– Скрип-скрип! – сказала дверь, отделяющая прихожую от приемного салона и выпустила из когтей бабы Дуси незнакомую (видимо, городскую) тётку в алом платке на голове, на котором были нарисованы серп и молот. Ходок подскочил, как резвый конь, и быстро прошмыгнул внутрь:
– Моя очередь!
Тётка пропыхтела к выходу, чуть было не споткнувшись о самовар, искоса глянула на мальчишку и перекрестившись, открыла входную дверь. А когда она исчезла, и от неё остался лишь запах чабреца и полыни, мальчонка задумался о её необычном головном уборе:
– А не украла ли она эту тряпку из пионерской комнаты?
Дедок-ходок выполз от бабы Дуси, кряхтя и шамкая сухими губами о том, что ему уже ничего не поможет:
– Окромя могильной плиты.
– Размечтался! – подумал Толян. – Деревянный крест тебе поставят и хватит с тебя.
Ходок хотел было прихватить красочный самовар с собой, но вдруг, как будто из ниоткуда возникшая ведьма погрозила ему костлявым пальцем. Она подняла посудину с пола, моргнула сидящему на лавке Толяну и понесла самовар на кухню, поставила на стол и невольно залюбовалась:
– Хорош стервец, ну хорош!
И обряд начался. Баба Дуся брызгала на самовар какой-то жидкостью, катала по его глянцевой поверхности варёными яйцами, окуривала травами, читала проклятья, шептала молитвы, заговоры и даже плясала перед ним. А потом довольная и уставшая плюхнулась на стул:
– Всё.
Но ничего не происходило. Самовар не треснул, не покачнулся, не упал, из него даже не вышел пар в образе бога Карачуна.
– Как всё? – удивился Толик.
– Всё, – подтвердила знахарка.
– И эта штука больше не волшебная?
– Абсолютно, – выдохнула Дуся. – Забирай и вали отсюда.
Толик осторожно приблизился к вусмерть обкуренному медному друже, осмотрел его со всех сторон и прикоснулся пальцем к цветочку на боку. И снова ничего не произошло.
– Опосля наиграешься, – раздраженно буркнула ведьма. – Забирай и дуй отсель!
Парнишка схватил пузатого друга и выскочил во двор.
– Скрип-скрип, – сказала входная дверь. – Прощай навеки, космонавт!
Анатолий испуганно оглянулся, чертыхнулся, опустил самовар на дорожку и медленно пошёл вон, волоча его за собой.
Приблизившись к дому предков своей подружки, малец нос к носу столкнулся с дедом, который бежал к избе своей внучки и орал:
– Украла, опять украла, воровка, засажу!
Но не добежал, споткнулся о Толяна, упал, увидел свой самовар в пыли и чуть не задохнулся от злости. Мальчик же поставил чаегонный аппарат на дорогу рядом с захлебывающемся в слюне стариком, развернулся и пошёл к прямо к морю – подумать о своём будущем, о кораблях космических и морских, об Инне и о жизни вообще.
Дед хотел было встать, поматериться от души, надавать воришке пендалей и сдать его в милицию, но не смог. Он так и сидел на дороге, махая руками, возмущенно мыча и глядя в спину удаляющегося Толяна.
Непонятно, чем бы закончилось такое сидение дедушки на проезжей части. Может быть, его б сбил грузовик, а самовар расплющил в лепёшку. Но из калитки вовремя выбежала бабушка и, причитая да охая, подняла супруга. А тот схватил самовар в охапку, оттолкнул супругу и засеменил в родную хату:
– Нет, ты это видела? Нам в зятья вор достался!
– Не мели ерунду!
Но дед не унимался:
– Прибери меня бог до ихней свадьбы!
Бабулька испуганно посмотрела на мужа:
– Совсем рехнулся, старый, со своим самоваром.
Ближе к вечеру бабушка поняла из рассказов полоумного старика, что самовар украл Толик, и больно ударила дедка скалкой по голове:
– Чего напал на пострелёнка? Ну, попил жених чай у костра, тоску по невестушке баранками закусывал. Вернул же посуду? Вернул.
Прошло буквально несколько дней, и я перестала писать свои ужастики. То ли отворот самовара помог, а то ли от того, что газета напрочь отказалась принимать мою писанину. Да и никто, кроме моих родных деда с бабкой, уже не хотели слушать Инкины сказки.
Лето подходило к концу. Вовсю шёл сбор урожая, а также грибов, ягод. Опять же, рыбная путина начиналась… Баба Дуся сушила на зиму лечебные травы, а я ей помогала, но уже не тайно, а явно. По деревне же пошёл слух, что ведьма завела себе ученицу.
Инкины родители, как ни странно, легко отнеслись к этой новости.
– Лишние знания дитю не помеха! – рассудили они.
