КНЯЗЮ Д. И. ЛОБАНОВУ-РОСТОВСКОМУ

ОТ 3 ФЕВРАЛЯ 1824 ГОДА:

«...Изыскание по изветам Мосцепанова поручено бы­ло советнику губернского правления Васильеву с депу­татами от духовной и горной стороны, и по уличении указанного Мосцепанова в злостной ложи составляемых им жалоб, а также во многих иных преступлениях, он был взят под стражу и ныне содержится в екатерин­бургском остроге, но вскоре будет переведен на губерн­скую гауптвахту, как место более отвечающее его дво­рянскому званию, хотя и запятнанному, а дело его будет передано в пермский уездный суд, где все течение оного дела возьмет под свой присмотр берг-инспектор Булга­ков купно с губернским прокурором Барановым. Что же касается существа этого дела, заключающегося ныне в 1670-ти листах, то из него уже сочиняется экстракт, ко­торый по завершении немедля будет представлен на рассмотрение Вашего Сиятельства...»

ИЗ ПРЕДПИСАНИЯ БЕРГ-ИНСПЕКТОРА БУЛГАКОВА

НАЧАЛЬНИКУ ЕКАТЕРИНБУРГСКОГО УЕЗДНОГО ОСТРОГА

МАЙОРУ НЕЙМАНУ 3-му ОТ 5 ФЕВРАЛЯ 1824 ГОДА:

«...Отставного штабс-капитана Мосцепанова отпра­вить в Пермь, на губернскую гауптвахту не позднее 10 сего февраля в сопровождении двух солдат. Везти его бережно, дабы никакого дурна он себе не учинил, ночью не ехать, рыбы с костями не давать, и правому от него в санях солдату саблю перевешивать на другой бок...»

ОБЪЯСНЕНИЕ, ДАННОЕ В ПЕРМСКОМ УЕЗДНОМ СУДЕ

ДВОРЯНИНОМ МОСЦЕПАНОВЫМ

НА ПРЕДЪЯВЛЕННЫЕ ЕМУ ВОПРОСНЫЕ ПУНКТЫ

ВМЕСТО ОТВЕТА ОТ 26 ФЕВРАЛЯ 1824 ГОДА:

«На сии вопросные пункты объясняюсь.

Когда я подвигнут был тайным вышним воззванием открыть злодеяния, чинимые на Нижнетагильских, г-на тайного советника Демидова, заводах, тогда в Перм­ской губернии самовольно лишили меня покровительст­ва, обещанного законом, без суда и высочайшей конфир­мации, не уважая звания дворянина, всегда охотно жертвовавшего монарху своему на поле чести.

Управители Нижнетагильских заводов обратились со мною, как со злодеем и извергом человеческого рода. Вытащив из дому, ровно бесчувственную колоду, в гла­зах народа влачили меня по улице в одной рубашке и босиком для всеобщего посмеяния, желая устрашить на­род и вместе похвалиться дерзким могуществом своим в глазах людей, которые, полагая меня уже погибшим,

делали фальшивые присяги, ложные показания и отка­зывались от прежних.

Которые же не желали так поступить, тем всякие злодейства учиняли, морили голодом, вместе с семей­ством заковывали в цепи, угрожали солдатством, плеть­ми, разорением, ссылкою в Сибирь. В довершение всего от меня отобрали верного слугу, дабы сим образом уда­лить еще одного свидетеля своих преступлений.

В Нижнетагильских заводах бросили меня в камор­ку с клопами, блохами и прочей нечистью и в баню не пускали, отчего тело мое покрылось вередами и пузы­рями.

Тако же и в екатеринбургском остроге никуда меня не пускали, даже к церкви в день ангела, и в ночи сто­рожа, присев вокруг меня, жгли свечи, а колодники в нечистой посуде смердящими руками варили мне есть. В результате всего потеряно мной здоровье, которое есть первейшее благо жизни, но господа следователи не же­лают освидетельствовать мою болезнь на основании 109 главы Высочайшего Уложения.

