Этим известием Булгаков чрезвычайно встревожился. Он-то лучше других понимал, что именно участившиеся в губернии беспорядки и подвигли государя к столь да­лекому путешествию. Беспокойно стало на Урале. Кое- кому в Петербурге новая пугачевщина уже мерещилась. И в самом деле, за один лишь год на Алапаевском, Рев- динском, Сысертском и Ижевском заводах мастеровые бунтовали. А кыштымское возмущение самым было из всех долгим и опасным. Булгаков тут же отправил Зо­тову письмо, в котором недвусмысленно намекнул, что если Косолапов будет пойман, то на должностные оп­лошки самого Зотова посмотрят в Горном правлении сквозь пальцы...

Итак, все пришло в движение, и ближайшим резуль­татом этого движения стало устранение Антона Карло­вича. Многие полагали, будто ввиду предстоящих собы­тий на губернаторской должности просто иной человек понадобился, с иным темпераментом. Но Булгаков с Ба­рановым глубже смотрели, в самый корень. Тогда видно делалось, что мера эта не может не быть связана с окон­чательным удалением от государя баронессы Юлии Крюднер и опалой библейских обществ. Таким образом, устранение Антона Карловича не минутными сообра­жениями было определено, а новым направлением всего царствования, с которым всякий порядочный человек не­медля должен привести себя в соответствие.

Памятуя об этом, Булгаков и Баранов сократили до нескольких минут прощальный визит к губернатору.

Про томящегося на гауптвахте отставного штабс-ка­питана они уже и думать забыли. Тут другие подоспели заботы. Баранова, к примеру, лишь одно интересова­ло — будет ли в свите государя Михаил Михайлович Сперанский.

Для этого интереса свои имелись причины.

Десять лет назад опальный государственный секре­тарь Сперанский проживал в пермской ссылке. В Перми с ним обошлись нельзя сказать чтобы очень ласково. Поскольку в присланном указе изгнанника предлагалось «взять под присмотр», то супруга тогдашнего губернато­ра Гермеса, Анна Ивановна, приняла это к буквальному исполнению. Она и вообще была строга, Анна Ивановна. Всю губернию под каблуком держала. Сам губернатор, возможно, по причине своей коммерческой фамилии, больше торговлишку наставлял. А она всей внутренней политикой ведала. И даже отчасти — внешними сноше­ниями. Чисто Марфа Посадница!

Получив предписание, Анна Ивановна сказала: «Ишь!» И посадила в переднюю квартиры Сперанского двух будочников. Кроме того, дабы больнее уязвить быв­шего государственного секретаря, она подкупала маль­чишек леденцами и орехами, и те бежали за Сперан­ским по улице, обзывая его «Государевым изменником» или «Польёновым охвостьем». А один пьяный чиновник, выгнанный со службы за пьянство, сидел под его ок­нами на тумбе по все дни и распевал псалом: «На реках вавилонских сидехом и плакахом...» И будочники чиновника не гоняли.

Некоторые чиновники, в том числе и Баранов, ему даже на улице не кланялись. Одни только семинаристы его почитали, ибо он был из таких, как они сами. Да еще ходил к нему один инок, добрейший отец Иннокен­тий.

Тем временем сам Гермес, обуреваемый сомнениями, тайком от жены написал письмо министру полиции Ба­лашову, испрашивая разъяснений, как понимать слова о взятии под присмотр. Балашов ответил: «Взять под при­смотр означает содержать бывшего государственного се­кретаря как действительного тайного советника».

По всей Пермской губернии ни одного тайного со­ветника не имелось. Сам губернатор был статский. Тот­час исчезли со своего поста будочники, прихватив с coбой любителя псалмов, и мальчишки приутихли. А че­рез несколько дней внушительная процессия во главе с самим Гермесом отправилась на квартиру Сперанского приносить извинения. Сперанский встретил их в домаш­нем шлафроке, приветствовал, едва приподнявшись со стула, легким наклонением головы и извинений не при­нял. Баранов, бывший участником этого визита, так о нем впоследствии вспоминал: «Чувство стыда смеша­лось во всех нас с чувством страха...»

Теперь первое чувство было позабыто, но последнее давало временами о себе знать, ибо Сперанский вновь находился в Петербурге у дел. Причем возвращение его в столицу странным образом совпало с опалой Гермеса. И Баранову казалось, что Сперанский его при встрече непременно узнает. И тогда... Память у бывшего госу­дарственного секретаря была преотличная — и на добро, и на зло. В этом, помимо прочего, убеждал такой слу­чай. Уезжая из Перми, Сперанский сказал провожавше­му его отцу Иннокентию: «Буду я счастлив, добрейший отец, будете и вы счастливы!» Никто тогда не придал значения этим словам. Однако скромный инок через че­тыре года стал вдруг настоятелем Псково-Печерского монастыря, а затем получил викарную кафедру в Моск­ве и архиепископство на Волыни.

