей пружинные сиденья. Возьмет государь, так и ладно, а не возьмет — что ж, надобно порядок знать.

Однако дальнейшего течения событий не мог пред­угадать даже Илья, даром что двадцать лет состоял в лейб-кучерах. Надо же было так случиться, но только после литургии государь пригласил сесть с собой в ко­ляску берг-инспектора Булгакова. Тот сел и сразу уви­дел между собой и боковым валиком перетянутую шнурком бумажную трубочку. На предмет таких тру­бочек берг-инспектор тоже имел взгляд довольно иску­шенный. Не зря он был берг-инспектором. Потому, ни в какие объяснения не вступая, он пригреб потихоньку трубочку к себе, а после засунул в карман, чтобы за­няться ею на досуге.

Государь ничего этого не приметил. Кучер же Илья приметил, поскольку у него за время службы вырабо­талось нечто вроде глаз на затылке, но смолчал. Для подобных разговоров тоже особо имелись у государя приближенные лица. А если всяк не в свое дело совать­ся начнет, что тогда с государством-то станется? Сплош­ной ералаш и никакого порядка, вот что.

XLI

Ночью государь вставал два раза, страдая желуд­ком, и во второй раз велел камердинеру приготовить

рисовое питье. Утром он ел только овсяную кашу с кот­летою, да и ту не доел. А когда стал бриться, то поре­зал кожу над верхней губой.

— Мои нервы вконец расстроены! — пожаловался он вошедшему Тарасову, швыряя бритву на блюдо.

— Что ж, — невозмутимо отвечал тот,— это случа­ется с монархами чаще, чем с прочими людьми.

Желудочную микстуру государь пить отказался и едва согласился надеть под сапог повязку с травами. Хотя ноге стало лучше, Тарасов с сожалением вынужден был констатировать, что путешествие уже исчерпало свои возможности к поправлению здоровья государя и теперь, буде затянется, может воздействовать в обрат­ную сторону.

— Завтра едем,—сказал государь, будто уловив мысли своего лейб-хирурга.

После завтрака он осмотрел тюремный замок, где нашел весьма малое число арестантов, никак не сооб­разующееся с размерами губернии и ее народонаселе­нием.

— Или вы их порассовали куда? — спросил госу­дарь у сопровождавшего его губернского прокурора.

В последнюю неделю, едва стало известно, что Спе­ранского в высочайшей свите нет, Баранов сильно вос­прянул духом. И вообще расслабился как-то. Потому вопрос застал его врасплох.

Но губернатор уже спешил ему на помощь.

— Не скрою от вашего величества, — с завидной прямотой знающего свое дело человека отвечал он, — точно, порассовали! Но не иначе как по решению су­дебных мест, течение дел в которых не могло не быть ускорено известием о приезде вашего величества!

Такой ответ государю понравился. «Не юлит, — по­думал он. — Не дипломат, значит...» В последнее поня­тие вкладывался им обычно предосудительный оттенок. Хотя и называли его в Европе «византийской лисой», но сам он про себя знал, что неважный был дипломат — не Талейран, не Меттерних, не Поццо ди Борго. И охот­но признавался в этом недостатке, полагая причину его в сердечной искренности. У монарха иные имелись воз­можности послужить своему народу. Кто еще из его европейских братьев решился бы на такое путешествие? Дикие горы, ужасные дороги, отсутствие женского об­щества— и все для того, чтобы видели всякие области и классы его о них попечение... А что касается русских дипломатов, то самые способные из них находились, к сожалению, не при парижском дворе или венском, а при его собственном. Один Аракчеев, высокая душа, был не дипломат.

Из тюремного замка поехали в казармы кантони­стов. Оттуда государь, чувствуя сильную резь в желуд­ке и уже утомленный осмотром достопримечательных мест, каковыми в каждом городе были тюрьмы, казар­мы и богадельни, направился в богадельню приказа общественного призрения. Здесь его внимание остано­вил солдат Савельев, помешавшийся на том, будто ему не выдали жалованье за три года. Государь велел удов­летворить претензию этого несчастного.

— Сие ненадолго его успокоит, ваше величество, — рискнул заметить Баранов.

— Что нужды! — отвечал государь. — Пусть хоть не­сколько минут будет доволен.

Эти столь удачно нашедшиеся слова на недолгое время вернули ему хорошее расположение духа. И яви­лась мысль о том, что теперь необходимо выказать в чем-то и строгость. В противном случае не будет того фона, на котором отчетливее выступают благодеяния и вернее западают в память народную.

— Куда же теперь? — оборотился он к губернатору.

— Пожалуйте на гауптвахту, ваше величество, — сказал тот.

И все поехали на гауптвахту.