Как к величайшему преступнику, приставили ко мне караул из 8-ми человек, и с таким же неприличным караулом водили меня в уездный суд для насмешки и изнурения, между тем как истинные преступники, управ­ляющий Сигов и горный исправник Платонов с братьею, живут в делах под покровительством начальства.

Правительство Пермской губернии мстит мне, что я дело божье прославил, обличив непорядки в нижнета­гильском воспитательном доме, где голодом и нечисто­той морили нещастных младенцев, указав на склонность к корысти управляющего Сигова и горного исправника Платонова, а также уличив их во многих иных преступ­лениях, чинимых бедному народу в Нижнетагильских заводах.

Однако советник губернского правления Васильев, назначенный для расследования сих преступлений, при­слушавшись к клевете, все покрыл, истину переименовал ябедой, а ложь облек одеждою истины.

Но господь защитит меня сильною десницею своею!

Посему до освобождения меня от изнурительного ареста не могу дать здесь, в губернии, требуемых от ме­ня ответов, ибо язва беззакония от Нижнетагильских заводов распространилась уже по многим местам гу­бернии.

Вследствие этого настоятельно прошу отправить ме­ня в Санкт-Петербург для открытия Его Императорско­му Величеству важнейших особенных тайн, которые по важности их могу объявить только перед лицом отца Отечества, Императора нашего Александра Благосло­венного, дышущего благом народов своих».

ИЗ ПИСЬМА ГОРНОГО ИСПРАВНИКА ПЛАТОНОВА

ПЕРМСКОМУ БЕРГ-ИНСПЕКТОРУ БУЛГАКОВУ

ОТ 18 МАЯ 1824 ГОДА:

«...Вследствие долговременного отсутствия отставно­го штабс-капитана Мосцепанова я велел снести пожитки его в чулан, каковой чулан опечатан печатью поручика горной роты Перевозчикова, имеющей образ: сердечко, а на нем венец. Портрет государя императора взят нами в контору, а мебель оставлена в дому, где впредь до выяснения поселен лекарь Неплодов. Часть пожитков Мосцепанова была нами изъята у его слуги, за что по­следний, подвергнувшись штрафованию розгами, отправ­лен в куренную работу, поскольку и в прочем есть чело­век ненадежный, приверженный, кстати сказать, старо­му закону, сиречь гибельному перекрещенскому расколу. Известной вашему превосходительству сожительнице Мосцепанова, вдове учителя Бублейникова, замеченной в проникновении на квартиру ее сожителя и вынесении лакового подноса, писанного ее отцом, живописцем под­носной мастерской Рябовым, указанный поднос был ос­тавлен по слезной мольбе из уважения к человеколю­бию...»

РОСПИСЬ ПОЖИТКАМ ОТСТАВНОГО ШТАБС-КАПИТАНА МОСЦЕПАНОВА, СОСТАВЛЕННАЯ ПОРУЧИКОМ ГОРНОЙ РОТЫ ПЕРЕВОЗЧИКОВЫМ В ПРИСУТСТВИИ УСТАВЩИКА МАТВЕЕВА И ЛЕКАРЯ НЕПЛОДОВА 19 МАЯ 1824 ГОДА:

«Складни святителей обложены медью. Полотенце простого полотна.

Штаны кожаные ветхие.

Евангелие русское, устав артиллерийский, святцы одне.

Подушка пуховая под наволокой китайчатой лазоре­вой.

Перина.

Трость камышовая с набалдашником медным.

Мундир штабс-капитанский ветхой.

Седло немецкое ветхое, два пистолета кухенрейторов- ских, шпага в портупее.

Шляпа шерстяная.

Картуз сукна мясного цвету ветхой.

Одеяло заячье ветхое, одеяло выбойчатое—подбито мехом песцовым.

Халат лазоревой аземской, ветхой.

Тарелок оловянных две, блюдо небольшое одно, дру­гая посуда.

Гребень костяной ветхой.

Трубка.

Две щетки — одна платяная, другая сапожная.

Одне ножницы, оселок старый, клок пестряди. Чаю две плетенки.

Чернильница порцелиновая».