А вот у деда ум за разум еще больше зашел, как он услыхал злющую новость. Выдрал он куст репейника прямо с корнями и бегом родную внучку от Дуськи отвораживать. Прибежал, понюхал пару раз зелёный забор ведьмы, отворил калитку, а там картина маслом: во дворе на веревках разные травки развешаны – отдыхают, а сама карга вместе с Инкой и Толиком сидят на ступеньках дома, воркуют, едят вяленую рыбку, запивают квасом. И мирно так вокруг, хорошо!
У деда репей в руках сразу поник и обратно в огород запросился. Плюнул старик, развернулся и домой побрел.
– А я тебе говорила, – сказала ему дома супруга. – Не тронь внучку! Кто ж тебя болезного задарма выходит, окромя неё?
– Хто, хто! Зятек будущий вылечит, ежели чего.
Бабка снова ничего не поняла.
– Толик, жених Инкин тоже к ведьме, гадёныш, бегает!
– Вот те на! Может, мы чего не знаем, может, у знахарки уже вся местная школота обучается?
– Не, не приметил. Только наши вдвоём сидели.
– Слышь, дед, а ведь совсем пропал пацан!
– Пропал. Ведьмака нам ещё не хватало.
– Да я не о том. Охота мне на свадьбе погулять. Не пора ли сватов звать?
– Да ты что, старая, они же дети!
– Дети. Но пока эти дети подрастут, мы сдохнем.
– Сдохнем, – согласился дед, пощупал лысую бородёнку и крякнул. – Свадьба хорошо, свадьба – дело хорошее. Ай! Ставь, мать, бражку в бидоне, самогон гнать будем. А я к сватам!
Дед подскочил и побежал искать сватов. А бабка поволокла во двор бидон, чтобы его отмыть.
– Дин-дон, дин-дон, дин-дон! – звенел бидон.
А тучи плакали и звали деда с бабкой на небо. А куда ещё дураков девать? Только в небушко, только к облакам. Ведь умных в землю ложат. Или кладут? Неважно!
Каргаполовы дружили с Зубковыми, Зубковы дружили с Бургановыми, а в итоге, всем трем семьям пришлось дружить вместе. И у каждой семьи были дети 1970 года рождения. У Каргаполовых – Толик, у Зубковых – Инка, а у Бургановых – Ирка. В гости друг к другу эти семьи ходили чуть ли ни каждый день и с детьми. Дети играли, играли и засыпали. А когда нужно было идти домой (где-то в 12 ночи), двух отпрысков будили и сонными волокли домой. А хозяева дома провожали гостей. Дойдя до дома гостей, укладывали ребенка спать и шли провожать следующих гостей. Укладывали второго ребёнка и шли провожать хозяев, а потом снова гостей. И так ходили туда-сюда до трёх часов ночи. Моцион типа того, ага.
– А ведь завтра на работу.
– Не беда! Молодые ещё.
– Отоспимся на том свете.
Ну спите спокойно, мои родные.
– Да нет уж, Инна, не видишь, мы всё ходим и ходим по нашим любимым улочкам туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда…
Каргаполовы и Бургановы жили в благоустроенных домах – пятиэтажках. Поэтому у них со временем появились телефоны. Когда они хотели идти друг другу в гости, то звонили и предупреждали. А в нашем частном секторе телефония, как государственная данность, отсутствовала. К нам гости ходили нахрапом, ну мы к ним так же. Уходя от нас, они говорили:
– Прощевайте, Зубковы! Ну а ежели чего, то звоните.
– Куда звонить? – всплескивала руками моя мамка. – В таз что ли стучать?
– Во-во, в тазик нам и звоните, придём!
Я смертельно завидовала тем, у кого есть телефон.
– Все люди как люди, звонят в трубку! А мы, видите ли, в тазик.
Такая несправедливость меня очень сильно угнетала. Правда-правда! До сих пор угнетенная хожу. В тазик мне звоните. Понятно? Непременно отвечу:
– Алле, тетя Инна у аппарата…
От моего дома до школы 3 км. Пешком идти проблематично, дорога у нас узкая, частенько и грязь по колено, а тротуар деревянный, скрипучий, да и не на всех участках он есть. Вдоль грунтовой дороги тянется железнодорожная узкоколейка: паровозик возит уголь от шахты до берега (то есть до пирса, а там его на теплоходы и тю-тю… в Японию или ещё куда подальше).
Обычно я ходила по Ж/Д линии: по обочинам шпал сухо и от паровоза есть куда уклониться. Все так ходили. Но ездил по поселку и автобус. Правда, денег на него часто не было: зайдёшь в кулинарию, потратишь всю мелочь на пирожки, чебуреки или пирожные и прёшь довольная домой, пешкодралом! А автобус – это вообще проблема! То аж до самой шахты уедешь (ещё плюс 3 км от моего дома) интересно же по окрестностям комбината полазить! То портфель в авто забудешь, ждешь его потом полчаса, чтобы вернуть свои учебные принадлежности. В общем, пешком проще, чем стоять на остановках, ждать рейсового долго-долго и ехать в давке.
А вот сегодня черт дернул меня залезть в это чудовище и натерпеться там всякого:
– Вон, погляди как дочка у Зубчихи подросла. Ой, да конопатая какая, вся в Ваньку пошла!
