Я аккуратно открыла тетрадку и пододвинула её к старушке:
– Баба Дуся, давайте я проверю, умеете ли вы писать. Распишитесь!
Ведьма опешила.
– Ну, поставьте свою подпись на бумаге, то есть фамилию вашу напишите.
Дряхлеющая с каждой новой секундой ученица, вспотев и хорошенько отхаркавшись, неуверенно взяла в корявые пальцы ручку, повертела её в руках и чуть не поставила на бумаге свою кривую закорючку, но вовремя спохватилась и накарябала жирный крест.
Я посмотрела на этот крест и вздохнула, так как уже знала, что до революции крестом расписывались абсолютно неграмотные люди (в школе учительница рассказывала).
– Так, так, – пробурчала я, вырвала ручку из рук тёмной необразованной женщины, и каллиграфическим почерком вывела…
– Это буква «А».
Дуся удивлённо хмыкнула, один глаз её безумно и азартно заблестел, а второй, покрытый бельмом, почему-то не проявил никаких эмоций. Теперь она выхватила перо из рук светлой образованной девочки, и тремя палками дала понять, что…
– Это буква «А».
Я удовлетворенно кивнула: мол, лиха беда начала. И урок начался!
Долго ли, коротко ли я учила знахарку – и сама не поняла. Но знаю точно: урок шёл до той поры, пока Дуся не поставила на стол пшённую кашу со шкварками и домашний хлеб.
Наевшись, пыхтя и отдуваясь, обе выползли во двор. Присели на скамеечку и стали рассматривать вдаль бегущие облака. Одно облако было похоже на боженьку, а другое на чёрта.
– Бр-р-р! – тряхнула внученька головой и перевела взгляд на аккуратно сложенную поленницу дров, накрытую от дождей куском рубероида.
Потом я поискала глазами сарай с углём. Нашла. Всё было в порядке: уголь внутри, и его много, потому как из маленькой дверки он изредка высыпался наружу и лежал у порога чёрным неприветливым ковриком. Всё как у всех!
– Дуся, – я перевела взгляд на одиноко-живущую хозяйку. – А кто тебе привозит уголь, лес? Кто чурки пилит, дрова колет и уголь в сарай лопатой перекидывает?
Дуся смутилась:
– Как кто? А все. Даже батя твой давеча колол.
– Как так? – не понял ребёнок. – Мы с мамкой ничего об этом не знаем.
«Никак ведьма приворотом берёт себе рабсилу!» – у ужасом подумала я.
Но карга быстро одернула мои недобрые мысли:
– Ишь ты, приворотом! А за три рубля не хочешь?
В голове у школьницы пронеслась целая буря эмоций, и осенила догадка:
– Так вот откуда наши мужики деньги на выпивку берут!
Старуха хмыкнула и отмахнулась:
– Моё дело заплатить.
Я встала с лавки и обиженно отряхнула платье:
– Ну, знаете, бабушка, я, пожалуй, пойду! – и бодрым шагом зашагала к калитке.
– Постой! – замахала мне вслед пожилая женщина. – А я, как бы я зиму лютую без дров пережила, ты обо мне подумала?
Но я о ней не подумала. Не подумала я и о снова забытой у ведьмы «Азбуке», ручке и тетрадке. Распсиховавшись, я маршировала до своей хаты, считая всех одиноких баб и бабушек в селе, в городе, стране, тщетно пытаясь вычислить процент спившихся из-за них мужчин.
А в небе хитро щурилось облачко-чёрт, и почему-то недовольно потряхивало седой бородкой облако-бог:
– Эне-бене, барабу, лезет рыжий черт в трубу, а повсюду рай, рай! Сиди дома, не гуляй, не то демон у ворот на суд божий позовёт.
Наступило лето. Школьники всецело растворились в жаркой поре каникул. Толян с головой окунулся в авиамоделирование: что-то с мальчишками они там клеили, вроде, самолетики и запускали их на футбольном поле, тем самым немало раздражая другую социальную прослойку детей – футболистов. Девчонки же собирались кучками на школьном дворе, а там чертили мелом на деревянных дорожках разнообразные фигуры и прыгали, скакали по ним до изнеможения.
А я занималась тем же, чем и все девочки, но по понедельникам (в неприемный день) повадилась ходить к бабе Дусе. Я научила ведьму читать и писать, а та в награду за нелёгкий труд, обучила внучку гадать на картах Таро и разбираться в лечебных травах.
Нет, конечно, не всё так было просто. Бабка долго вымаливала волшебный самовар в обмен за тайные знания. Нет, она просто издевалась надо мной, ведь историю про мой самовар знал весь поселок. Спасибо родственничкам за это!
Но однажды я пришла к яге с самоварными красками и красочно разукрасила её чайник. И карга растаяла. Она тягала меня по лесу и учила не только рвать травы, но и слушать о чём поёт лес, разговоры животных, шёпот злых и добрых духов, и даже читать мысли людей.