В этот день, сунув часовому в руку двугривенный, Татьяна Фаддеевна точно убедилась наконец, что Евлам­пий Максимович находится здесь, за забором. Вручить ему письмо часовой отказался, лишь поклон«обещался передать. Татьяна Фаддеевна прошлась вдоль забора, надеясь отыскать между досками какую-нибудь щелоч­ку. Но щелочки не отыскалось. Единообразно заострен­ные тесины стояли одна к другой плотно, как солдаты на плацу, и даже дырки от выпавших сучков были в них замазаны свежей зеленой краской. Какая-то баба пронесла мимо четвертую дружку ведер — видно, пости­рушку затевала, а Татьяна Фаддеевна все ходила вдоль забора, мечтая ненароком хоть голос услышать Евлам­пия Максимовича.

И надо же ему было во все это дело впутаться? Жи­ли бы теперь спокойно, деточку родили. Любили бы ее совместно. А что правда? Так, представление одно. Пар. Ее не возлюбишь, как деточку.

И еще сомнение приходило — может, впрямь он- что согрешил, когда его так караулят? А ей и невдомек.

Тут вдруг верховой прискакал, спешился у ворот, и сразу зашумели за забором, забегали. Офицер на ули­цу выскочил, часового за мундир подергал, опять убе­жал, и другой выскочил. Заорал:

— Как стоишь, сволота!

Вмазал часовому по скуле, ружье у него чуть в сто­рону подвинул и тоже убежал. После еще один солдат перед входом явился — тот, которому она утром двугри­венный дала. Потом зацокали вдалеке многие копыта, народ на площадь полез, и черная борода кучера Ильи вознеслась над площадью, а за ней белый плюмаж ко­лыхнулся.

Татьяна Фаддеевна даже застонала слегка: «Пере­дал, родненький... Передал!»

Грянуло «ура», и все с колясок сошли — сперва генерал, что подле государя сидел, затем сам государь, после все остальные. Часовые взяли «на караул», и ста­ла тишина, а государь между ними прошел, и все сле­дом двинулись. Татьяна Фаддеевна тоже кинулась к воротам и увидела: стоят на дворе у тополя три чело­века. Правый чуть скособочившись стоял, руку отста­вив, будто на невидимую трость опирался. И жалост­ливо так стоял—не приведи господи! А лицо у него было счастливое, подбородок задран, словно он на тройке во всю прыть мчался, и ветер ему волосы раз­дувал.

XLII

А Евлампий Максимович не увидел Татьяну Фадде­евну. Он в эту минуту ничего не видел, да и не хотел ничего видеть, кроме того единственного человека, кото­рый чуть подпрыгивающей походкой быстро шел от ворот, поблескивая лаковыми сапогами. У него было белое, будто натертое мукой или мраморное, лицо, твер­дый маленький рот и глаза, обещавшие великую истину.

Он шел прямо к Евлампию Максимовичу — грудь в грудь, глаза в глаза. Евлампий Максимович хотел уже

броситься ему навстречу, пасть на колена, каIк мечта­лось, и протянуть прошение. Уже эта мысль передалась в члены. Уже по верной воинской привычке левая нога дрогнула перед тем, как шагнуть вперед. Но в послед­нее мгновение он все же удержал ее на месте, не желая самовольно нарушить тот порядок, который самим го­сударем и был установлен.

Государь шел по двору.

Земля была суха—второй день распогодило, воз­дух ядрен и прозрачен. Тополь в углу двора шелестел золотыми листьями. Свежий ветер от Камы раздувал плюмаж императорской треуголки. Внимая шедшему рядам Баранову, государь отвернул голову набок, от­чего перед Евлампием Максимовичем отчетливо обри­совался величавый профиль. Казалось, этот профиль должны были украшать мирт, лавр и олива.

Возле крыльца государь остановился, выслушал ра­порт и поздоровался с караулом. Дружное приветствие, от которого галки взлетели с соседних крыш, было ему ответом. Евлампий Максимович радостно присоединил свой голос к воинскому хору, чего по счастью никто, кроме прапорщика Зимнего, не заметил.

Затем государь подошел к прапорщику и стал слу­шать объяснения губернского прокурора. Не дослушав, спросил:

— А что тот чиновник?

— |Поправляется, ваше величество.

— Не скрою от вашего величества, — вмешался гу­бернатор,— шалун... Да ведь и мы шалуны были!

Государь кивнул:

— Верните ему шпагу.

— Шпагу, шпагу прапорщику!—пронесся ропот.

Прибежал офицер со шпагой в портупее, подал го­сударю. Тот вытащил клинок, протянул вместе с порту­пеей и ножнами прапорщику. Все замерли. А прапор­щик с аффектацией припал к лезвию, потом отступил шаг назад, отсалютовал и бросил шпагу в ножны. Госу­дарь улыбнулся:

— В гвардию хочешь?

— Куда пошлете, ваше величество... Хотя бы и на Камчатку!

— Запишите фамилию, — через плечо бросил адъю­танту государь и переступил влево, остановившись на­против осинского лекаря.

Баранов вполголоса объяснил суть его преступле­ния.

— Гнусный развратник!—сказал государь и еще переступил влево.