– Ну да, а кажется будто вчера она вместе с женихом Каргаполом траву на поле поджигала. Помните, тогда электрический столб чуть не сгорел!
– Помним, помним! Их мамашам надо было жопы тогда ещё поотрывать, чтоб не сидели, не жрали, а за детьми приглядывали покрепче!
– Ага, вон стоит теперича их малолетний ублюдок, ишь, зенки выпучила, смотрит…
А я стою и вспоминаю как в шестилетнем возрасте Толик потянул меня в очередной раз проказить.
– Но я же спички даже в руках не держала, – пытаюсь что-то промямлить в своё оправдание.
– Иди, иди, соучастница, твоя остановка, вылезай.
Чертыхаясь, выхожу и обещаю самой себе уехать из Мгачи навсегда-навсегда: «Чтобы прошлое больше никогда не слепило в мои чистые, незамутненные грешками глаза.»
А я в автобусах скучаю,
ведь шофер не нальёт мне чаю
и место свое не уступит.
Он взгляд напряженный потупит,
когда я спрошу его: – Знаешь,
никогда ведь не угадаешь,
когда гаишник умелый
помашет тебе черно-белым
и пригласит поздороваться,
чай попить, постоловаться.
Мне скучно с тобой, водитель,
ты не руководитель,
не президент, не бог.
Слышишь, мотор заглох,
приходится выходить:
– Может, пойдём чай пить
и разговаривать по душам
о грибах, рыбалке… Я дам
тебе номер своего телефона.
Звони в рай, ответит Зубкова.
Это как раз из той серии, когда родители гостили друг у друга и делились последними поселковыми сплетнями. А пока взрослые ужинали, мне и Толяну разрешалось гулять где угодно до часу ночи. А наевшись, предки приступали к поискам детей с фонариками:
– Толик! Инка!
И находили. Обычно мы гуляли за лесопилкой в лесу у речки – любимое место Толяна. И не случилось же с нами никогда и ничего! Только ноги мокрые… Ай и ладно. А если забредут в какой амбар или в контору, и их сторож шуганет, так то не страшно. А на лесопилке даже сторожа не было. Залезешь внутрь через дырки и гуляй себе по опилкам, по ножам да по ленте.
А днём я с отцом за этими опилками ходила. С собой два мешка, тележка (или санки) и стоим, мешки держим, пока из жерла в них опилки сыпятся, которые очень нужны нашим свиньям: они на них живут и из них нам навоз делают. И ведь не проболталась я ни разу, что с дружком по вечерам через пилы да ножы протискиваемся, и гуляем по деревянному коридору, приводя своей смелостью в ужас Лесопильного духа.
– Пап, а зачем наш лес всё пилят и пилят?
– Ты хотела сказать: рубят?
– Ну рубят, а потом пилят.
– Вот в том-то и разница! Для нужд посёлка пилят совсем немного. А на Востоке и у берега моря видела целые горы бревен? Так вот, их укладывают на корабли и увозят.
– Куда?
– За границу. Всё им мало, сволочи! Сосут и сосут, сосут и сосут…
– Что сосут, папочка?
– Кровь нашу сосут! Видишь, твой отец совсем обескровил?
Я подозрительно приглядываюсь к румяным щекам отца и понимаю, что ничего не понимаю.
– Пап, а у лесопилки есть Лесопильный дух?
Ивану Вавиловичу не до этого, он совсем уже раскраснелся и обкладывает трехэтажной руганью загадочную заграницу Японию, Брежнева и весь белый свет заодно. Вздыхаю и без него обдумываю образ Лесопильного духа: «Может, у него и жена есть – Лесопильниха. Наверное, они добрые, ведь даже ночью нас с Толяном не пугают, а сидят себе тихонечко и пилят, пилят, пилят…»
Всю страну распилили уже нахрен!
Толик как затащит меня в лес, так там обязательно построит шалаш и рядом разведёт костёр, а мне приходится ему помогать.
– Ну как тебе наш шалаш? – спрашивает он.
Пожимаю плечами, не скажу же я, что мне больше нравится есть ягоду прямо с куста, чем заниматься домо-обустройством:
– Нормальный такой шалаш, а мы будем играть в семью, суп из мамонта варить?
– Не-а, я никогда не женюсь, капитаном хочу стать! – дружок берет меня за руку и уводит подальше от жилища, в болотистый овраг – кушать ягодку маховку.
«Черт лесной, как будто мысли мои прочитал!» – бурчу про себя, ковыляя за шустрым пацаном.
Если вы никогда не пробовали маховку, то ничего не потеряли, она растёт редкими, одинокими, почти лысыми невысокими кустиками, с рифлеными листочками, как у клёна, сама красненькая, покрыта маленькими усиками – мхом, а внутри жидкая. Наверное, вымирающий эндемик Сахалина, её даже в энциклопедии не найти.
Маленькая маховка весело лопается на языке, я спрашиваю у Толяна:
– Коль ты хочешь стать капитаном, то почему всё время гуляешь по лесу, а не по морю?