А Антон Карлович, уезжая, ничего такого никому не сказал. Даже Васильеву. Просто сел в коляску и пока­тил на запад, в родную Курляндию. И пыльное облако с немощеной мостовой устремилось за ним, словно на­смешка над всеми его мечтами и начинаниями, которые с такими людьми, как Булгаков и Баранов, осуществле­ны, конечно, быть не могут.

Обыватели стояли у ворот, глядя вслед отъезжающе­му губернатору. Тревога, обычная при любой перемене власти, лежала на их лицах. Неожиданно, уже у самой заставы, чья-то курица метнулась под колеса его ко­ляски. Кучер не успел придержать лошадей, и бедная несушка, хрипя, поволоклась по улице, затрепыхала смятыми крыльями с кровью на перьях.

«Ну вот, — с грустью, но и не без удовлетворения подумал Антон Карлович. — Сами своей же пользы не понимают...»

Он вытащил из портмоне серебряную полтину, бро-

сил ее к обочине, куда ползла курица. Хотелось все же оставить после себя в народе добрую память.

Блеснув, полтина легла на землю.

«Орел или решка?» — подумал Антон Карлович.

В это время коляска покатила под горку. Мотнулся вдали широкий купол Петропавловского собора, и кон­чился город.

Орел или решка?

Если орел, то все будет у Евлампия Максимовича хорошо в жизни. Если решка — ничего не будет хороше­го... Орел или решка?

XXXIV

Новый губернатор, Кирилл Яковлевич Тюфяев, сво­им возвышением обязан был исключительно собственным достоинствам. Именно эти достоинства и привлекли к нему благосклонное внимание графа Аракчеева. Прибыв, в Пермь накануне столь ответственного события, Ки­рилл Яковлевич не обманул ничьих надежд. Как раз та­кой человек и нужен был губернии в это тревожное время. Он появлялся в присутственных местах внезапно, как Наполеон перед своими неприятелями, и отдавал распоряжения так, что от одного их звучания горохом сыпалась в разные стороны чиновничья мелюзга, уже потом вникая в смысл сказанного.

Кирилл Яковлевич был коренаст, усат и громогласен. В отличие от Антона Карловича, пристрастия имел са­мые определенные. Когда в дворянском собрании жена Булгакова завела с ним разговор о поэзии, губернатор отвечал ей так: «Что поэзия? Сами посудите, сколько важных и государственных слов никак рифмы себе не приищут: геройство, нравственность, мысль. А такое слово, как «превосходительство», ни в ямб, ни в хорей уместиться не может... Нет, сударыня, поэзия — это тол­па слов в пустыне мысли!» Но философию он уважал. А еще больше уважал архитектуру, как искусство поло­жительное. Потому губернский архитектор Свиязев был: им обласкан при первом же представлении. Правда, в полной мере любовь губернатора к архитектуре прояви-

лась позднее, доказательством чему может служить оби­лие зданий, выстроенных в виде начальной буквы фами­лии Кирилла Яковлевича. Однако по многим призна­кам это стало заметно уже после первых его распоря­жений. У Казанской и Сибирской застав воздвиглись кирпичные пирамидки с орлами, а на набережной и в Загородном саду — ротонды в дорическом ордере, укра­шенные императорским вензелем. Кроме того, тракт близ города обсажен был березками в четыре ряда, благодаря чему явилось пермским обывателям подобие бульвара. И деревянные тротуары, которыми пренебрег Антон Карлович, тоже были настелены.

Но всем ведь никогда не угодишь. Всегда найдутся охотники позлословить, не способные сами ни к каким практическим предприятиям. Учитель гимназии Феонов, к примеру, опять сочинил стихи, ясно выдававшие от­сутствие в нем твердых принципов. Действительно — и про одного губернатора написал, и про другого. А они были полная противоположность. Какие уж там прин­ципы!

Стихи между тем были такие:

Ах, губернатор наш Кирилл!

В Перми ты много натворил!

От Егошихи и до Слудки

Настроил тротуары в сутки

Из всех заборов и полов

От обывательских домов.

Воздвиг ротонды, пирамиды,

Ну просто прелесть, что за виды!

Неаполь, Греция и Рим,

Мы знать вас больше не хотим!

Но эти стихи не могли положить тень на все огром­ное значение деятельности Кирилла Яковлевича.

И не положили.

XXXV

При начале сентября государь император Александр Павлович был уже в Оренбурге. Осмотрев различные заведения и казармы, он принял старейшин киргизских, а на другой день сам посетил прикочевавшую под город орду, где поднес подарки ханским женам. На обратном пути в Оренбург киргизы толпой ехали за ним по степи. Выпустив поводья и воздевая руки вверх, они криком

просили аллаха даровать белому царю столько лег жизни на земле, сколько звезд на небе.