XXXII

Уголовные дела на уральских заводах подлежали ве­дению пермского берг-инспектора. Губернский же про­курор осуществлял надзор за правильностью течения за­веденных дел и содержанием арестантов. Тем не менее подробно их обязанности разграничены не были. Булга­ков занимался всем вообще происходящим на ураль­ских заводах, в том числе и правосудием, а Баранов — всем, касающимся правосудия, в том числе и на заво­дах. Отсюда проистекали порой всякие мелкие разно­гласия. Но они неизменно вскоре оказывались исчерпа­ны, поскольку и Булгаков, и Баранов главным почитали казенный интерес, который без владельческого и упра­вительского тоже удовлетвориться не может.

В деле Мосцепанова они сразу пришли к обоюдному согласию. Дело было ясное, и его следовало окончить скорейшим решением судебных мест. Для этого оно по­ступило из екатеринбургского суда в пермский, а сам Мосцепанов посажен был не в острог, а на гауптвахту. После екатеринбургских строгостей его надеялись умяг­чить такой поблажкой, склонив к признанию вин. Од­нако Мосцепанов никаких вин за собой не признавал и отказывался отвечать в суде на вопросные пункты, об-

виняя в беззаконии не только нижнетагильских управи­телей, но уже все начальство Пермской губернии.

Таким образом, дело приобретало оттенок государ­ственный.

Кроме того, течение дела неожиданно замедлилось отказом протоиерея Капусткина в нем участвовать. Ка- пусткин утверждал, что Мосцепанов выстрелил в него по случайности, преступных намерений не имея. «Так ведь угрожал же он пистолетом!» — настаивал Василь­ев. «Что ж, что угрожал, — отвечал Капусткин. — Мо­жет, он сам в себя выпалить хотел? Нет, я ему не судья. Пакостный он человек, а я свое дело сделал. Бог ему судья...» — «Да как же бог!» — возмущался Васильев. Его такой оборот вовсе не устраивал. И так не сумел он с искусством выполнить губернаторского поручения, принеся Антону Карловичу одни новые беспокойства. Тот уже к нему всякое расположение потерял, в каби­нет для разговоров зазывать перестал и, проходя мимо, брезгливо морщил тонкие ноздри, будто от Васильева несло непотребно.

«Да вот так же, бог!» — невозмутимо отвечал Капу- сткин.

И Баранову он то же говорил без всякого сму­щения.

Из Нижнетагильских заводов, куда снаряжены были двое заседателей екатеринбургского суда, шли в Пермь листы свидетельских показаний, перечеркнутые понизу знаком «зет», и заключения самих заседателей, «зетом» не перечеркнутые. Из них окончательно стало ясно, что все жалобы Мосцепанова суть изветы. Кое-какие незна­чительные непорядки, правда, обнаружились, но их ни­как нельзя было счесть беззакониями в собственном смысле, а лишь отступлениями от закона нравственного, который, как известно, различными людьми различно понимается. «Закон нравственный, — писали заседате­ли, — он, конечно, соблюдаться должен, но и строгость тоже необходима, ибо при отсутствии ее, особливо на уральских заводах, населенных народом дерзким и гра­мотным, нравственность быстро в упадок приходит, и закон нравственный слишком различно начинает пони­маться работными людьми и начальственными лицами, отчего случаются всякие происшествия...»

Вместе с этим письмом прибыла из Екатеринбурга книга под названием «О благородстве и преимуществе женского пола». Просмотрев ее, Булгаков решил, что к делу она не пригодится, и подарил книгу Антону Карло­вичу не без тайного намека на известные всему свету достоинства баронессы Юлии Крюднер.

Горячка, вызванная предписанием министра юсти­ции, вскоре миновалась. Новых бумаг из Петербурга не последовало — видно, у министра другие важные дела появились, а в министерстве внутренних дел прошение Евлампия Максимовича давно уже затерялось. Граф Кочубей пал происками Аракчеева — в переносном, ра­зумеется, смысле. Барон Кампенгаузен безо всяких про­исков упал в самом прямом смысле и разбился. А Ва­силий Сергеевич Ланской к заботам предшественников примерно так относился, как государь император Павел Петрович к начинаниям своей матушки, государыни Ека­терины, — без должного уважения и даже напротив. Что же касается Антона Карловича, то он, успокоившись, даже перестал морщить ноздри при встречах с советни­ком губернского правления Васильевым и про Мосцепанова вообще не спрашивал, полагая дело его уже ре­шенным.