Угадывать мысли оказалось не так уж сложно. Надо было просто приучить своё тело чувствовать тонкоматериальный мир. И детям научиться этому было гораздо проще, чем взрослым. У меня получилось! Теперь я точно знала, что Анатолий меня… Не любит! Он просто со мной дружит. Ну тогда и я тоже просто с ним дружу – решила я. А Дуся радовалась! Зачем ей «он и она»? Ей нужна была преемница, молодая одинокая ведьма.
Но Инна и Толик всё равно гуляли вместе. И никто в поселке даже и не догадывался, чем ещё занимается юная невеста. Эти тайные походы к ведмачке во что-то должно было вылиться. И вылилось сие неожиданно – я научилась слушать свой самовар. Это было так удивительно: медный друг стоял у деда с бабкой, а деточка читала его мысли. Самовар рассказывал хозяйке разные сказки. И где бы я ни была, я слышала эти истории. Они мучили меня днём и ночью, пока не догадалась пожаловаться Дуське. Та как услышала стенания подруги, так страшно разозлилась:
– Тебя, зараза такая, пошто грамоте государство обучило?
– Как пошто?
– А по то! Бери перо, бумагу и записывай свои сказки!
Ну что ж, внучка и села записывать былички злого самоварного духа Карачуна. И меня отпустило. Зато я перестала гулять с женихом. А он бил и бил меня горошинами мыслей прямо в темя:
– Инна! Инна! Инна! Выходи!
А Валентина Николаевна через забор пыталась дотянуться до ухажёра мокрой тряпкой:
– Вали отсель! Занята она, сочинение пишет.
Надо сказать, мама была против ранних половых влечений и поэтому дико радовалась тому, что дочка занялась наконец каким-то другим делом. Толик же печальный уходил к пацанам – жечь костры на берегу моря и купаться.
Я всё лето сочиняла стихи и прозу. Вот одна из моих сказочек:
Жил-был медведь,
не умел медведь реветь,
ну, совсем не умел,
может, ягод волчьих съел,
иль сожрал в селе народ,
в общем, мишка не ревёт.
Что же делать, как же быть?
Надо к знахарю сходить.
Пришёл к лекарю медведь:
«Не могу больше реветь!»
Долго думал старый вед:
«Научу тебя реветь!
Заберись-ка на сосну
и спугни злую осу».
Вот полез медведь на ёлку,
напугал веселую пчелку,
а за нею рой, рой:
«Рот пошире открой!»
Открыл косолапый рот,
ждёт, ничего не поймёт.
А пчёлы ему в глотку!
Жалят хлеще водки.
И заревел медведко!
Свалился с толстой ветки.
Ух! Зато здоров
без всяких докторов.
Мои сказки пользовались очень большим уважением у Антонины Марковны. Их даже начали печатать в районной газете «Красное знамя» под псевдонимом «Девочка с Сахалина» (учительница начальных классов подсуетилась). Правда, этот стишок про пчёл и медведя был единственным, который не опубликовали. Главный редактор попросил сказочницу заменить слово «водка» на что-нибудь более лояльное к светлому социалистическому строю, но поэтесса покрутив в уме так и эдак, ничего взамен обжигающей гадости не нашла. Бр-р-р!
Ну и ладно. Зато вся родня гордилось нашей Инкой и с нетерпением ждало каждый новый выпуск газеты. А Толян ходил мрачнее тучи:
– Она станет знаменитой и бросит меня! – стонал пацан.
А Инна и правда зазвездилась, она перестала прислушиваться к мыслям и советам кого бы то ни было, и писала, писала, писала. Её произведения становились с каждым днём всё взрослее, острее и саркастичнее, как будто это писал не ребёнок, а сам великий и ужасный злой дух Карачун водил детской нежной рукой.
К концу лета Инна стала выдавать на-гора совсем уж недобрые вирши, где побеждали тёмные силы, и весь мир горел огнём. Главный редактор стал всё чаще и чаще задумываться:
– А не пора ли мне свернуть проект?
– Как же вернуть эту дуру к нормальной жизни? – ломал голову Анатолий.
– Как заставить девчонку снова шнырять ко мне по выходным? – гадала на картах баба Дуся, уже сто раз пожалев, что своим гнилым языком и сбила с панталыку девчонку.
И вот однажды, когда Толян шёл из леса домой с корзинкой, полной белых грибов, на его плечо опустилась костлявая старушечья ладошка…
Парнишка оторопел и чуть было не надул от страха, но его выручили грибы: корзинка выпрыгнула из рук и покатилась, забрав весь детский ужас с собой. Толик медленно повернул голову и с облегчением выдохнул:
– Баба Дуся, вы так без сердца человека оставите! – он тоже не боялся ведьмы, в отличие от других пацанов.
– Ишь ты, выискался тут человек, от горшка два вершка!
Толик обиделся и кинулся подбирать заблудившиеся в траве грибы.
– Да ты это, погоди, не обижайся, – смилостивилась старуха. – Хочешь Инку себе вернуть?