Это пожелание было куда как кстати, ибо в послед­нее время здоровье государя оставляло желать лучше­го. Хотя нога, ушибленная копытом жеребца Мармура на смотре в Брест-Литовске, давно зажила, но на той же ноге образовалось впоследствии рожистое воспале­ние.

Лейб-хирург Тарасов придумал для больной ноги особую повязку с травами в виде штиблета, которая на­девалась под сапог. Сапог сшит был тоже особый, отче­го правая нога казалась больше, чем левая.

Воспаление задело лишь верхние покровы и боль­шой опасности не представляло. Но оно тянулось уже несколько месяцев, немало способствуя угнетенному со­стоянию духа государя, равно как и безвременная смерть Софьи Нарышкиной. Однако уже вскоре после оставления приволжских губерний ноге стало лучше. Причину улучшения Тарасов полагал в свежем воздухе, а также в благотворном нервенном возбуждении, вы­званном поездкой. «На войне и в путешествии лишь ду­рак не поправится!» — говорил Тарасов.

На перевале, неподалеку от Миасского завода, госу­дарь осмотрел пласты жернового камня — песчаника, употребляемого на жернова. Тут же зашел разговор о кедрах. «Эти деревья, —сказал сопровождавший кортеж горный чиновник, — сколь горделивы своей вышиной и плодом, столь подвержены падению. Каменистая почва не позволяет им углублять корни, и они исторгаются». — «Да, — отвечал государь. — Но посмотрите, какова пре­мудрость попечительной природы! Кедры сплетаются вер­шинами, и такая подпора награждает слабость корней». Уже садясь в экипаж, он добавил: «И между людьми так же все...»

Это замечание вызвало всеобщий восторг, и секре­тарь путевой канцелярии немедля занес его в дневные записки.

Вскоре разговор зашел о геогнозии. Все вежливо слушали горного чиновника, но когда тот высказал мысль о том, что самовысочайшие горы к рождению ми­нералов неудобны, государь заметил неодобрительно: «А между людьми совсем все не так!»

И это замечание тоже нашло себе место на страни­цах дневных записок.

XXXVI

В одну из непроглядных сентябрьских ночей полтора десятка верховых проехали по кыштымским улицам на юг, в сторону озера Увильды. Возглавлял отряд управ­ляющий Никита Зотов — кряжистый мужчина лет пяти­десяти с густой черно-рыжей бородой, росшей от сере­дины шеи. Рядом с ним ехали двое полицейских служи­телей, затем на маленькой высокозадой кобылке трусил мужик в беличьем треухе. Его длинные ноги в грязных лаптях болтались у кобылки под брюхом. Костистое безбровое лицо мужика выражало суетливую озабочен­ность. Вслед за ним ехали в ряд трое приказчиков, а завершали кавалькаду казаки. Все, кроме мужика, бы­ли при ружьях, а у Зотова торчали за ремнем пистолеты.

Когда выехали за околицу, мужик похлопал свою лошадь по холке и засмеялся тоненько:

— Кобылка добра, по бокам желобья, на спине жердь...

Этим он как бы предлагал себя самого и свою ло­шадь для шуток, могущих скрасить долгую дорогу. Но ему никто не ответил. Ехали молча. Лишь од­нажды приостановили лошадей, когда дорога раздвои­лась, и Зотов, подозвав к себе мужика, вопросительно вскинул голову. Мужик, ни слова не говоря, пустил кобылку направо, по узкой тропе, где пришлось ехать гуськом. Но и тут его вначале оттерли вбок, под еловые лапы, а затем один из казаков придержал коня, пропус­кая мужика вперед себя. Мужику, видно, не доверяли и ни первым, ни последним ехать не давали.

Часа через два тропка иссякла у одной из лесных речушек, которую кони, пофыркивая, медленно перешли вброд. Дальше опять пришлось мужика вперед пустить. Он ехал в темноте уверенно, лишь иногда останавливал лошадь и не столько осматривался кругом, сколько вслушивался в ночные шелесты. Филин заухал непода­леку, и так отчетлив был его крик, так в точности он прокричал, как и положено филину кричать, что Зотов встревожился. Подъехав к мужику, спросил:

— Не сам ли знак подает?

— Спит он, Косолапов-то, — усмехнулся мужик. — И филином кричать не умеет.

— Ну-ну, — жестко проговорил Зотов. — Рассказы­вай!

Мужик забеспокоился:

— Слышь, Никита Михалыч, ты мне верь! Думаешь, почему я его, Косолапова, преж сего не открывал? А боялся. И сам посуди — Раеторгуев-то с чего вдруг помер? Видать, отравили его. У Косолапова верных лю­дей много было!

— Дурак ты, — сказал Зотов.

— То-то и оно, что дурак. И Косолапов так рассуж­дает. Хлебушек у меня брал, у дурака, крупу брал. А что за него со мной контора расплотится, про то не думал. Вот ты пять сот рублев за него положил. Да рази ж хлебушек и крупа того стоили?

— Уж полгода эти деньги обещаны. А ты вчера только явился!