Да и Баранов с Булгаковым оставили это дело течь самым обыденным образом, не выпуская, впрочем, его из-под своего контроля.

Так и тянулся этот год, год от рождества Христова 1824-й, от сотворения мира — 7332-й, от основания Рус­ского государства — 962-й, от введения христианства на Руси — 826-й, от покорения Великой Перми Иоан­ном III — 352-й, от избрания на царство дома Романо­вых— 211-й, от построения первого горного завода — 153-й, от явления Евлампию Максимовичу ангела в па­лисаднике — 1-й.

Наконец 28 мая этого года вынесено было решение пермского уездного суда, согласно которому отставной штабс-капитан Мосцепанов приговаривался к лишению чинов и ссылке в Сибирь на поселение.

Через несколько дней решение направили в прави­тельствующий сенат на конфирмацию, а Евлампия Мак­симовича оставили пока на губернской гауптвахте.

XXXIII

И тут, как гром с ясного неба, обрушилось на губер­нию известие о том, что пределы ее намерен посетить сам государь император Александр Павлович.

Известие это распространилось еще при начале ле­та. А в конце июня повсеместно разослан был от мини­стерства внутренних дел маршрут высокого путешест­вия. Из него доподлинно огласилось, что в августе либо сентябре государь проследует через Пермскую губернию проездом из Оренбурга в Вятку.

Об этом толковали в канцеляриях и на улице, на камских баржах и в горных заводах, супруги в постели, солдаты в караульнях и сидельцы в лавках.

И арестанты на губернской гауптвахте о том же тол­ковали.

«Наши восточные губернии слишком долго были в положении захудалого поместья у богатой барыни, — из уст в уста передавались слова, будто бы сказанные го­сударем.— Но теперь все будет по-другому!»

Многие высказывались в том смысле, что обществен­ное мнение для государственной власти суть топографи­ческая карта для генерала во время войны. А где же лучше оно познается, как не в путешествии?

Еще рассказывали такой случай.

Баловень фортуны, генерал-адъютант Чернышев, не­изменно сопровождавший государя в его многочислен­ных поездках, имел неосторожность обмолвиться в од­ном доме, что ему и путешествия по Европе наскучили, а тут предстоит ехать в Азию. Это довели до сведения государя, после чего Чернышеву посоветовано было ос­таваться в Европе — к величайшему его, конечно, сожа­лению.

«И поделом, — говорили. — Поделом!»

Но одни, как всегда бывает, только говорили, а дру­гие дело делали.

Едва высочайший маршрут за подписью самого Лан­ского был получен, как тут же на громадном простран­стве от зырянской тайги до Мугоджарских отрогов все пришло в движение. Скакали курьеры с ошалелыми ли­цами, суетились полицейские чины, заседали дворянские комитеты. Спешно свежей желтой краской покрывались казенные здания. Майской зеленью обливались обыва­тельские фасады. По грязным улицам тянули тротуары в три плахи. Определялись места обедов и ночлегов. Принимались меры к фейерверкам и иллюминациям, воздвигались арки, закладывались школы и больницы. Были употреблены все способы к поправке Сибирского тракта, езда по которому недаром слыла «реброкруши- тельной». Через Исеть перекинули новый мост, наречен­ный Царским. На казенных заводах Екатеринбургского горного округа всем мастеровым выдали чистые белые запоны со строжайшим наказом не надевать их до при­езда государя. А управляющий Кыштымским заводом Никита Зотов прислал Булгакову письмо. В нем сооб­щалось, что заводское правление и сам Зотов предпри­нимают все усилия к поимке бежавшего Климентия Ко­солапова, который скрывается в лесах близ озера Увильды и намерен лично подать прошение государю импе­ратору при следовании последнего через эти места.