– Хочу! – оживился мальчишка.
– Тогда слухай сюда. Психоз твоя девка от самоварища подхватила.
– От какого самоварища? – не понял Толик.
– А от такого, – ведьма сделала заговорщическое лицо. – От того, который у её деда с бабкой стоит.
– Да ты чё, баб Дусь!
– Ничё. А ты знаешь, как твоей красавице ейный самовар достался?
– Ну знаю, вроде как ей его дед Карачун подарил.
– Вот-вот, злой бог зимы и холода, дух лютых морозов. Он кусочек разума своего гадкого в тот самовар запустил и девке мозги как хочет, так и ворочает!
– Вот те на! – присел на корточки Толик. – И что делать-то теперь?
– А то, надо тебе ту медную посудину у стариков выкрасть и ко мне в дом для обряда отворотного принесть. А потом обратно им снесешь.
Толик почесал затылок:
– А если дед с бабкой обнаружат пропажу?
– Ну и пущай, вернёшь в тот же день. Скажешь, что чай пил у кострища, а тоску по невестушке баранками закусывал.
Малец согласился:
– Ну, это да, ладно, ладно, по рукам!
– Так притащишь до меня беду пузатую?
У Толика не было выбора: девка сходила с ума, а её мамка только и делала, что радовалась. А чему радовалась – непонятно. И её бабка с дедом тоже радовались. Те-то знамо чему: внучка им каждый вечер свои писаные труды читала да чай из расписного самовара пила.
В эту ночь Толян плохо спал: ворочался, мучился, обдумывал воровской план. А ещё его терзала совесть, звала на подвиги отвага, и даже злыдень дядька Карачун прикинулся доброй матушкой, да всё пел, пел и пел ему свои колыбельные песни:
– Спи, сынок, да не злись на Луну. Как вернусь, я тебе снега принесу, и весёлую, весёлую пургу. Моя кроха, не твоя это беда, что весь мир давно сошёл с ума.
Вынести самовар из избы предков невесты оказалось совсем не сложно. Нужно было лишь дождаться, когда бабушка уйдет в магазин. А дед чем бы ни занимался, только бы не жрал и не гонял чаи, так как все его телодвижения уже давным-давно предсказуемы: либо он в лесу или у моря с бреднем, либо на заднем дворе по хозяйству возится. Так что парадный двор почти всегда пуст, только если бабушка там в цветнике не ковыряется.
Вот дождался Толик благоприятных для себя обстоятельств и быстро прошмыгнул в хату. Он знал: входная дверь никогда не запирается, и лишь в крайних случаях на неё просто вешается замок, но не запирается на ключ, потому как в любой момент могли прийти внучка, невестка или сын.
Молодой воришка пробрался на кухню, схватил со стола огромный самовар и был таков: выбежал он на крылечко, на дорожку, за калитку, на дорогу и в кусты. А в кустах слил из пузатого всю воду и понёс его на холм к дому ведьмы Дуси. Нести даже пустой самовар было тяжко, и Толик просто-напросто его поволок:
– Да что ему будет, жестянке!
Вон и Дуськин дом. Немного отдышавшись и заглянув в щель зелёного забора, мальчик открыл калитку и потянул самоварище к порогу.
– Бум-бум-бум! – стучал металл по крыльцу.
– Тук-тук-тук! – ломился Толик в двери кулаками.
Никто не открывал. Открыл сам. Вошёл. А так как сегодня была среда – приемный день (о чём малец забыл), то в прихожей сидели посетители. Один. Дедок-ходок с больными суставами. Дед вытаращил зенки на расписную посудину и даже хотел было вскочить с лавки, чтоб помочь земляку затащить её внутрь, но тут у него сильно заныли колени и он остался на месте, растирая больные места ладонями и завистливо поглядывая на цветастый антиквариат. Толик справился сам, поставил заговоренного недруга на пол и тоже уселся на лавку.
– Чего болит, сынок? – участливо спросил дедок-ходок.
Парнишка смутился:
– Да так… понос напал. Уже какую неделю мучает.
– О, друг, да у тебя дизентерия, тебе в инфекционное отделение надо бы, а не сюды.
– Сюда мне надо, – нахмурился Толик и подвинулся поближе к уху деда. – У меня ещё и это… муки любовные. Подозрение есть, что девка приворотом меня взяла.
Реакция дедка оказалась неожиданной, он вдруг взбеленился и заорал:
– Ну что ты несёшь, знаю я вашего брата! Токо-токо писюны у сопляков отрастут, так и просятся в бой. А твоя мать, поди не знает, что ты самовар из дома стырил. Нашёл чем со знахаркой расплачиваться! Щас милицию позову.
Толик насупился и покосился на стариковские ноги:
– Ага, беги в ментуру, беги!
Ходок тоже покосился на свои ноющие колени. Понял, что молодой «шпингалет» быстрей до своей хаты с самоваром доскачет, чем он до поселкового участкового. И успокоился.